Ничейная земля: любить вопреки

— Если я ещё когда-нибудь пойду навстречу Пингвину, останови меня, а? — зло кидаю Марку, подходя к стойке. Бью ладонями по деревянной поверхности, зажмуриваясь. — Ай, головушка побаливает… — Без него у нас не будет патронов, — спокойно напоминает он, и я распахиваю глаза, возмущённо уставившись на него. — Что? — несколько настороженно уточняет он, приподнимая брови. — Это горькая правда. — Ты представляешь, что он учудил? — с истерическим смешком спрашиваю и тут же отвечаю на свой вопрос: — Сказал, чтобы я не помогала полиции Готэма своими патронами! Даже в такой сложной для них ситуации! — вскидываю руки, а в следующую секунду резко опускаю их на стойку. — Ему всё равно, что им нужно защищать мирных жителей… Helvete, ну за что мне такое испытание? — жалобно хнычу, а затем резко выпрямляюсь, убирая руки со стойки, и внимательно прищуриваюсь, смотря прямо на своего помощника. — Виктор так и не приходил? — Вроде нет… — Вроде? Или нет? — Нет, — осторожно отвечает он, и я беззлобно вздыхаю. — Кстати, Хейли просила предупредить, что пошла погулять на заднем дворе… — Она с ума сошла?! — вмиг разозлившись, восклицаю я и тут же разворачиваюсь к выходу. — В такое-то время! Выхожу на улицу, хмурясь встающему солнцу, и обхожу отель, молясь всем высшим силам, мыслимым и немыслимым, чтобы с ней всё было хорошо. Это что за шутки она такие устроила? Думает, что это безопасно? «Ей не хочется быть с тобой! Она хочет сбежать!» Жалобно сдвигаю брови друг к другу и ускоряю шаг, сцепляя руки перед собой и начиная нервно теребить пальцы. В горле застревает ком, а головная боль усиливается, превращаясь в самую настоящую мигрень. Как будто хочется плакать, но в то же время что-то подавляет, лишая возможности выпустить эмоции наружу. «Герда никому не нужна, ха-ха!» Всхлипываю без слёз и срываюсь на бег. Оказываюсь на заднем дворе, однако не сразу замечаю кукушонка, отчего думаю, что опоздала и что мне теперь предстоит найти только кости, но никак не живое тело. Нет-нет, где же… Вон же она! Живая, стоит и смотрит куда-то вдаль! — Helvete, кукушонок! — добегаю до неё и останавливаюсь, пытаясь отдышаться. Она поворачивается ко мне и окидывает удивлённым взглядом. — Я думала, тебя уже убили! — Герда, извини меня! — виновато восклицает она через секунду, видимо, поняв, что своим уходом заставила меня волноваться. — Просто в отеле теперь много людей… ну, из-за вчерашнего, поэтому мне захотелось подышать свежим воздухом. В одиночестве, — она берёт меня за руки, расцепляя их, и я перевожу на неё полный тревоги взгляд. — Я правда не хотела, чтобы ты волновалась… — Ничего страшного, кукушонок! — живо восклицаю с радостной улыбкой, обхватывая её лицо обеими руками, проверяя, не появилось ли на нём царапинок. — Главное, что с тобой всё хорошо! — чуть успокаиваюсь, убирая руки. — Можно я… тебя обниму? — совсем тихо уточняю, на что кукушонок лишь издаёт тихий смешок. Хочу уже спросить, в чём дело, как она сама обнимает меня. От неожиданности распахиваю глаза, на пару секунд замирая, а затем крепко обхватываю её руками, прижимая к себе. Её тонкие руки обвивают меня, а головушка покоится на моём плече. Сердце наконец перестаёт отчаянно трепыхаться, успокаиваясь: кукушонок в порядке! «Водит Герду за нос! Притворяется! Точно-точно притворяется, нам-то лучше знать!» Стискиваю зубы, игнорируя чертенят, чьи голоса льются прямо из стен отеля, и, ещё несколько секунд простояв в молчаливых объятиях, нехотя отстраняюсь от кукушонка. Мигрень как будто бы тоже стихает, решая, что пока можно дать мне насладиться спокойной секундочкой. — Пойдём в отель? Или давай прогуляемся вместе? — начинаю перечислять все варианты, которые приходят в голову. — Можем дойти до фабрики! Или посмотреть, как обстоят дела в теплицах… — Давай просто посидим на скамейке, — мягко улыбается она, отчего на щеках появляются милые ямочки. — Как раз посмотрим на восход. — Ты, кстати, почему не спишь в такое время? — резко переключаюсь на другую тему, однако беру кукушонка за руку и веду почти что к воротам, вместе с тем нервно теребя изумрудную юбку; со вчерашнего дня я так и не меняла одежду. — Рано ведь ещё. — Поэтому и встала, пока почти все спят. А ты где была? — она поворачивает голову в мою сторону, и я кидаю на неё мимолётный взгляд, успевая заметить нахмуренные в притворной серьёзности тонкие светло-рыжие брови и смеющийся взгляд. — Рано же… — Меня срочно вызывал к себе Пингвин. Тот, кому я шила пиджак, — грустно вздыхаю. — Не нравится он мне! И условия у него странные: вроде отдаёт мне патроны, но не разрешает делиться с другими! Какая разница, если пульки-то теперь мои? Делаю с ними всё, что захочу! — Да, и правда странно… — сочувствующе вздыхает кукушонок. — О, смотри! — резко восклицает она, останавливаясь, когда мы выходим на передний двор. — Это же Виктор? Перевожу взгляд туда, куда кукушонок указывает пальцем, и действительно вижу приближающуюся к нам фигуру в чёрной одежде. Эту безволосую головушку я узнаю из тысячи! — Да быть того не может… — поражённо шепчу, не начиная идти в сторону Виктора. — Это точно он? Или мне всё-таки кажется? А вдруг это мертвец? — Но ведь мертвецы не ходят, — непонимающе возражает кукушонок. — Да, это Виктор, смотри же! — её тон сменяется на радостный, в то время как мне становится очень грустно. — Герда? Ничего не отвечаю, глядя на до сих пор приближающегося Виктора. Смотрю на него, переставая моргать, а он просверливает меня взглядом в ответ, делая размеренные шаги мне навстречу. Когда он наконец подходит, несколько секунд молчу, а затем несильно ударяю его кулаком в плечо, от злости стискивая зубы и поджимая губы. Его реакция практически мгновенная: он перехватывает моё запястье, затем, когда пытаюсь ударить его снова, и второе, и удерживает меня, не давая выплеснуть эмоции. Обессиленно всхлипываю, а затем прижимаюсь к нему, не обращая внимание ни на что. Радостно улыбаюсь, а затем, воспользовавшись его замешательством, вырываю запястья из его ослабевшей хватки, и обнимаю, притягивая к себе за шею. — Ты жив! — наконец произношу, от радости чуть ли не плача. — Где ты всё это время был? Тебя пытали? — чуть отстраняюсь, заглядывая в его практически чёрные глаза. — Били? — хватаю его за подбородок и поворачиваю голову в разные стороны, пытаясь найти хотя бы одну ссадину. Он в это время смиренно терпит мои действия. — Нет? Тогда почему тебя не было целые сутки? Даже больше! — возмущённо восклицаю, вернув его голову в исходное положение, однако по-прежнему держа его за подбородок. — Проверял нашу территорию, как обычно и делаю, — он мягко убирает мою руку от своего лица, однако не отпускает. — Потом услышал взрыв. — И? — нетерпеливо подгоняю его: он как будто бы специально растягивает слова. — Почему не вернулся в отель? — Узнавал информацию, — нахмурившись, отвечает он, словно это очевидно. — Что-то узнал? — взволнованно уточняю, и Виктор довольно улыбается. — Они думают, что это я взорвал Убежище. — Что? — ошарашенно спрашиваю, застывая на месте. Виктор чему-то весело улыбается, кивая. — Но ты ведь этого не делал? Тысячи порезов же нет… — уточняю, и он отрицательно качает головой. Ну что за глупый вопрос: каждое убийство он отмечает порезом на своём теле; в случае, если бы он взорвал Убежище, вся его кожа была бы покрыта самонанесёнными ранками! — И что нам теперь делать? Я тебя им не отдам! — Я разберусь со всем этим, — заверяет Виктор, прижимая мою руку, которую всё это время держал в своей, к сердцу. На секунду перевожу туда взгляд, сглатывая. — Но для этого мне придётся кое-где укрыться. Это временно. — Но… — Я пришёл, чтобы предупредить тебя, — со всей серьёзностью перебивает он. — Лично. Иначе ты бы никому не поверила, — медленно киваю головой, соглашаясь, по-прежнему с тревогой всматриваясь в его лицо. — Не скучай, конфетка, — на миг суровость сходит с его лица, уступая место довольной полуулыбке. — Конфетка? — шёпотом переспрашиваю. — Я обязательно вернусь, — он отрывает мою руку от своего сердца и касается губами моих костяшек, оставляя почти невесомый поцелуй, а после, так и не дождавшись, когда я выйду из оцепенения, загадочно улыбается и уходит. — Конфетка… — тихо повторяю, опуская голову и рассматривая собственные костяшки пальцев, которые секунду назад поцеловал Виктор. Вокруг них собирается тепло. — И почему конфетка? Поднимаю голову, всматриваясь в удаляющуюся фигуру, которая вскоре скрывается за воротами. Отчего-то становится радостно, хотя сердце в тревоге мечется, не находя себе места; а если с Виктором что-то случится? Мы не переживём? Никто не переживёт… «Он точно умрёт, мы-то знаем!» — Герда? — левой руки касаются, и я дёргаюсь, резко поворачивая голову в сторону Хейли и сталкиваясь с осторожностью зелёных глаз. — С Виктором же всё будет хорошо? — Да! «Нет!» Чертенята вопят откуда-то сзади ровно в ту же секунду, что и мой ответ, отчего зажмуриваюсь, пытаясь сконцентрироваться исключительно на своих мыслях. Мне не нужны чужие. Нельзя вкладывать в мою голову чьи-то мысли, чертенячьи вы головы! — А… — начинает она, однако тут же замолкает, заставляя меня открыть глаза и вопросительно посмотреть на неё. С виноватым выражением лица, она продолжает: — Ты упомянула порезы, и мне стало интересно, что ты имела в виду, — она поджимает губы, не решаясь посмотреть на меня, вместо этого отведя взгляд куда-то на землю. — Я пойму, если ты не ответишь… — Виктор отмечает свою каждую… — запинаюсь, не решаясь употребить слово «жертва», — каждое убийство порезом на теле. Если бы он и правда взорвал Убежище, то ему пришлось бы покрыть ими всё своё тело. — Но он ведь может этого и не делать, чтобы не привлекать к себе внимание? — с недоумением спрашивает она, кажется, очень удивившись рассказанной мною информации. — У него такой принцип, — улыбаюсь, склоняя голову набок. — Он никогда не нарушает эту традицию. В каком-то роде, это стало правилом. — Почему? — спрашивает кукушонок, широко распахнув глаза и смотря прямо на меня, не моргая. — Вообще-то, — протягиваю, хмурясь, — я никогда не интересовалась. Merkelig. Надо бы узнать. Больше кукушонок не задаёт вопросов, видимо, решив, что этого достаточно. А может она просто шокирована. На всякий случай уточняю, всё ли в порядке, и, получив утвердительный ответ, киваю, после чего мы возвращаемся в отель: мне нужно сделать обход и проверить постояльцев, убедившись, что за ночь с ними ничего не приключилось; естественно, отпускать кукушонка куда-то одну я не намерена — в отеле ей безопаснее; тем более Хейли говорит, что голодна, а потому намерена сходить на кухню и что-нибудь поесть. Ходя из номера в номер, задаюсь вопросами, которые так или иначе касаются Убежища. Виктор точно его не взрывал — в этом нет и сомнений, но тогда кто это сделал? Пингвин? Его почему-то не обвиняют, значит, по какой-то причине уверены в его непричастности; хотя я бы, конечно, сразу подумала на него — возможности имеются. Зачем вообще кому-то подрывать Убежище? Там и забирать-то наверняка было нечего… Отмахнувшись от назойливых мыслей, часть которых наверняка мне вбили те раздражающие чертенята, то и дело бесящиеся позади, занимаюсь тем, чем должна, — помощью людям. По окончании обхода всех номеров выясняется, что все целы и здоровы, ни у кого не приключилась беда и никто не пострадал. Камень чуть сдвинут с души, а потому спускаюсь на нулевой этаж, подходя к Марку, у которого уточняю, нужно ли кого-нибудь ещё приютить. Он отвечает, что как раз только что мои люди отправились за последней группой, которой нужно жильё: они разместят их в одном из многоквартирных домов, находящемся на моей территории. Радостно хлопаю в ладоши и говорю ему идти в машину, потому что я намерена в этом всём поучаствовать. Как только Марк останавливает машину у нужного дома, открываю дверцу и выскакиваю на улицу, разминая шею и руки — пусть наша небольшая поездка и длилась всего ничего, мне было некомфортно всё это время сидеть на месте; хочу двигаться! Поднимаю взгляд на многоэтажный дом, внешний вид которого остался более-менее презентабельным с момента падения мостов: в некоторых местах виднеются дефекты отделки, несколько окон на первом этаже разбито, из-за чего жить в тех помещениях не представляется безопасным, а местность вокруг заросла травой и прочими растениями, которые, естественно, никто не убирает; однако зелёный цвет растительности хоть как-то разбавляет серость дома. «Из этих окон наблюдают…» Кто наблюдает? «Трупики! Восставшие!» Хмурюсь, вглядываясь в окна. Кажется, в одном из них и правда что-то или кто-то мелькает; длится это всего мгновенье, однако этого вполне хватает, чтобы убедиться в том, что на этот раз чертенята говорят правду. Вот же… и откуда они только об этом знают? Наверняка с кем-то сговорились! Из размышлений меня вырывает шум приближающихся машин. Поворачиваю голову на дорогу и внимательно слежу за несколькими автомобилями, которые вскоре останавливаются возле нас. Из них выходят люди, часть которых — мои. Озабоченно хмурюсь, пересчитывая незнакомцев: два мужчины, четыре женщины и один ребёнок. Получается, всего их… «Семь!» Уточняю у своих людей, приедет ли кто-нибудь ещё, и те отвечают, что это последние. Киваю, а затем, выбрав самую ослепительно-дружелюбную улыбку, прохожу к потерявшим жильё людям и начинаю банальную речь о том, что могу дать им всё, в чём они нуждаются. Еда, вода, жильё и даже электричество с водопроводом — такое сейчас в Готэме считается роскошью! Они внимательно слушают, а я, быстро закончив говорить, прошу проследовать за мной в дом. Открываю скрипящую входную дверь и оказываюсь в подъезде, который, на удивление, выглядит совершенно обычно — разве что без света, но кому нужен здесь свет? В этом доме сейчас никто не живёт, поэтому решаю расселить всех на третьем этаже: на первых двух достаточно опасно, а выше располагаться нет никакого смысла. Мои люди помогают с этим, оставляя мне семью. Провожу мужчину, женщину и их ребёнка в самую крайнюю с левой стороны квартиру. Пока открываю ключами дверь, женщина интересуется: — А откуда у вас ключи от всех этих квартир? — Ох, ну знаете… — издаю смешок. — За три месяца успеешь собрать всё, что душеньке захочется. Открываю дверь и захожу первая, чтобы обойти всю квартиру и убедиться, что здесь никто не поселился. Судя по всему, здесь жила семья, которая по каким-то причинам так и не вернулась домой: в детской с оранжевыми обоями разбросаны игрушки, а одеяло на кровати скомкано, как если бы кто-то ушёл и обещал вот-вот вернуться; в спальне постель застелена, однако на ней лежит длинное изумрудное платье, наводящее на мысли, что его хозяйка отложила, чтобы примерить, как только придёт домой; в гостиной, которая совмещена с кухней, всё на своих местах, а возле раковины, на стойке, стоит несколько тарелок — вероятнее всего, их поставили, чтобы они высохли. Словом, живая квартира. Её омертвение выдаёт лишь толстый слой пыли на поверхностях. — Здесь безопасно, только нужно протереть пыль, — с весёлостью уведомляю новых хозяев. — Вода здесь есть, электричество тоже. Газ только что проверила — тоже есть, ну что за везение! Можете оставаться здесь сколько хотите. — Больше вам спасибо! — благодарно произносит мужчина, и я безучастно киваю. — Вы и представить не можете, насколько мы вам благодарны… — Могу… — протягиваю я, осматривая потолок, на котором успеваю заприметить маленькую трещинку. — Позже завезу вам некоторые вещи, так что ждите! — лучезарно улыбаюсь, а затем отдаю им ключ. — Спите спокойно. Хотя сейчас и день… ну это я заранее! И, не дожидаясь какого-либо ответа, выхожу из квартиры. Убеждаюсь, что остальные тоже расположились, и после спускаюсь на первый этаж, а затем и вовсе выбираюсь на улицу, где ко мне тут же подбегает Марк. — Ну что ещё? — с раздражением закатываю глаза, понимая, что опять что-то случилось. — У Пингвина начинается суд, — с несвойственной ему осторожностью начинает он, а я приподнимаю брови, ожидая пояснений. — Над Виктором. — Что?! Helvete, какой суд? — восклицаю, в ужасе распахнув глаза. — Его так быстро поймали? А почему не полиция? — Не знаю, — качает он головой, — но мне только что сообщили по рации. Сказали, что его уже привели на место. — Быстро к нему! — командую я и пулей направляюсь к машине. «Всё, его сейчас…» Да что они ему сделают? Посадят что ли? И как это вообще возможно в сегодняшнем Готэме? К тому же, даже если бы можно было в наши дни посадить преступника, то это явно не было бы заботой Пингвина. Что за самосуд он там устроил? Надеюсь, что ничего плохого из этого не выйдет… «Убьют его! И глазом не успеешь моргнуть, как сердечко остановится!» — Ты можешь ехать быстрее? — со злостью спрашиваю через несколько секунд после того, как Марк заводит машину. — У нас вообще-то nødhjelp! — Что? — непонимающе переспрашивает он, хмурясь, однако продолжает следить за дорогой, увеличивая скорость. — Ну это, как его… — закрываю глаза и прикладываю пальцы ко лбу, вспоминая слово на английском. — Экстренная ситуация! — выкрикиваю, выпрямившись. — Так что быстрее давай! К большому сожалению, расстояние от жилого дома до мэрии, которую занял Пингвин, большое, и даже если ехать на машине, всё равно придётся потратить достаточно времени. Достаточно для того, чтобы кто-то умер… Нет! Никто не умрёт! Разве что Пингвин, но это меня не беспокоит — главное, чтобы с Виктором было всё хорошо. «А ты знаешь, что это ловушка? Они специально это всё придумали, чтобы выманить тебя на его территорию!» В возмущении приподнимаю брови и уже хочу заглянуть на заднее сиденье, чтобы посмотреть на осмелившихся делать такие громкие заявления, как меня останавливают. «Не поворачивайся! Тебе нельзя нас видеть!» Вжимаюсь в сиденье, чуть сползая и пытаясь сосредоточить взгляд на дороге. «Хочешь проверить, заговор ли это?» Их хитрющий тон мне совсем не нравится, и я сжимаю пальцы, впиваясь короткими ногтями в ладони. Стискиваю зубы, пытаясь концентрироваться исключительно на пути, который мы проделываем. Сейчас доберёмся до мэрии, ворвёмся в здание и… «И они тебя схватят! А потом и вовсе пришибут, чтобы отобрать всё, что ты оберегала!» Прикрываю глаза, сглатывая. Делаю глубокий вдох, стараясь не думать о том, что это и правда может быть ловушкой. Да нет же… Меня бы не стали так глупо обманывать! Не стали бы, правда? Я ведь ничего плохого никому не делала. Я… хорошая. — Всё путём? — спрашивает Марк, заставляя меня открыть глаза. «Уточняет, чтобы у тебя не было подозрений! А ты возьми, да выясни у него! Аккуратненько так, чтобы он сам не догадался! А ещё лучше — достань ножик и проткни ему глазик…» — А зачем ты спрашиваешь? — с подозрением смотрю на него, осторожно перемещая руку ближе к поясу юбки, чтобы было удобнее вытащить нож. Они — кто бы ни был на заднем сиденье — правы: я не могу быть ни в чём уверена, если мир населяют плохие люди. — Ты как-то притихла, вот я и поинтересовался, — пожимает он плечом, не отводя взгляд от дороги. Убить его прямо сейчас ничего не стоит, нужно просто выхватить нож и перерезать ему горло. — Ja? — недобро усмехаюсь, исподлобья смотря прямо на него. На секунду он переводит на меня взгляд, в подозрении нахмурившись. Незаметно для него достаю нож, сжимая рукоятку. — Давай-ка ты не будешь задавать мне глупых вопросов? — Как скажешь… — со вздохом отвечает он, расслабившись. Меня это обескураживает. Он что, не будет продолжать вести со мной диалог? Значит, ему это больше не нужно? И он везёт меня в мэрию и правда потому, что Виктору грозит опасность? Получается, он меня не обманывает! Это не заговор! «Он просто понял, что ты ничего не заподозрила! Убей его!» Не выдерживаю и резко оглядываюсь на заднее сиденье: пусто. Но ведь отсюда и доносились голоса чертенят! Непонимающе моргаю несколько секунд, а потом возвращаюсь в исходное положение и прячу ножик обратно за пояс юбки. Странно всё это. Новость о суде над Виктором, потом эти разговаривающие невидимки… Не к добру, не к добру. Через какое-то время мы наконец подъезжаем к мэрии, у которой сразу же примечаю несколько полицейских машин; отлично, значит, Виктора должны увести с этого самосуда и увезти в полицейский участок! Получается, бояться нечего… Что может пойти не так? Воодушевившись собственными размышлениями, прохожу мимо двух охранников у входа, даже не удостоив их взглядом — ими занимается Марк, потому что позади слышатся звуки борьбы. Толкаю тяжёлые двери и за несколько шагов оказываюсь в холле, в котором толпится куча народу. Расталкиваю всех на своём пути, не забывая время от времени извиняться, пока не добираюсь до практически первого ряда. Краем глаза замечаю Пингвина, который стоит в центре огромного холла с судейским молоточком. Однако больше меня поражает то, что он надел новый пиджак. Тот самый, который я совсем недавно ему сшила. Чёрный классический, но с бордовой широкой полосой. И самодовольная улыбка Кобблпота, полная яда и грязного ликования. Раздаётся чей-то крик, затем тут же другой, и я перевожу взгляд туда, куда все поворачивают головы: на… гильотину. Гильотина?! А там… Виктор! Сердце пропускает удар, а ноги мгновенно подкашиваются. Внешний мир замедляется, время застывает в воздухе, а сам воздух вокруг сгущается, не давая сделать вдох. Внутри всё холодеет, замерев от страха. С трудом удаётся моргнуть, однако сделав это, начинаю двигаться вперёд, хотя ноги вмиг становятся деревянными, переставая сгибаться. Не успеваю сделать и полноценного шага, как нож гильотины опускается, заставляя в ужасе распахнуть глаза. Мир резко возвращается в привычный темп, когда передо мной кто-то проносится, подобно вихрю, сбивая с ног. Из-за слабости, вмиг овладевшей мною при виде Виктора и гильотины, не удерживаю равновесия и падаю на пол, больно ударяясь подбородком. В этот же момент мигрень пронзает левую сторону головы, заставляя зажмуриться и едва ли не заскулить. Вокруг начинается какая-то суета, кругом слышится топот. «Герда-а-а…» Чертенята хором поют моё имя, растягивая гласные. Они окружают меня, склоняются, шепчут на ухо. Насмехаются, а затем сочувствуют. Или наоборот… Что происходит? Я ничего не понимаю! Когда они стихают, мне удаётся подняться на колени и посмотреть на гильотину: никого. Нож опущен, однако головы Виктора поблизости не видно, да и ни единой капельки крови нигде нет. Что произошло за то время, пока я… пока я что? Поднималась с пола? Падала? Что со мной только что произошло? Сколько вообще времени прошло с момента, как я зашла в эту чёртову мэрию? Наконец окончательно встаю на ноги, которые уже не кажутся деревянными. Осматриваюсь. В холле всё ещё есть люди, однако ни одного полицейского не замечаю. Кидаю взгляд на Пингвина, который почему-то держится рукой за собственную скулу, как если бы его кто-то до этого ударил, и злость тут же накрывает с головой. Сжимаю кулаки и стремительно надвигаюсь на источник моих проблем. — Du er… drittsekk! — злобно восклицаю, сдвинув брови друг к другу, практически подойдя к нему. — Чего? — слишком резко поворачивается ко мне Пингвин и вопросительно смотрит. — Совсем с ума сошла? — Не делай вид, что не понимаешь! — угрожающе выставляю перед собой указательный палец, остановившись прямо перед Освальдом, который смотрит на меня широко распахнутыми глазами с плещущимися в них нервозностью и злостью. — Устроил суд, хотел убить Виктора! Hvorfor fan? — нетерпеливо встряхиваю головой, на секунду зажмуриваясь. — Он подорвал Убежище! — повышенным тоном отвечает он, резко приблизившись ко мне и сократив расстояние до минимума. — Люди требовали справедливости! — Какая справедливость? — злобно шиплю я, сжав руки в кулаки. — Ты хотел отрубить голову невиновному человеку! — Невиновному?! — с истерическим смешком переспрашивает он, поднимая брови в удивлении. — Это Виктор Зсасз! Он виновнее всех преступников Готэма вместе взятых… — А вот не надо переходить на общую картину, мы сейчас говорим конкретно о ситуации с Убежищем, — вмиг сменив тон на спокойный, возражаю я. Пингвин теряет дар речи от такого резкого перехода, не в силах сказать что-то против. — Виктор ничего не подрывал. Он невиновен. А ты хотел отрубить ему голову! — под конец не сдерживаюсь и уже снова восклицаю со злостью. — И отрубил бы! — он тоже отбрасывает всякие маски спокойствия, и лицо его теперь искажает раздражение. — Если бы Гордон не забрал его… — Точно, Гордон! — вмиг замираю, поднимая указательный палец. — Прошу больше не совершать глупостей, потому что, напомню, я обеспечиваю тебя и твоих людей едой и одеждой, — убираю указательный палец, сжимая кисть в кулак, однако руку не опускаю, и чуть склоняю голову набок. — О, да? — злобно усмехается он, а в следующее мгновение вытаскивает нож — буквально из ниоткуда! — и приставляет лезвие к моему горлу, притягивая к себе за одежду другой рукой. — Дорогая Герда, почему бы тебе не уяснить, что в любой момент я могу тебя убить и забрать всё, чем ты сейчас владеешь? — подозрительно прищуриваюсь, пытаясь понять, действительно ли он хочет меня убить прямо здесь и сейчас. Ну ножик-то приставил… Значит, не шутит? — Поэтому шантажировать меня тем, что только у тебя можно выменять еду и одежду, глупо! — Твоя взяла, — просто соглашаюсь, улыбаясь как ни в чём не бывало, вызывая у Освальда недоумение. — Полагаю, мы ещё успеем перерезать друг другу глотки, а пока предлагаю… мирно разойтись. «Нет, его нужно убить!» — Приятно иметь дело со здравомыслящими людьми! Он противно улыбается и убирает лезвие, отпуская меня. Поправляю одежду, неприятно морщась от осознания, что кто-то только что так грубо обращался с тканью. Высокомерно приподнимаю голову и смотрю на Пингвина несколько секунд, придумывая какую-нибудь фразу, чтобы показать, что он меня ни капельки не напугал, как резко вспоминаю про Виктора. Его же куда-то увёз Гордон! — Ha det, Освальд, — ядовито улыбаюсь. — Ещё увидимся. — Уже жду нашей следующей встречи, — совсем неискренне отвечает он, несколько раз кивнув. Не тратя на него больше ни секунды, разворачиваюсь и молниеносно покидаю здание мэрии. Так-так-так, Гордон увёз Виктора… куда же, куда же… Он ведь работал — ну вообще-то и сейчас продолжает работать — в полиции, стало быть, повёз преступника прямо в участок. Ну да! Тут и думать нечего! Это очевидно каждому. Значит, нам нужно туда. Всю дорогу, что мы едем до пункта назначения, молчу, нервно теребя ножик, вытащенный из рукава пиджака, в руках. Замереть на месте попросту не получается — сразу же появляется желание вскочить, побежать куда-нибудь и сделать что-нибудь, потому что я не статуя, а живой человек, это же логично, значит, всё в порядке, я нисколько не нервная, это абсолютная норма… «А тебе кто-то говорил, что это не норма?» Нет, конечно! Просто… разве это нормально, что я не могу усидеть на месте? «Те, кто говорит о нормальности, ненормальны! И Герда знает это! Знает-знает. И молчит. Молчи. Это секретное знание, которое нельзя больше никому доверять!» Широко распахиваю глаза, не моргая, однако в руках по-прежнему верчу ножик, пытаясь унять не то волнение, не то даже какой-то страх за Виктора. Картинки за окном мелькают со скоростью света, однако я их даже не замечаю: вместо них — отдельные краски, больше похожие на смазанные пятна, словно художник пытался уйти в абстракционизм, но у него ничего не получилось. Как только машина доезжает до территории, контролируемой полицейским участком, тут же выскакиваю из неё, даже не сказав Марку, чтобы тот оставался на месте — он и так это прекрасно знает! Нетерпеливо закатываю глаза, когда меня начинают обыскивать, и сама говорю этим двум «ищейкам», что у меня всего три ножика, которые я не буду использовать. В итоге почему-то меня заставляют сдать их и разрешают забрать, когда выйду за пределы территории… Ну и ладно! Больно-то хотелось с этими ножиками тащиться к полицейскому участку! Добравшись до нужного мне места, едва ли не с порога начинаю нетерпеливо спрашивать, куда подевался детектив Гордон, и оказывается, что он ещё не приезжал. Эта новость настолько вгоняет меня в шок, что замираю на месте, широко распахнув глаза, и онемевши смотрю на занятых помощью нуждающимся полицейских. Этого я никак не ожидала! В моей голове была чёткая картинка меня, входящей в полицейский участок, детектива Гордона, удивившегося моему столь быстрому приходу, и Виктора, довольно на меня смотрящего, потому что сразу за ним поспешила… ну, почти сразу. А теперь эту картинку разорвали в клочья! И что мне теперь делать? Выхожу из оцепенения и принимаюсь расхаживать по участку, словно это моя территория, ожидая Гордона: он же должен когда-то сюда явиться. Пока бездельничаю, замечаю мирных граждан полуразрушенного Готэма, которые то и дело проходят мимо, в итоге всегда скрываясь в какой-то… комнате? Отделе? В общем, в наверняка укромном месте. Испытывая любопытство, вызванное сочувствием и жалостью к тем, кто лишился дома, прохожу в это самое укромное место, которое оказывается огромной комнатой со множеством двухъярусных кроватей и разбросанных тут и там вещей. Медленно обвожу окружающее меня пространство взглядом, остановившись на входе; люди тихо о чём-то перешёптываются, совершенно меня не замечая. Но вдруг меня кто-то дёргает за юбку, привлекая к себе внимание; опускаю взгляд и вижу перед собой девочку пяти лет, опрятно одетую, с двумя коротенькими светлыми косичками. — Ты тоже тут? — спрашивает она тоненьким голоском, смотря на меня широко распахнутыми глазами, обрамлёнными пушистыми светлыми ресницами. — Живёшь? — добавляет она, начиная теребить в руках плюшевого коричневого медвежонка с болтающейся на одном лоскуте лапой. — Нет… — отстранённо отвечаю и присаживаюсь перед ней на корточки. — У твоего медвежонка почти оторвана лапа, — указываю пальцем на её игрушку, и девочка тихонько вздыхает, вкладывая в этот вздох всё сожаление. — Хочешь, я её пришью? — тепло улыбаюсь, искренне надеясь, что моё предложение её не напугает. Девочка кивает, соглашаясь. — Тогда завтра я вернусь с нитками и иголкой, и тогда твой медвежонок снова будет радоваться жизни! — Ура! — восклицает она и крепче прижимает к себе игрушку. — Я буду ждать! Хочу спросить её имя, однако тут же меня окликает один из полицейских и говорит, что приехал Гордон. Коротко улыбаюсь и прощаюсь с девочкой, после чего поднимаюсь на ноги и иду к тому, из-за кого я здесь и оказалась. Не даю ничего сказать Гордону, сразу же налетая на него с расспросами о том, куда он дел Виктора. Меня вежливо успокаивают, заставляя замолкнуть. Детектив говорит, что отпустил Виктора, поскольку тот не мог взорвать Убежище, ведь его видели идущим по земле незадолго до случившегося; тот, кто действительно к этому причастен, сделал это, будучи где-то наверху. Уверенно киваю, и так зная, что Виктор ни в чём не виновен, а потом выясняю место, где Гордон его оставил. Успеваю сказать лишь «ага, спасибо!», прежде чем пулей вылетаю из участка. Марк не выражает протеста, хотя я бы на его месте уже это сделала, ибо сегодня мы только и делаем, что катаемся, тратя бензин; ну извините, нам же нужно спасти Виктора! Правда, как выяснилось, его и не нужно было спасать, но это уже не так важно… Доехав до доков, на которых раньше главы преступных группировок обговаривали важные вопросы, выхожу из машины и быстрым шагом направляюсь к одинокой фигуре, повёрнутой в сторону реки. Видом он наслаждается — ну не молодец ли! Ему только что чуть головушку не отрубили, а он водичкой любуется! — Ты вообще понимаешь, что тебя могли убить? — говорю, слыша в собственном голосе явный оттенок злости. Виктор разворачивается ко мне и чему-то улыбается. — Да почему ты такой весёлый?! — с недоумением спрашиваю, сжимая руки в кулаки. — Ты волновалась, — просто констатирует он и подходит ко мне практически вплотную. С возмущением смотрю в его тёмные глаза, не двигаясь. — Поэтому и улыбаюсь. — И надо ли было доводить себя почти до смерти ради этого? — непонимающе качаю головой, опуская взгляд и теряясь в ворохе мыслей. — Это же так странно… Нет, ты… А хотя знаешь что? Резко поднимаю голову, а в следующую секунду хватаю его за кожаную куртку, притягивая к себе, и впиваюсь в его губы, закрывая глаза. Внутри шевелится что-то странное, то, что никогда ранее не появлялось; как будто что-то трепещет, утопая в триумфе. Это сбивает, и уже через несколько мгновений отстраняюсь от лица Виктора, опуская голову, так и не осмелившись взглянуть на него. — Больше не смей так делать! — обиженно восклицаю, хотя и тише прежнего, и легонько пихаю его в плечо. Он перехватывает моё запястье, заставляя замереть. — Если у тебя всегда будет такая реакция на моё возвращение, тогда я готов рисковать жизнью каждый день, — вкрадчиво произносит он, касаясь моих растрёпанных волос и заводя несколько прядей за ухо. Внутри всё замирает, даже, кажется, сердце. — Ты прекрасна в своей непредсказуемости. — Ой, поехали уже домой! — резко встрепенувшись, восклицаю я, а затем отстраняюсь от Виктора. — Ты наверняка ничего не ел, bassen min, голодный! Поедим хотя бы… Виктор усмехается, этим меня смущая, а затем берёт меня за руку и ведёт в сторону машины. А я и иду за ним, с трудом перебирая ногами и даже не имея абсолютно никакого желания выдернуть руку из его и пойти отдельно. Но и пальцы не сжимаю, не понимая, что вообще происходит.