Ничейная земля: любить вопреки

Затянув последний узелок, подпаливаю конец ленточки, чтобы та не рассыпалась, а после восторженно рассматриваю получившийся оранжевый браслет. Это уже второй по счёту — первый болтается на моей руке, а этот предназначен для кукушонка. Кто-то стучится в дверь, и я, улыбнувшись, встаю из-за стола и направляюсь к выходу из рабочего кабинета. Открываю и вижу на пороге взволнованно-радостную Хейли, лицо которой озаряет яркая улыбка. — Представляешь, они уже научились слова писать без ошибок! — счастливо произносит она, влетая в кабинет. Закрываю за ней дверь и поворачиваюсь к кукушонку. От её радостного вида становится легко на душе, и я искренне улыбаюсь. — Ну, не все, конечно, — уже менее восторженно добавляет она. — Кукушонок, всё ещё впереди! — подбадриваю, подходя к ней ближе. — Обучать детей письму и вообще чему-либо непросто, а у тебя уже во второй день есть прогресс! — кладу руки на её плечи и заглядываю в серые, горящие энтузиазмом глаза. — Ты большая молодец! Уже вносишь вклад в будущее поколение, понимаешь? Мир становится лучше именно благодаря таким людям, как ты. — И как ты, — добавляет она, широко улыбаясь. — Спасибо, Герда. Сначала было немного волнительно проводить так называемый урок, но потом я увидела интерес в глазах детей и… тогда стало проще, — делится она своими впечатлениями, и я внимательно её слушаю, кивая. — Это по-своему тяжело, но мне пока нравится этим заниматься. Я чувствую, что делаю хорошее дело, и на душе становится легче. Ты меня понимаешь? — Да, кукушонок, понимаю. У самой так же, — выпрямляюсь, убирая руки с её плеч. — Добро делать не так уж и сложно, главное, понимать, что твои поступки действительно хорошие и несущие пользу обществу. Кстати! — резко восклицаю, подняв указательный палец. — У меня для тебя кое-что есть. Подхожу к столу и беру оранжевый браслет. На всякий случай окидываю его внимательным взглядом, а затем разворачиваюсь к Хейли и показываю его ей. У той загораются глаза, и она подходит ближе. Беру её руку и надеваю браслет на тонкое запястье. — Тебе нравится? — спрашиваю с небольшим волнением, отчего-то боясь услышать отрицательный ответ. — Да, — честно отвечает кукушонок, рассматривая браслет на своём запястье. — Он такой яркий! Будет поднимать мне настроение. — А у меня такой же, — закатываю рукав аквамаринового свитера на левой руке и показываю кукушонку. На моём запястье красуется идентичный ярко-оранжевый браслет. — Я сделала нам парные. — Это же так круто! — восклицает она и подносит свою руку ближе к моей, смотря уже на оба браслета. — Мы теперь как сестрёнки! — Будем вспоминать друг о друге даже на расстоянии, — киваю, убирая руку и опуская рукав свитера. — Ну, допустим, когда я отлучаюсь по делам… или ты занимаешься чем-то своим. Я об этом, — на всякий случай поясняю: а то вдруг подумает, что собираюсь её вышвырнуть из отеля! — Я поняла, — усмехается она. — Кстати, о расстоянии, — она вмиг становится серьёзной. — Можно я отлучусь ненадолго в теплицы? Просто я захотела чай с мятой, он меня успокаивает, а мяты у нас в отеле не оказалось, но мне сказали, что она растёт в теплице. В той, что ближе всех к отелю. Можно? — Кукушонок, у меня есть специально отведённые для этого люди… — Зачем их напрягать по каждому пустяку? Я и сама могу собрать мяту, — настаивает она на своём. — Да и теплица недалеко. И охрана там есть, ведь так? — Да, охрана есть… — растерянно бормочу. — Но одну я тебя точно не пущу! Виктор сейчас осматривает территории… Давай скажу Марку, чтобы он тебя сопроводил. Ему я доверяю. — Ура, спасибо! — радостно восклицает она и крепко меня обнимает. Прижимаю её к себе, проводя рукой по огненно-рыжим волосам. — Только будь осторожнее, мало ли что, — умоляюще прошу я. — И надолго там не задерживайся. Эту теплицу ещё никто не трогал, но лучше не рисковать. — Хорошо-хорошо, — не разрывая объятий, она смотрит на меня. — Я буду осторожна.

***

Проходит третий час, как Хейли ушла в теплицы. Солнце близится к горизонту. Уголок глаза нервно дёргается. Собираю волосы в хвост. В голове поселяются ужасные мысли, от которых пытаюсь отмахнуться, но всё без толку. Что, если что-то случилось? Вдруг кто-то разобрался с Марком и похитил кукушонка? А теперь пытает её, причиняет боль? Угрожает? Шантажирует? Делает с ней грязные вещи? А она даже не может позвать на помощь… Не выдерживаю этих отвратительных предположений и выхожу из своего номера. Молниеносно спускаюсь по лестнице и вырываюсь на нулевой этаж, ускоряя шаг и едва ли не переходя на бег. На выходе из отеля сталкиваюсь с Виктором. — В теплицы! Нам нужно в теплицы! — хватаюсь за его синий жилет дрожащими пальцами. — Скорее же! — тяну его за собой и выхожу из отеля. — Герда, что случилось? — настороженно спрашивает Виктор, однако я ничего не отвечаю, пытаясь совладать с разрастающейся паникой. — Герда? — В теплицы… — бормочу, ускоряя шаг. — Нам нужно в теплицы… Не знаю, спрашивает ли Виктор что-либо ещё — не замечаю ничего вокруг, кроме пути, ведущему к самой ближайшей теплице. Покидаю пределы отеля и поворачиваю сразу же направо. Здесь недалеко. Можно запросто дойти пешком. Опускаю взгляд под ноги, пытаясь рассмотреть чьи-нибудь следы, но их незаметно. Когда теплица появляется в поле моего зрения, срываюсь на бег. В мыслях пульсирует лишь одно слово. Кукушонок. С ней непременно всё хорошо. Она просто залюбовалась теплицами. Всё в порядке. Ничего плохого не случилось. Ничего плохого не может произойти! Просто не может, чёрт возьми! Останавливаюсь недалеко от входа в теплицу. Огоньки внутри горят. Но… как-то здесь пусто. Почему нет охраны? Куда она подевалась? Нет-нет-нет… это просто совпадение такое… шутка, розыгрыш… Сердце в панике колотится, намереваясь выпрыгнуть из горла, и я сглатываю ком и сдвигаюсь с места. Дрожащей рукой открываю дверь теплицы. Осторожно захожу внутрь. Медленно осматриваю каждый дюйм, пока взглядом не натыкаюсь на чью-то торчащую руку. Дыхание перехватывает, и я быстро оказываюсь рядом, заглядывая за угол — это охранник. Мёртвый. С перерезанным горлом и распахнутыми в ужасе глазами. Застываю на месте, не в силах отвести взгляд от успевшей потемнеть крови. С большими усилиями заставляю себя поднести руку к лицу умершего и закрыть ему веки. Отворачиваюсь, испуганно сглатывая, и через мгновение замечаю тёмные следы крови, тянущиеся к выходу из теплицы. Словно кого-то тащили. Сердце пропускает удар. Мне требуется время, чтобы подняться на ноги. Только сейчас понимаю, что дверь на выход приоткрыта. Толкаю её, распахивая, и взглядом следую по тёмным пятнам на траве: они ведут не в следующую теплицу, а куда-то дальше. Осторожно ступаю вперёд, смотря ровно под ноги, и покидаю теплицу. Каждый стук сердца словно удар изнутри, сбивающий дыхание. В ушах раздаётся тихонький звон. Маленькими шажками иду по кровавым следам, в то время как мысли со скоростью урагана проносятся в голове. Я найду труп. Животных здесь нет. Кровь может быть только от человека. Но, возможно, кто-то просто ранен. Следы длинные. Кто-то полз. Или кого-то тащили. — Поймал, — меня резко хватают сзади и приставляют к подбородку что-то холодное. Запоздало понимаю, что это пистолет. — Как думаешь, Пингвин будет рад, если я принесу ему твою блондинистую голову? Мужской противный голос раздаётся прямо рядом с ухом. Его дыхание на собственной щеке ощущается так мерзко, что я зажмуриваюсь, едва ли не начиная плакать: ещё не успела отстраниться от паники и волнения за кукушонка, как меня кто-то хватает, да так грубо, что слышу хруст собственного плеча — свободную от пистолета руку этот некто перекинул мне через шею; не пристрелит, так задушит. — А если я ему принесу твою? — раздаётся откуда-то сзади голос Виктора. Распахиваю глаза и выдыхаю от радости: совсем позабыла, что привела его сюда. — Лучше уйди, Зсасз. У них начинается словесная перепалка, однако я совершенно не обращаю на неё внимания, вместо этого опуская взгляд на землю и следуя крови. Тёмные пятна ведут всё дальше, к кустам, которые растут вдоль забора, огораживающего теплицы. Конечности холодеют, а в висках с жаром пульсирует ужас: из-под тёмных листьев чернеет лужа крови. И виднеется рука… с оранжевым браслетом… Перед глазами всё плывет из-за подступающих слёз, а ноги мгновенно становятся ватными. Становится плевать на то, что под подбородком дуло пистолета. Что меня могут сейчас убить. Время замедляется, и пространство становится безграничным, только вот перемещаться в нём невозможно. Слышу голоса как сквозь толщу воды. Собственное громыхание сердца куда громче. Внезапно на меня наваливаются сзади, а на лицо брызгает что-то неприятное, липкое, с металлическим запахом. В ушах звенит, и я едва ли не падаю на землю, но происходит какое-то чудо, потому что делаю шаг вперёд. Отвожу взгляд от кустов, переводя его на тёмные следы крови под ногами. Что-то горячее стекает по щекам. Кажется, это слёзы. Аккуратный шаг вперёд. Звенящий выстрел где-то позади меня. Тянущиеся к кустам следы крови под моими ногами. Колени дрожат. Хочется упасть, но упорно продолжаю идти дальше, пусть и каждый шаг даётся с большим трудом. Если я сейчас упаду, то уже не встану. — Герда! — слышится приглушённо. Из-за свиста в ушах не обращаю внимание на этот возглас. — Пригнись! — голос знакомый, но такой встревоженный. И словно ненастоящий. Делаю ещё шаг вперёд. Рядом со следами крови вижу вырванные клочки земли. Как будто пытались за что-то зацепиться. В ужасе сглатываю, останавливаясь и всматриваясь в эти вдавленные линии. Они то заканчиваются, то вновь начинаются. И так с двух сторон. Где-то этих линий больше, где-то меньше. Потом они сливаются в одну огромную полосу, но не такую вдавленную, как те линии. И кровь. Везде кровь. Делаю неуверенный шаг вперёд. Ещё больше крови. Вокруг всё стихает, слышу лишь звенящее ничего. Вижу только следы крови и непонятные вмятины на земле. Ощущаю холод в конечностях и жар, полыхающий в районе лица. И металлический запах. Делаю шаг вперёд. Ещё один. Отвожу взгляд чуть дальше носков собственных ботинок и натыкаюсь на руку. С оранжевым браслетом. С таким же, какой и у меня. Собственное запястье обжигает, а я стою, не в силах шелохнуться, и смотрю на плетёную ленточку, обвивающую чужую руку. Такую тоненькую, что сердце болезненно сжимается. Неожиданно раздаётся выстрел где-то позади меня. Он оглушает, больше ничего не слышу. Обессилено падаю на колени, и последний воздух выбивается из лёгких. Не могу сделать и вдоха. Картинка перед глазами то замыливается из-за подступающих слёз, то проясняется, потому что те скатываются по щекам. Рука… под ногтями грязь… Касаюсь её. Ещё тёплая… Трясущимися руками тянусь к её телу, молясь, чтобы это была какая-то ошибка. Это не может быть она. Просто не может. Такого не должно происходить. Это невозможно. Вытягиваю тело из кустов, стараясь не смотреть на лицо. Не замечать, что эту одежду я сделала когда-то своими руками. Зажмуриваюсь, отворачиваясь, и нащупываю пульс на шее этого человека. Отсутствует. Тело пробивает дрожь, и я через силу, через душевную боль, пытаясь отогнать от себя самые ужасные мысли на свете, смотрю на лицо погибшего человека. Кукушонок… Вмиг внутри что-то обрывается, и я чувствую, как перехватывает дыхание, как перестаёт хватать воздуха. — Нет-нет-нет… — прерывисто шепчу, отказываясь верить в происходящее. — Нет… Кукушонок… — трясу её, словно она может проснуться, однако этого не происходит. — Пожалуйста… нет… — качаю головой. Причитания превращаются в крик. Протяжный, до хрипа. Но я не слышу его. Зажмуриваюсь, сотрясаясь в рыданиях и склоняясь над бездыханным телом. Прижимаю его к себе, что-то шепча и ожидая, что она вот-вот оживёт. Провожу дрожащей рукой по её волосам, приговаривая, что всё будет хорошо. Укачиваю, обещая, что её никто больше не тронет. Всё же решаюсь взглянуть на неё ещё раз. Осторожно отстраняюсь и всматриваюсь в замутнённые полуприкрытые глаза, смотрящие в никуда. Они уже ни на что не смогут посмотреть… И ничего больше не увидят. На её лице застыла непонятная мне эмоция, не то ужас, не то… отчаяние. Кожа до того бледная, что веснушек не видно вообще. Видны грязные отпечатки пальцев на её щеке. Волосы с запутавшимися в них комочками земли в свете садящегося солнца кажутся золотистыми, но такими же безжизненными, как и их хозяйка. Перевожу взгляд на шею и замечаю отпечатки чужих пальцев. И кровь. Небесно-голубой свитер, запачканный в крови и грязи, разорван, а в груди зияет красно-бурая дыра. Молния джинс расстёгнута… Расстёгнута. Сердце замирает, а внутри всё покрывается льдом. — Нет… они не посмели… — отказываюсь верить в это и аккуратно кладу её на холодную землю. — Нет… нет-нет… это неправда… — шепчу пересохшими губами, рассматривая каждый дюйм её ног. Босы и грязны. — Они не могли… Трясущимися руками поддеваю свитер возле её горла и чуть отодвигаю. Вижу тёмное отвратительное пятнышко в районе ключицы со следами… зубов. Это не грязь. Это… — Нет… пожалуйста, нет… — умоляю, сжимая в руках её свитер. — Это неправда… — джинсы всего лишь запачканы. Не разрезаны. Не разорваны. Просто испачканы в земле. И молния расстёгнута. — Не успели… Пожалуйста, не успели… — шепчу, склоняясь над ней. — Кукушонок… — касаюсь её лица. — Не уходи… Её глаза по-прежнему не двигаются и смотрят в никуда. Дыхания нет. Пульса тоже. Она не шевелится. Ещё тёплая — это всё, что осталось от живого кукушонка. Но и это скоро исчезнет. — Герда, — слышу тихий голос позади себя и резко дёргаюсь, но руку от лица кукушонка не убираю. — Она… Язык не поворачивается констатировать факт. Чувствую, как моего плеча кто-то касается. Мягко. Это наверняка Виктор. Некрепко сжимает. Слышу какое-то шуршание возле себя. Все звуки резко возвращаются. С трудом отвожу взгляд от кукушонка и поворачиваю голову чуть вправо. Вижу Виктора, который с откровенным ужасом смотрит туда, куда смотрела я секундой ранее. Его взгляд лишь подтверждает то, что это реально. Это не в моей голове. Это действительно произошло. — Она мертва… — осевшим голосом наконец говорю то, в чём не хотела даже мысленно себе признаваться. — Виктор… Поджимаю губы. Пытаюсь сдержать очередную порцию слёз, отчего дёргается подбородок, но уже через секунду чувствую, как по лицу скатываются обжигающие капельки. Но вдруг кончика носа касается что-то холодное. Затем ещё раз. И ещё. Поднимаю глаза к потемневшему небу. Дождь моросит. Опускаю голову, вновь смотря на кукушонка. Дрожащими пальцами касаюсь её век и закрываю их. Солнце стремительно исчезает, и её рыжие волосы тускнеют. Остатки жизни их покидают. Покидают Хейли. Убираю волосы с её лица и провожу подушечками пальцев по её лбу, щеке, подбородку так нежно, словно она всё ещё может чувствовать мои прикосновения. Мою заботу. Мою любовь. И мою скорбь. Чем меньше жизни остаётся в ней, тем огромнее становится пропасть в моём собственном сердце. — Нам нужно её похоронить… — хриплю, не сводя глаз с её безмятежного лица. — Прямо сейчас… — Где ты хочешь это сделать? — аккуратно спрашивает Виктор. По-прежнему касаясь руками кукушонка, нервно осматриваюсь по сторонам. Вновь натыкаюсь на эти чернеющие следы крови и вырванные клочки земли. Полосы, словно кого-то тащили. Снова кровь. Мокрая трава. Тело какого-то мужчины с простреленной головой и вывалившимися мозгами. Прямо на том месте, откуда я увидела оранжевый браслет на тоненьком запястье. Вход в теплицу. Вновь поворачиваюсь к кукушонку и мотаю головой, зажмуриваясь. Слёзы уже не идут. Или они просто смешиваются с дождевыми капельками. Я не понимаю. — Не здесь… — шепчу и осторожно приподнимаю Хейли, поддерживая её левой рукой под лопатки, а правой вновь касаясь лица. — У отеля… Во дворе, — озвучиваю своё решение, едва заметно кивая. На душе стремительно становится пусто, словно все эмоции уже высосали. — Давай я… — он не договаривает, протягивая руки к кукушонку. Опасливо на него смотрю, прижимая её к себе. — Я отнесу её, — поясняет, но я по-прежнему не отпускаю кукушонка. Не отдам. Никому. — Герда, я буду осторожен, — обещает он, а у меня в этот момент сердце кровью обливается. — Она тоже… так сказала, — с ужасом шепчу, замирая. — Это была последняя её фраза, — перевожу взгляд на безмятежное лицо кукушонка. — Я верю тебе, — шепчу, приглаживая её волосы. — Ты была осторожна… — киваю несколько раз, не переставая гладить её по голове. — Всё хорошо… — успокаиваю её и себя. — Всё будет хорошо… Обязательно будет. Моего плеча касаются. С трудом отвожу взгляд от кукушонка и поворачиваю голову чуть вправо. Виктор с сожалением смотрит на меня. Его лицо напряжено и полно тревоги. Я никогда его таким не видела. Таким… серьёзно-сочувствующим. Он тянет к ней руки и осторожно забирает её. Позволяю ему это сделать, хотя хочется просидеть с ней вечность, пока сама не отправлюсь на тот свет. Виктор берёт её на руки и поднимается, но уходить не собирается — меня ждёт. Опираясь руками о землю, встаю на ноги, ощущая, как те дрожат. Взгляд сам собой останавливается на безжизненном лице Хейли. — Пойдём, Герда, — мягко говорит он и обходит меня. — Остальное подождёт. Медленно бреду за ним, взглядом то и дело цепляясь за кровь на земле, а затем и на труп с простреленной головой. В мыслях смутно проскальзывает момент, когда меня кто-то схватил на выходе из теплицы. Это… он? Он убил кукушонка? Или это был кто-то другой? Кто её убил? Кто посмел её… Мысль обрывается. Перевожу взгляд на идущего впереди Виктора с бездыханным телом на руках. Под ноги не смотрю вообще. В голове пусто. Туман. Как будто густое молоко, в котором утопают верхушки домов. И перебирать ногами становится труднее с каждым шагом. Вязну в болоте. Мелкие капли дождя касаются меня, волоски прилипают к лицу, а слёзы скатываются по щекам, опаляя кожу. Непонятно, сколько мы идём. Ощущение времени стирается. Словно я в вакууме. Там, где секунды приравниваются к минутам, а те — к часам. И так по нарастающей. Часы — это сутки, а сутки — недели. Недели — месяцы, месяцы — годы. Годы — десятилетия, которые на самом деле века. У этого всего нет конца, ровно как нет и начала. Ничего больше не имеет значения, потому что времени не существует. Чей-то голос пытается вытащить меня наружу. Настойчиво, но вместе с тем мягко. Герда. Герда. Герда. Моё имя. Так чуждо и странно. Странно. Вот оно — странно. Странный мир, странная я, странная жизнь. Странные поступки, странные люди, странная смерть. Всё странно, а в странном мало смысла. Если он вообще есть. — Герда! Голос в очередной раз доносится до моего сознания, и я вздрагиваю. Меня резко выкидывает из вакуума. Возвращается шумящий моросящий дождь, холодный ветер, усталость в ногах, пробивающая всё тело дрожь. Растерянно осматриваюсь: мы у ворот отеля. Когда успели дойти? Или же мы его не покидали, а всё случившееся мне привиделось? — Куда дальше? — спрашивает впереди стоящий Виктор с… телом на руках. Её телом. Это всё действительно произошло. — Где ты хочешь её… — он на миг делает паузу, не сразу решаясь закончить вопрос, — похоронить? — Под… — голос хрипит, и я прокашливаюсь. — Под окнами… моего номера, — стараюсь звучать твёрдо, но из лёгких словно выбивают весь воздух. — Пожалуйста… — шёпотом умоляю, на этот раз не обращаясь конкретно к Виктору. Он понимающе кивает и разворачивается к отелю. Идёт к правой его стороне. Прямо туда, куда выходят окна моего номера. С дрожью в коленях иду за ним, не до конца понимая, что совсем скоро придёт момент прощаться с кукушонком. Это кажется невозможным. Нереальным. Несправедливым. Неправильным. Виктор аккуратно опускает её на землю, спиной прислоняя к стене здания. Говорит, что сходит за лопатой, но его слова словно мимо пролетают. Когда он оказывается за моей спиной, я подхожу к кукушонку. Медленно присаживаюсь на землю, совершенно не обращая внимание на холод и грязь. Её глаза закрыты, тело неподвижно. Касаюсь её плеча, сначала одной рукой, потом обеими. Притягиваю к себе, обнимая. — Всё будет хорошо, милая, — шепчу, прижимая её к своему сердцу. Начинаю успокаивающе гладить по голове. — Только не волнуйся, хорошо? — шёпотом спрашиваю у неё. — Тебе не нужно беспокоиться. Я обо всём позабочусь. Обещаю, кукушонок, — на глаза наворачиваются слёзы, и я зажмуриваюсь. Сижу неподвижно до тех пор, пока не слышу тихое покашливание со стороны. Поднимаю голову, открывая глаза, и вижу Виктора, держащего в руках лопату. Он безмолвно кивает на землю, словно спрашивая, здесь ли раскапывать яму, и я киваю. Наблюдаю за тем, как лопата вонзается в землю и выкапывает первую горсть. Вновь смотрю на кукушонка в своих руках. На её бледное лицо, покрытое капельками дождя. Касаюсь большим пальцем её щеки и стираю грязный след, оставленный чьим-то пальцем. — Извини, что всё так вышло… — шепчу так тихо, чтобы услышала только она. — Ты не должна… так рано уходить, — голос дрожит. Приходится прерваться, чтобы проглотить ком в горле. — И тем более так… ужасно. Чувство отвращения накрывает с головой, и мне становится противно. От того, что именно пытался сделать тот, кто убил её. От того, что она чувствовала перед смертью. От себя. Потому что не смогла уберечь её. Позволила умереть ей… так. Всё, что она увидела перед смертью, — насилие. Она покинула мир в жестокости. Не в заботе и тепле, которые я могла ей дать, а в насилии, которое творят люди. Нет, это не люди. Животные. Жестокие, бесчувственные звери. — Мы были знакомы всего ничего, — всхлипнув, продолжаю с ней говорить. — Но ты стала мне дорога с момента, как я тебя увидела. Ты была так беззащитна… Я видела, что ты страдаешь… И я узнала себя, — признаюсь совсем тихо, практически бесшумно. — Я не могла позволить ему делать с тобой ужасные вещи. Это было слишком… больно. И я подумала, что смогу защитить тебя, — на автомате киваю. — Мне никто не помог, но я могла помочь тебе… И не справилась. Становится мерзко. Я обещала ей, что помогу. Что защищу. И в итоге она закончила жизнь… так. Униженной, запачканной, убитой и спрятанной в кустах. В одиночестве. Никого не было рядом. Никого, кто бы мог утешить. Жизнь уходила из неё так же, как и солнце забирало за собой последние свои лучи. — Надеюсь, что больше тебе не будет больно, мой дорогой кукушонок, — прижимаю её голову к себе и оставляю лёгкий поцелуй на холодной мокрой макушке. — Быть может, ты встретишься со своими родителями… — успокаиваю нас обеих. — Прости, кукушонок, прости… Зажмуриваюсь, сотрясаясь в беззвучных рыданиях и склоняясь над ней. Не перестаю гладить её по голове, другой рукой прижимая к сердцу. Слабая ниточка надежды на то, что всё происходящее — лишь игра моего воображения, становится совсем тонкой. И обрывается. Окончательно и бесповоротно. Кукушонка больше нет. И никогда не будет. Всё, что от неё осталось, — воспоминания. Светлые, незапятнанные воспоминания, которые буду бережно хранить. — Ты будешь навсегда в моём сердце, Хейли, — шепчу, открывая глаза. — Ты дала мне свет, и я сделаю всё, чтобы его сохранить, — обещаю, сжимая её кисть. Перевожу туда взгляд и замечаю на запястье браслет, который подарила ей сегодня утром. — Я всегда буду с тобой. Даже если расстояние слишком огромно. Последующие минуты проходят словно мимо меня. Я настолько погружаюсь в воспоминания, связанные с Хейли, что совсем упускаю момент, когда Виктор заканчивает выкапывать яму. Когда отдаю ему Хейли, сердце переворачивается и затихает, стуча так незаметно, что кажется ненастоящим. Он погружает её в яму настолько аккуратно, насколько это вообще возможно. Поднимаюсь и подхожу к ней. — Hvil I fred, lille gjøken, — говорю на прощание, смотря на тело в яме. — Мы будем помнить тебя, — с состраданием произносит Виктор, и я поворачиваю голову в его сторону: он смотрит на могилу, не моргая. — Пора, — подаю голос спустя небольшую паузу. Виктор переводит на меня взгляд, опечаленно рассматривает моё лицо, а затем кивает и берётся за лопату. Делаю шаг назад и молча наблюдаю за процессом. За тем, как Хейли окончательно от меня уходит. В голове пульсирует лишь одна мысль: всё будет хорошо. Это не уверенность, не то, что точно будет. Это надежда. Это самовнушение. Потому что в глубине души таится понимание, что ничего хорошего не будет. Не после того, как у меня забрали её. Когда он заканчивает, отвожу взгляд от могилы Хейли, а затем и вовсе отворачиваюсь. Виктор подходит и молча берёт меня за руку; я не в силах даже сжать её в ответ. Он ведёт меня прочь отсюда. И я ему благодарна, потому что сама бы ни за что отсюда не ушла. Ничего бы больше не сделала. Не жила бы больше ни дня. Но он не даст скатиться в эту бездну. Заводит меня в отель. Только почувствовав тепло, понимаю, насколько же сильно замёрзла на улице под дождём. Ощущения вернулись, но от них становится только хуже. Виктор ведёт меня дальше. К лестнице. Затем наверх. На третий этаж. Поворот направо. Потом ещё раз. И вот я вижу три цифры, значащие сейчас целый мир — три, один, ноль. Триста десятый номер. Номер, где жила Хейли. И куда больше уже не вернётся. — Ты можешь пожить в моём номере, — тихо предлагает Виктор, а я взгляд не могу отвести от этих трёх цифр. — Герда? — улавливаю вопрос, но всё ещё не могу сдвинуться с места. — Милая, — его пальцы касаются моего подбородка и поворачивают к себе. Смотрю в тёмные глаза, которые слишком обеспокоенно всматриваются в мои. — Пойдём. И тянет меня за руку в другой номер. С другими цифрами. Три, ноль, один. Триста первый. Номер Виктора. Заводит внутрь и прикрывает дверь, а после снова разворачивает к себе и, держа меня за плечи, говорит: — Я принесу тебе пижаму. Тебе нужно принять душ и поспать, Герда. — И диазепам, — шевелю пересохшими губами, надеясь, что и правда издаю какие-то звуки. — В ванной. Таблетки. Диазепам. Он кивает и выходит из номера. Заторможенно отвожу взгляд от двери и поворачиваюсь к той, что ведёт в ванную комнату. В голове пусто, на душе тяжело, тело не слушается. Касаюсь дверной ручки и поворачиваю её. Дверь открывается. Проходит несколько секунд. Включаю свет. Смотрю внутрь, но не сдвигаюсь с места. Просто не могу. Вдруг справа открывается дверь. Это Виктор возвращается. Осторожно, не задевая меня, проходит в ванную комнату и откладывает там мою пижаму, а после снова выходит ко мне. — Это, — поднимает он пузырёк с таблетками, показывая его, — после душа, — отставляет диазепам на комод, а потом вновь подходит ко мне и присаживается на корточки. — Подними левую ногу, — просит он, и я подчиняюсь. С ноги соскальзывает ботинок. Он ставит ногу обратно. Пол прохладный. — Правую, — всё то же самое, но уже с другой ногой. — А теперь, — поднимается, — сюда, — касается меня и легонько подталкивает в сторону ванной комнаты. Заводит туда, останавливает прямо по центру. — Сама справишься? — с отголоском тревоги уточняет он, и я, посмотрев на него, молча киваю. Виктор выходит из ванной комнаты, оставляя меня одну. Взгляд останавливается на собственном отражении. Светлые волосы в разводах крови, аквамариновый свитер и ультрамариновые штаны — тоже, только ещё и с грязными пятнами. Глаза покрасневшие, взгляд стеклянный, кожа бледная. Сглатываю, с трудом отворачиваясь от зеркала. «Ты виновата…» Нет, только не они… «Если бы ты не отпустила её в теплицы, её бы не убили…» Стискиваю зубы и принимаюсь снимать с себя одежду, кидая её прямо на пол. Прилагаю большие усилия, чтобы не развернуться и не разбить зеркало — они ведь наверняка оттуда и шепчут свои гадкие слова. «Ты провалила эту миссию…» Закусываю губу, едва ли не плача. Рывком отдёргиваю шторку и залезаю в ванну. Включаю холодную воду и едва ли не вскрикиваю от того, насколько она ледяная. Это мгновенно приводит в чувства, и тогда прибавляю горячей воды. Подношу лейку к лицу, зажмуриваясь, и даю себе разрыдаться. Снова. «Ты не справилась!» Голоса рявкают прямо сбоку, но я пытаюсь их игнорировать. По-прежнему не смотря куда-либо, кроме ванны, начинаю купаться. Кровь вместе с водой уходит в слив, но на душе легче не становится. Кукушонка больше нет. Из-за меня. «Ты должна отправиться вслед за ней!» Отправиться вслед за ней… Эти слова заставляют задуматься. Тот день, когда Хейли впервые оказалась в моём отеле, был не совсем обычным. Это было задание, данное самой жизнью — девочка-подросток с до жути знакомой историей. Я должна была ей помочь, просто не могла поступить по-другому. Пообещала помочь. И не справилась. Меня проверяли, но я не смогла выполнить обещание. Стало быть, я действительно не достойна жизни… «Конечно, ты не достойна жизни! Но перво-наперво обязана отомстить! Найди виновного, покарай его да отправляйся вслед!» Хмурюсь, продолжая намыливать тело, тщетно пытаясь смыть с себя сегодняшний день. Эти слова… нет, приказ. Этот приказ не идёт из моей головы. Его вбили гвоздём и поставили красную пометку «важно». А мысли вокруг суетятся и соглашаются. Поддакивают. Кричат, что это правильно. Что это справедливо. Проходит невесть сколько времени, прежде чем наконец вылезаю из ванной. Внутри снова становится пусто. В голове лишь прокручивается увиденное сегодня. Снова и снова, раз за разом. Мы приходим к теплицам. Видим труп охранника. Меня хватают сзади. Оранжевый браслет. Мёртвая Хейли. Мокрая земля. Лопата. Замутнённый взгляд неживых глаз. Комья земли на бледной коже. Отель. Мы приходим к теплицам… Моргаю, на мгновение выкарабкиваясь в реальность. Вытираюсь. Натягиваю пижаму. Не смотрю в зеркало и выхожу из ванной комнаты. Мы приходим к теплицам. Видим труп охранника… — Герда, — вырывает в реальность голос Виктора. Заторможенно смотрю в его сторону. Он уже успел переодеться в футболку и штаны. — Как ты себя чувствуешь? Смотрю словно сквозь него, не до конца понимая, что он обращается именно ко мне. Всё кажется таким далёким, таким нереальным. Дождь барабанит по карнизу тоже приглушённо, вселяя тревогу. Сердце начинает колотиться. Мы приходим к теплицам. Видим труп охранника. Меня хватают сзади. — Диазепам, — выдавливаю из себя одно слово и с трудом перевожу взгляд в сторону комода. Пузырёк с белыми круглыми таблетками. Обхожу Виктора и беру пузырёк в руки. Открываю его и высыпаю несколько таблеток. Тут меня останавливают, касаясь запястья. — Не столько, — осторожно произносит Виктор и медленно убирает с моей руки все таблетки. Кроме одной. А затем забирает пузырёк. — Одной достаточно, — отходит куда-то в сторону, пока я смотрю на белый кружочек в руке. — Держи. Он протягивает мне стакан с водой. Смотрю на него, не двигаясь. Заторможенно моргаю и хочу уже его взять, но что-то мешает. Что-то не даёт пошевелить и пальцем. Словно превращаюсь в каменную статую. Границы мира становятся нечёткими. Удаляются. Уплывают. Мы приходим к теплицам… Делаю резкий вдох и наконец забираю стакан с водой. Отправляю таблетку в рот и запиваю. Виктор аккуратно вытаскивает стакан из моих сжатых пальцев и отставляет куда-то в сторону. Наверное, на тумбочку. Я не слежу за его действиями. — Ты побудешь со мной… пока таблетка не подействует? — совсем тихо спрашиваю, переводя на него взгляд. — Пока не засну? — Конечно, — серьёзно отвечает он, смотря на меня внимательным взглядом. — Я могу остаться на всю ночь, если хочешь. Медленно киваю и отвожу взгляд. Я буду не одна. Это хорошо. Наверное. Не смогу убиться раньше времени. Пока рано. Нельзя. Сначала виновный, потом — я. Дождь всё ещё барабанит по карнизу, а я вновь проваливаюсь в воспоминания. Мы приходим к теплицам…