Ничейная земля: любить вопреки

Идея с черепушкой откладывается, а то и вовсе забывается: как-то так получилось, что я совершенно не знаю, как вычистить все внутренности, при этом не распиливая кость. Скальп частично снять-то сняла, даже без чьей-либо помощи, а вот дальше… Дальше тупик. — Ну и что мне с тобой делать? — кручу отрубленную голову в руках, а затем кладу её на стол. — Нет, подожди, ты же даже меня не видишь. С кем я разговаривать-то буду? — хватаюсь за волосы и натягиваю скальп на череп, придирчиво осматривая: жизнь его потрепала так, что теперь он совсем какой-то безрадостный. — Делать-то что с тобой? «Да выброси ты его! Он нам не нужен!» — Я вообще-то не вас спрашивала, — сердито отвечаю, пиная ножку металлического стола: именно оттуда и доносились восклицания чертенят. Надеюсь, теперь у них в головушках разносится звон. — Так тебя я оставить не могу, ты же понимаешь? — барабаню кончиками пальцев по столу, не сводя глаз с потрёпанной черепушки. — Ты мне нужен целый. Ну такой, знаешь, чистенький, без распилов, без дырок… разве что в глазницах, — коротко усмехаюсь, однако тут же хмурюсь. — А не получается. Но меня винить в этом нельзя: я никогда не вычищала внутренности черепной коробки! — выставляю указательный палец вперёд, оправдываясь перед неживой головой. «Ой-ой-ой, посмотрите, оправдание себе нашла!» — Опять эти черти повылезали! — уже по-настоящему злюсь, ещё сильнее пиная металлическую ножку стола. — Вы только критиковать и можете! Лучше бы советом помогли… Думаете оставить эту головушку и найти новую? Новая-то мне зачем, если я с этой ничего сделать не могу? Совсем того уже? — кручу пальцем у виска. — И вообще, знаете, сколько времени я искала готовую отрубленную голову, чтобы самой не отделять её от тела? Вот именно, целое утро! Несколько часов на это угробила, думала уже в Тёмную Зону идти. А может… — замираю, крепко задумываясь. «В Тёмной Зоне ку-у-уча всего интересного! Только ступишь туда — и уже летит голова! Иди!» — Одна? — скептически спрашиваю и резко присаживаюсь на корточки в надежде увидеть под столом мелких чертенят. Увы, никого. — Ах вы ж… Снова прячетесь, уродцы! «С чего ты взяла, что мы уродцы? Ты же нас не видела!» — По вашим мерзким писклявым голосам это понятно, — презрительно фыркаю, решая пока не оборачиваться, хотя именно за спиной они и выделываются. — И вечно советуете всякую ерунду. Такое только уродцы делать и могут. «Уродец — это тот, кто физически уродлив… Смекаешь, умная Герда?» — А я использую его как бранное слово! — резко поднимаюсь и разворачиваюсь. Снова никого. В этой комнатушке, гордо именуемой складским помещением, я абсолютно одна. Ну, головушка ещё. — Хотите, буду называть вас трусишками? Оно всяко вам больше подходит! — язвлю, а в конце и вовсе показываю язык пустоте. «Трусишка — это ты! Герда-трусишка, Герда-трусишка! Трусишка-Герда, трусишка…» Зажмуриваюсь, мотая головой из стороны в сторону. Чертенята не исчезают, по-прежнему пища из-под стола, но хотя бы приглушаются. Подхожу к стенке и несильно бьюсь о неё лбом; в голове сразу же поселяется тупая боль, зато эти трусишки-уродцы исчезают. Потираю ушибленное место, а затем резко опускаю руку: если перестанет болеть, они снова появятся. Мне это надо? Мне это не надо. Вот и всё. Одной проблемой меньше. Осталось разобраться с неживой головушкой. Что, правда выкидывать что ли? — Ладно… — удручённо вздыхаю и снимаю одну перчатку. Беру в руки мусорный пакет. — Полезай-ка в пакетик! — задорно велю голове, и хватаю ту за волосы другой рукой, которая по-прежнему в перчатке. Плюх! Она уже там. — Пока-пока, — на прощание махаю голове рукой. — Было приятно поработать с тобой, но, увы, не знаю, что дальше делать. Спасибо за сотрудничество! И убираю пакет на пол. Окидываю взглядом поверхность стола, которая тут и там запачкана неживым духом, и тяжело вздыхаю. Беру с полки чистящее средство с тряпкой, намереваясь прибраться в складском помещении, а потом выкинуть голову. Не жизнь, а скука несусветная! Хотела себе новый элемент декора, в итоге несколько часов потратила впустую, а сейчас ещё и убираюсь! А могла бы и полезным чем-нибудь заняться, например, наконец-таки довязать свитер кукушонку или сшить себе брюки; юбки немного надоели, хотя и красиво смотрятся. Хочу поменять стиль. Да, точно, этим и займусь после уборки! Реальность оказывается лучше ожидания, потому что уже через пятнадцать минут убираю всё безобразие, оставшееся от работы с головой. Широко улыбаясь, окидываю взглядом комнатушку, а после бросаю в мусорный пакет всё ненужное и, взяв его с собой, выхожу в коридор. Заворачиваю сразу же налево, к запасному выходу из отеля, а там уже и выкидываю в мусорный бак неудавшийся эксперимент. Поднимаю голову, рассматривая хмурое небо — тёмно-серое, облака тяжёлые и кудрявые… ливень что ли будет? Или распогодится? Качаю головой и возвращаюсь в отель. Прохожу всё по тому же коридорчику и оказываюсь в фойе, там и останавливаясь, чтобы придумать себе занятие. Хейли сказала, что хочет спокойно почитать книгу у себя (у меня) в номере, поэтому сейчас идти к ней с какими-то своими идеями не вариант. Можно было бы походить по округе с Виктором в поисках чего-нибудь интересного, но я до этого уже несколько часов побродила по улицам и в итоге ничего любопытного и тем более полезного не нашла. В полицейском участке меня не ждут, ровно как и в обители Пингвина. Фабрика и теплицы под контролем, мне регулярно об этом отчитываются. Возможно, стоит прогуляться в Тёмную Зону. Там скучно точно не будет. Но это ведь нужно хорошенько запастись оружием: взять пистолетик, несколько ножичков, ещё что-нибудь… этот вопрос уже у Виктора надо уточнять, что там обычно носят с собой, когда идут на верную смерть. Хотя… можно же взглянуть на Тёмную Зону всего лишь одним глазком, правда? Ну так, зайти и выйти. Или зайти, немножечко — совсем чуть-чуть — углубиться и выйти. Так ведь никто не сможет мне навредить; не успеет. Ну да, план-то вроде бы неплох, осталось привести его в действие… Или всё же лучше не рисковать своей светлой во всех смыслах головушкой и довязать свитер Хейли, а потом приняться за обновление собственного гардероба? Это, конечно, не так увлекательно, как Тёмная Зона, но здесь я хотя бы с уверенностью могу сказать, какой результат мне это даст. А вот с чудиками в том районе… случиться там может всё, что угодно, причём, это «всё, что угодно» наверняка приведёт к моей смерти. Небыстрой. Мучительной. — О чём призадумалась? — резко врывается в мои мысли взявшийся из ниоткуда Виктор. — Ты научился телепортироваться?! — мотаю головой в попытке понять, как он здесь оказался. — Секунды назад тебя здесь не было! — Вообще-то был… — нахмурившись, медленно протягивает он. — Виктор, ну я же своими глазами всё вижу, что ты мне тут пытаешься доказать? — склоняю голову, с укором на него смотря. — Меня не обманешь, kjære. — Решила всё-таки расстаться с зелёным? — решает не спорить и вместо этого кивает на мою одежду. Опускаю взгляд на свою ярко-оранжевую кофту и красную юбку. — Ну я не так давно и это надевала… — растерянно бормочу, а потом поднимаю голову, сталкиваясь с внимательным взглядом напротив. — Тебе нравится? — Даже если ты наденешь на себя бесформенный серый балахон, всё равно будешь прекрасна, — на полном серьёзе произносит он, а я замираю от такого искреннего ответа. — Так о чём призадумалась? — вновь задаёт свой вопрос, на который я так и не ответила. — Хотела себе черепушку в качестве декора, а в итоге не поняла, как вычистить все внутренности, при этом не трогая кость, — расстроенно отвечаю, жалобно сдвинув друг к другу брови и чуть опуская голову. — Так что зря искала отрубленную головушку на улицах Готэма. А я так старалась! — скрещиваю руки на груди и вновь гляжу на Виктора. — Возможно, это и к лучшему… — Что к лучшему? Сидеть без декора? — язвительно уточняю, сморщив нос. — Так бы я поставила черепок на какую-нибудь полочку у себя в номере, да и было бы красиво. — Ты ведь живёшь с Хейли, — напоминает он, и я непонимающе хмурюсь. — Ну да, знаю. К чему ты это сказал? — Не хочу ни на что намекать, но тебе не кажется, что ты можешь спугнуть её своим поведением? — аккуратно спрашивает он, а я даже не моргаю, ожидая продолжения. — С мертвецами разговариваешь, рассказываешь о тех вещах, о которых обычно люди помалкивают. Теперь хочешь настоящий череп человека в номере поставить. Я не осуждаю тебя ни в коем случае, — предупреждающе говорит он, тоже не разрывая зрительного контакта, — но ты можешь спугнуть Хейли. — Нормально вообще! — сердито восклицаю, ещё шире распахивая глаза. — Ты сам каждого убитого тобою человека отмечаешь порезом на теле, а потом говоришь, что это я того? — кручу пальцем у виска. — Я не говорил, что ты того… — Но ты имел это в виду! — не понижаю голос. — Ты сказал, что у меня странное поведение, что я пугаю кукушонка! Ты в своём уме, Виктор? Я думала, ты на моей стороне, а ты… — вмиг вся энергия исчезает, и я беспомощно открываю и закрываю рот, не в силах что-либо сказать. — Герда, послушай… — всё ещё спокойным голосом начинает он, но я угрожающе выставляю вперёд указательный палец, со злобой всматриваясь в тёмно-карие глаза. — Нет, это ты меня послушай! — с тихой яростью восклицаю, однако голос понижаю. — У неё есть только я, — чувствую, как меня всю трясёт от эмоций. — Никто больше не может понять её так, как понимаю я. Думаешь, то, что она пережила, так просто проходит? Думаешь, она бы смогла после всего случившегося довериться кому-то? Думаешь, не сбежала бы, если бы я её пугала? Она чувствует себя со мной в безопасности, Виктор! Потому что я, чёрт возьми, понимаю её! — последнюю фразу выкрикиваю, понимая, что ещё секунда и я заплачу. — Всё, отстань от меня… — выдыхаю, качаю головой. — Дай мне побыть одной. Не давая ему ничего сказать в ответ, вихрем уношусь в свой рабочий кабинет, захлопываю дверь так сильно, что с потолка что-то ссыпается, и после сползаю на пол, закрывая лицо руками и давая слезам вырваться на волю. «Видишь, глупышка Герда, даже Виктор назвал тебя странной!» Зажмуриваюсь и зарываюсь пальцами в волосы, с силой сжимая их. «Волосики-то не вырывай… Сама знаешь, что ты странная! Тебе все об этом говорят!» В голову врезаются воспоминания школьных дней. Школьных неприятных дней. Мне не было дела до остальных людей, сдружиться ни с кем так и не удалось, хотя первое время я действительно пыталась, ведь «обязательно нужно иметь друзей». Иначе будут смеяться, тыкать в тебя пальцем. Называть странной и сторониться. В лучшем случае. В худшем — будут забивать. Во всех смыслах. Ещё и на ломаном английском говорила. Постоянно путала чёртовы слова, ставила не туда ударения. И они, конечно, смеялись с этого. Смеялись надо мной, над тем, что не могу быстро освоиться в вообще не привычной для меня среде. Это был самый настоящий ад — находиться среди тех, кого иногда вообще не понимаешь, кто тычет в тебя пальцем, насмехаясь, и говорит остальным обходить стороной. И никто, ни единая душа, не попытался отличиться от этого стада. Странная. Это слово засело в голове так крепко, что как только слышу его, становится невыносимо. Сердце болезненно сжимается, и страх лёгкими лапками касается позвоночника, однако не спешит разноситься по всему телу. Со временем я стала спокойнее относиться к этому слову, но иногда бывает, что оно сильно ранит. И нельзя угадать, когда наступит такой момент. Нельзя было предугадать и того, что оно вырвется именно у Виктора в мой адрес. Или… или он такого не говорил? Или мне показалось? «Говорил-говорил! Назвал тебя странной, потом и вовсе сумасшедшей!» Нет-нет, сумасшедшей он меня не называл. Не называл ведь… Да и странной тоже! Неужели я придумала всё за него… «Называл-называл! Сказал, что таких сумасшедших только поискать! Такая ты сумасшедшая, что кукушонок тебя боится!» Нет! Кукушонок меня не боится, что вы несёте? Вы намеренно меня путаете! Это неправда, это всё… выдумки. Выдумки! «В школе тоже были выдумки? Да?» Сутулюсь, прижимая руки к груди и подтягивая к себе колени настолько близко, насколько это вообще возможно, втягиваю голову в плечи, желая уменьшиться до микроскопических размеров. Сердце колотится как бешеное, а мысли ворохом перекатываются в голове. Шёпот чертенят, доносящийся из-за двери, уже не слушаю, потому что совсем не понимаю, что происходит. Что говорил Виктор, а что я додумала сама? Что эти черти мне подсказали? Что здесь правда, а что — ложь? Сжимаю голову руками, опуская её, и сотрясаюсь в рыданиях. Всё тело пульсирует: плечи, ноги, живот, грудная клетка; лицо пылает, словно меня засунули в печку. Дышать становится невозможно, и я резко перемещаю руки на шею, ногтями царапая кожу. Быстрее, интенсивнее, с нажимом. Подушечками пальцев ощущаю что-то мокроватое. Опускаю взгляд. Пальцы в чём-то красном, буквально несколько капелек. Ошеломлённо смотрю на это, а потом дрожащими пальцами оттягиваю ворот кофты и трогаю шею… что-то мокрое… Отнимаю пальцы и вижу на них… кровь. Становится прохладно, словно я опять в той самой метели. Пялюсь на отвратительные красные пятнышки, не в силах отвести взгляд, а затем сглатываю и поднимаюсь на ноги, испуганно осматриваясь. Так тихо. Даже чертенята куда-то пропали. На негнущихся ногах подхожу к столу, заваленному и пряжей, и тканями. Присаживаюсь на корточки и дрожащими руками выдвигаю ящик. Меня всю трясёт, как при жутком холоде, но при этом кидает в жар, а биение сердца такое учащённое и сильное, что то подскакивает к горлу. В глазах стоят слёзы, и я время от времени зажмуриваюсь, чтобы они исчезли. Чёртова маленькая аптечка не находится. — Давай же… — шепчу практически беззвучно, — пожалуйста, — всхлипываю, уже готовая бросить поиски и просто разреветься, как маленький ребёнок. Однако аптечка в этот момент находится. Открываю металлическую коробочку и кладу её на стол, а сама снимаю с себя кофту; получается не с первого раза, потому что не сразу удаётся зацепиться за края одежды, чтобы подхватить и потянуть наверх. Когда всё же ярко-оранжевая кофта с мазками крови на горле оказывается на полу, вцепляюсь в аптечку, почти сразу же отыскивая там салфетки. Подхожу к небольшому настенному шкафчику, открываю его дверцу с зеркалом и смотрюсь в неё, начиная вытирать растёртую по шее кровь. Пять небольших, но различимых глазом царапин краснеют на бледной коже, и я невольно смотрю на эту картину, совершенно не понимая, как могла такое сделать. Я же просто… что? Я ведь не царапала себя… Не хотела. Как же я тогда… В ужасе сглатываю и перевожу взгляд на своё лицо, выражающее испуг и панику: глаза широко распахнуты, из-за расширившихся зрачков светло-серая радужка потемнела, белёсые брови сведены друг к другу, а подбородок подрагивает, потому что я отчаянно пытаюсь сдержать рвущиеся наружу слёзы; светлые волосы взъерошены, как после беспокойного сна, а лицо бледно, как снег в роковую ночь. Отворачиваюсь от зеркала и за один шаг вновь оказываюсь возле аптечки. Отщипываю кусочек ватки, промокаю его антисептиком и возвращаюсь к шкафчику, на этот раз смотря исключительно на ранки. Щиплет, однако от этого же становится легче: внимание переключается на физические ощущения. Вот уже и не так сильно трясёт. Сердце не отзывается биением в глотке. Только руки трясутся и дышать как будто бы тяжело. И ног не совсем чувствую. Внимательно всматриваюсь в ранки — не кровоточат. Тихонько закрываю настенный шкафчик и прерывисто выдыхаю. Думать о случившемся не хочется, и я выкидываю ватку и салфетки в мусорное ведро, а сама, за неимением другой одежды в этой комнатушке, надеваю всю ту же ярко-оранжевую кофту. Подхожу к столу и осторожно закрываю аптечку, словно боясь, что любой громкий звук может оборвать такое хрупкое спокойствие, наступившее чересчур резко. Присаживаюсь на корточки и убираю металлическую коробочку в ящик, задвигаю его. Вновь поднимаюсь на ноги. — Пожалуйста, молчите… — прошу едва различимым шёпотом, прикрывая глаза. — Не приходите… Открываю глаза и смотрю на стол. Нитки, ткань, которую я выбрала себе для штанов, клубок и недовязанный свитер. Огрызок простого карандаша, блокнот, выкройка, схема, ещё какие-то листочки с набросками идей. В углу стакан с ручками и цветными карандашами. Прямо возле лампы. Включаю её, и она начинает издавать едва слышимый гул. Легонько бью по верхушке, и гул прекращается. Резко раздаётся стук в кабинет, и я подпрыгиваю, тут же разворачиваясь и испуганно пятясь назад, вцепляясь пальцами в стол позади себя. Встревоженно смотрю на дверь, ожидая, что постучавший вот-вот зайдёт, однако вместо этого слышу осторожный голосок кукушонка: — Герда, это я, Хейли. Можно войти? В панике распахиваю глаза, тут же бегло осматривая свой кабинет на предмет чего-то, что может свидетельствовать о моём небольшом упадке сил. Нервно приглаживаю волосы и откидываю их за спину, заводя передние прядки за уши. Делаю глубокий вдох и нетвёрдым шагом иду к двери. Открываю. — О, кукушонок, это ты, — приветливо улыбаюсь. — Проходи, не стесняйся, — пускаю её внутрь и, нервно пробежавшись взглядом по фойе и убедившись, что там нет никаких безволосых дяденек, закрываю дверь. Поворачиваюсь к Хейли, не стирая с лица улыбки. — Как дела? — спрашиваю, как ни в чём не бывало. — У тебя глаза покрасневшие, — робко замечает она. — И… — Не обращай на это внимание, — отмахиваюсь, не давая ей договорить, и сразу же продолжаю: — Мне в глаз ресница попала, вот и пришлось хорошенько поплакать, — нервно усмехаюсь. — Ну, знаешь, жидкость помогает вытащить ресницу из века… — И у тебя тут… — она указывает на шею, и я испуганно округляю глаза, — грязное. Это… кровь? — крайне осторожно спрашивает она, хотя в её взгляде читается открытое волнение. — Кровь? — притворяюсь, что не знаю об этом. — Да быть такого не может, где? — подхожу к настенному шкафчику и распахиваю дверцу. Гляжусь в зеркало и ахаю. — Ого! Не знаю, откуда это… Надо сменить одежду. — Герда, я слышала твой разговор с Виктором, — тихо произносит она, и я поворачиваю в её сторону голову, с вопросом смотря. — Я не специально, просто так получилось… Если ты плакала из-за него, то не стоит, — она подходит и берёт меня за руки. На мгновение опускаю взгляд, словно ожидая чего-то плохого. — Ты меня не пугаешь, — говорит она с честными глазами, а я смотрю на неё, не моргая. — Возможно, у Виктора есть основания полагать, что ты меня можешь спугнуть, он же всё-таки дольше тебя знает, — пожимает она плечами, — но я тебе доверяю. И не боюсь тебя. — Правда? — шёпотом спрашиваю, чувствуя, как накатывает новая волна слёз. Нет, при кукушонке нельзя плакать! — Правда, — кивает она, тепло улыбаясь, и чуть крепче сжимает мои пальцы в знак поддержки. — А Виктор… называл меня странной? — аккуратно уточняю, надеясь, что это не вызовет вопросов. Мне действительно нужно убедиться в этом. — Нет, — серьёзно отвечает кукушонок. — Он только сказал, что ты можешь меня пугать, — несколько раз киваю, заставляя себя поверить ей. — Но даже если бы и назвал… Разве не все люди странные? — невинно спрашивает она, и я застываю на месте, переставая чувствовать вообще что-либо. — Наверное… — шепчу, не в силах ответить в полный голос. — Странный не значит плохой, — успокаивающе поясняет она. — Иногда назвав так человека, люди просто пытаются сказать, что он отличается от остальных. И каждый индивидуален, Герда. — Иногда, — повторяю, уцепившись за это слово. — Они имеют в виду под этим словом что-то хорошее лишь иногда, — убираю руки, отстраняясь от кукушонка, и разворачиваюсь обратно к настенному шкафчику, закрывая дверцу. — У тебя был негативный опыт? — спрашивает она, и в её голосе улавливаю… понимание? — Ну, с этим словом? — Как сказать… — разворачиваюсь и подхожу к столу. Начинаю прибираться, лишь бы не стоять без дела. — Вся моя жизнь — негативный опыт. — Расскажешь? На несколько секунд замираю, успев только убрать огрызок карандаша в стакан к остальным. Рассказать — это ещё зачем? Чтобы она потом использовала это против меня? Или вообще сама называла бы меня странной и сторонилась? Зачем она просит ей рассказать про это? — Зачем? — прямо спрашиваю, продолжая убираться на столе. Ниточки — к ниточкам, иголочки — к иголочкам. — Возможно тебе станет легче, если ты кому-то расскажешь о том, что тебя тревожит, — предполагает Хейли. — Просто знай, что ты можешь делиться со мной всем, чем захочешь. Я тебя всегда поддержу. Всегда. Поддержу. Сердце колотится — тук-тук-тук. В висках пульсирует — пам-пам-пам. — Не думаю, что сейчас для этого самое время, — неуверенно отвечаю, разделяя ткань и пряжу. Останавливаюсь, задумываясь. — Если рассказывать прямо всё, на это уйдут не одни сутки, — нервно усмехаюсь, зачем-то трогая кончики собственных волос. — Но насчёт странной… — поворачиваюсь к Хейли, робко отводя взгляд куда-то на стену. — Меня всегда так называли одноклассники. И это никогда не было чем-то положительным, — обхватываю себя за плечи, несильно их сжимая. — Я ни с кем особо не общалась, да и английский плохо знала… Большую часть времени проводила за словарями да за другими разными книжками, — грустно улыбаюсь. — Они лучше людей. — Герда… — произносит она моё имя с мягким сочувствием. Краем глаза замечаю, как кукушонок приближается ко мне, и нервно дёргаю головой, уже смотря на неё. — Меня тоже много раз называли странной, — она подходит совсем близко, прямо к столу, и чуть опирается на него. — И тоже из-за того, что я ни с кем не общалась. Так вышло, что все мои друзья ходили в другую школу. А в той, где училась я, заводить знакомств особо не с кем было… Да и неинтересно мне было, — признаётся она. — Мне помогли родители. Они поддерживали меня и говорили, что на одноклассниках свет клином не сошёлся. Мы выпустимся и забудем друг друга, так что… — на секунду делает паузу, — не нужно придавать этому большого значения. — Легко сказать, — фыркаю с некоторой злостью. — Это правда. Одними словами делу не поможешь. Думаю, что тебе просто не хватало поддержки от близких людей, — печально произносит она, попадая в самый центр моего сердца. — Но она есть у тебя сейчас. Я. Виктор. Никто из нас не считает тебя странной. Даже если мы это и скажем, то явно будем иметь в виду что-то хорошее, — подбадривающе улыбается она. — Можно тебя обнять? — Да… конечно, — растерянно бормочу, и Хейли ещё шире улыбается, а в следующий миг уже распахивает руки, чтобы обнять. — Спасибо, — благодарно шепчу, как только её руки обвивают меня. — Без тебя я бы сошла с ума. И без… Виктора. — Ты всегда можешь на нас рассчитывать. За Виктора, правда, не могу говорить с полной уверенностью, но за себя ручаюсь. Грустно улыбаюсь. У меня и правда всегда были проблемы с поддержкой. Они начались прямо сразу после убийства моих родителей, потому что больше никого близкого не осталось. По-настоящему близкого. Но что в этом виновато? Я, переезд в совершенно другую страну или… злые люди, которые причиняли лишь боль? — Давай сегодня больше не возвращаться к этой теме? — прошу, отстраняясь от Хейли. Она понимающе кивает. — Если не секрет, расскажешь, кем были твои родители? — перевожу тему немного в другое русло. — Бухгалтерами, — с грустинкой отвечает она. — Оба. Хотя они и много времени проводили на работе, всё равно старались уделять мне внимание. Жаль, что их… — она прерывается, не в силах закончить фразу. — Ох, кукушонок, — провожу рукой по её гладким волосам, а потом и вовсе притягиваю к себе, снова обнимая. — Злые люди… От них никуда не убежишь, — с горечью произношу, продолжая гладить её по голове. — Мне до сих пор больно вспоминать тот день, — надломанным голосом делится она. — Как будто забрали частичку души… — Я тебя очень хорошо понимаю, — протягиваю с сочувствием. — Возможно, стоит сконцентрироваться на настоящем. Когда у меня были не самые лучшие периоды в жизни, я старалась о них не думать, предпочитая оставить те где-то позади. Иногда помогало. А иногда… Что ж, все мы люди, отключить чувства по щелчку пальцев нельзя. — Наверное, ты права, — она отстраняется от меня, однако я беру её за руку и сжимаю в знак поддержки. — Я поняла, что хочу заняться каким-то делом, — вздёрнув подбородок, заявляет она, и я внимательно киваю. — Чтобы отвлечься. И чтобы быть полезной. В общем, я посидела, подумала… У нас же в отеле есть и дети, да и в округе тоже, так может их стоит как-нибудь обучать? Хотя бы базовым знаниям? В будущем ведь должно пригодиться, правда? Если нас всё-таки спасут. — Кукушонок, это замечательная идея! — восклицаю, обрадовавшись. — Я слышала, что недалеко от полицейского участка функционировал кружок, где маленьких детей учили читать и писать, но он почему-то не прижился и распался. У тебя есть какие-нибудь идеи о том, как это всё можно провернуть? — К сожалению, нет, — виновато качает она головой. — Но я могла бы кого-нибудь чему-нибудь учить. Я, конечно, не учёная, да и не всю школьную программу знаю, но начальные классы помню отлично. Да и то, что проходила в средних, тоже. — Это просто прекрасно! — искренне радуюсь, широко улыбаясь. — Давай я подумаю, как это можно организовать, потом поделюсь своими мыслями с тобой, а затем… можно будет провести собрание с заинтересованными либо сразу пойти со своими идеями в полицейский участок. Они-то уж точно поддержат. — Я тоже подумаю об этом! — с энтузиазмом заявляет Хейли. — Вот прямо сейчас пойду и подумаю. Если ты не против. — Что ты, нет, конечно! Я абсолютно не против! Как раз свитер довяжу тебе. И переоденусь. Да и ещё что-нибудь поделаю. Кукушонок мне улыбается, и я легонько касаюсь подушечкой указательного пальца кончика её носа, после чего она издаёт весёлый смешок и говорит, что я умею улучшать настроение. Задумываюсь над этой фразой, потому что сегодня произошло всё в точности наоборот — это она пришла и успокоила меня, даже взбодрив. Пожелав ей хорошего дня и сказав, чтобы та не забывала о еде, провожаю её до самой лестницы, а затем возвращаюсь в свой рабочий кабинет, намереваясь продолжить вязать свитер кукушонку. Подхожу к столу, прикидывая, сколько времени это может занять, и понимаю, что осталось-то совсем немного! Я практически довязала низ, а это последнее, что осталось сделать. Этим и занимаюсь, погружаясь в вязание всеми мыслями. Паники внутри больше нет, царапины на шее не беспокоят, шёпот чертенят больше не льётся из стен — видимо, послушались меня и замолчали. На время. Я-то знаю, что они вернутся. Они всегда возвращаются. Через некоторое время заканчиваю свитер и довольно улыбаюсь, рассматривая проделанную работу. Хейли, должно быть, обрадуется новой вещице! Я бы так точно была рада! Тем более той, что пригодится, когда наступят холода. Выхожу из своей кабинетика и направляюсь прямо к лестнице. Тихо, чтобы не навести лишнего шума, который может помешать остальным (хотя вряд ли кто-то услышит звук захлопывающейся двери возле лестницы), прикрываю за собой дверь и поднимаюсь по ступенькам. Поскольку я смотрю себе прямо под ноги, параллельно вглядываясь в узор ковра, то нечаянно в кого-то врезаюсь, будучи между вторым и третьим этажами. Поднимаю взгляд, уже открывая рот, чтобы извиниться, как тут же замираю: врезалась я в Виктора. — Аккуратнее, Герда, — он осторожно касается моих плеч, чтобы отодвинуть в сторону и обойти, как вдруг его взгляд останавливается на моей шее. — Это что? — кивает он на заинтересовавшее его место, и я взволнованно сглатываю. — Шея, — даю вполне разумный ответ и сразу же продолжаю: — Слушай, давай забудем тот разговор внизу, ладно? Я там себе понадумала всякого, обиделась… — неуверенно заканчиваю, надеясь, что он сам всё поймёт, согласится и уйдёт. — Я не хотел тебя обидеть, — вроде как тоже извиняется он, так и не убрав руки с моих плеч. Слабо улыбаюсь, кивая. — И, наверное, не должен был говорить, что ты можешь кого-то напугать своим поведением. Ты… — он обводит взглядом моё лицо, и сердце замирает, — хорошая, Герда. — Спасибо, — тихо произношу, по-прежнему не моргая и завороженно смотря в его глаза. — Я рада, что мы разобрались с этим недопониманием. — Откуда пятна крови? — на миг он немного опускает взгляд, наверняка смотря на воротник моей кофты. — Их не было, когда мы разговаривали с тобой в фойе, — от его холодно-серьёзного тона по телу пробегают мурашки. — Ну там… знаешь… бывает… — бормочу, стараясь съехать с ответа. — Герда, если ты сейчас не ответишь, я оттяну твой воротник и сам посмотрю, — строго предупреждает он, и я испуганно сглатываю, понимая, что он нисколечко не шутит. — Да я сама не знаю! — восклицаю, пытаясь сделать шаг назад, но Виктор держит меня крепко. Как кошка мышку. — Просто задумалась, начала чесать шею и… — виновато отвожу взгляд в сторону, чуть опуская голову. — И расчесала до крови? — без злости спрашивает он, и это немного успокаивает: не сердится. — Ну… да, — честно признаюсь. — Но я обработала царапинки, так что… — то и дело сжимаю и разжимаю мягкий свитер в руках, — всё хорошо. Виктор как-то подозрительно долго молчит. Меня начинает это напрягать. Осмеливаюсь приподнять голову и посмотреть на него исподлобья: глаза его сейчас очень жуткие — такие тёмные, словно сама ночь там поселилась. Губы плотно сомкнуты, а между бровями прочерчивается вертикальная складка. Становится не по себе. — В следующий раз, когда тебе захочется выпустить кровь, зови меня, — настоятельно рекомендует он без капли шутки в голосе. — Остановлю тебя, — черты его лица смягчаются, и он убирает одну руку с моего плеча, легко касаясь подбородка, заставляя поднять голову и нормально посмотреть на него. — В целом, когда тебе плохо, иди ко мне. Поняла меня, Герда? Медленно киваю, чувствуя, как что-то приятное греет сердце. Что же это? Забота от Виктора? Или нечто другое? Хочется замурчать от этого лёгкого светлого чувства и ощущать его бесконечно, не прерываясь ни на миг. — Ты нормально себя чувствуешь? — уточняет Виктор, и я вновь молча киваю. — Хорошо, — комментирует он, всматриваясь в мои глаза. Словно заглядывает в саму душу. А затем отстраняется от меня и, загадочно улыбнувшись, продолжает спускаться по лестнице. — Вау… — только и шепчу, до сих пор не отойдя от того непонятного, но интересного чувства.