Ничейная земля: любить вопреки

За завтраком Хейли удаётся расспросить меня больше о месте, в котором родилась, и мне не остаётся ничего, кроме как честно ответить: — Я переехала в Готэм, когда была маленькой. Нервно тыкаю вилкой в яичницу, которую и так уже разрубила не несколько кусочков. Кукушонок молчит. Чувствую на себе взгляд, оттого упорно смотря себе в тарелку. — Переехать из Норвегии в Готэм? — ошарашенно уточняет она. — Это так странно: обычно стремятся уехать из Готэма, здесь ведь высокий уровень преступности, — раздосадовано вздыхает она и прерывается на еду. — Это был вынужденный переезд, — натягиваю на лицо улыбку, вновь измельчая вилкой яичницу. — Я не хотела. Мои родители тоже. Никто не хотел. — Но почему вы тогда уехали? — непонимающе спрашивает она, замирая с вилкой, на которую наколот кусочек еды, у рта. — Не всегда всё идёт так, как хочется, кукушонок, — пожимаю плечами. — Такова жизнь, и с этим ничего не поделать. Хотела я переезжать, не хотела — какая уже теперь разница? Главное, что я здесь и что жизнь превратилась… «Молчи-молчи-молчи!» — В приключение, — сдержанно улыбаюсь, послушавшись чертенят. Кукушонок подозрительно щурится. — Там очень запутанная история, я могу рассказать как-нибудь потом. Сейчас незачем забивать себе голову, поверь, — заметив, что вся яичница превратилась в непонятно что, коротко вздыхаю. — Давай завтракать. — А ты можешь сказать что-нибудь по-норвежски? — просит она, округлив глаза и став похожей на маленького щеночка. Склоняю голову, смотря на кукушонка исподлобья. — Ну пожалуйста! Ты и так постоянно вставляешь всякие фразочки… — Et dårlig eksempel smitter, — прерываю её. Она приподнимает одну бровь, требуя перевод. — Дурные примеры заразительны. — Как будет «круто» по-норвежски? — уточняет она. — Ну… — протягиваю, задумываясь. — Тут несколько вариантов. Bratt, kul, dritt kult… выбирай любое. — Kul! — восклицает она, вызывая у меня улыбку. — Почти как в английском! — Ага, почти как в английском… — эхом повторяю, ненарочно уходя воспоминаниями в прошлое, когда в моей жизни не было никакого английского и Америки в целом. Тогда было хорошо. А потом… — Герда? — вырывает меня в реальность кукушонок. Перевожу на неё остекленевший взгляд, несколько раз моргая, чтобы прийти в себя. — Всё в порядке? — Да, просто задумалась. Не бери в голову, — отмахиваюсь, резко оживляясь. — Итак, чем ты хочешь сегодня заняться? Могу провести экскурсию по теплицам, по фабрике, по фермам, по отелю… Или просто погуляем по окрестностям? Хочешь, вместе что-нибудь сошьём? Или… — Мне это всё нравится, — кукушонок прерывает мой бесконечный поток предложений, — но разве у тебя нет никаких дел? Ты же всем этим заведуешь, наверняка у тебя не так уж и много свободного времени. — Ой, кукушонок, да какие у меня могут быть дела? — махаю рукой, закатывая глаза. — Обход пациентов пару-тройку раз за день, пошив одежды или вязание, иногда проверка своих владений, чтобы убедиться, что всё в порядке, ранки кому-нибудь зашить… Ну разве это дела? — искренне спрашиваю я, однако Хейли кивает. — А, ну… — неожиданный для меня ответ сбивает с толку. — В любом случае, ты для меня важнее всех дел! — Не хочу тебе мешать. — Что ты! — резко подаюсь вперёд и касаюсь её запястья. — Ты мне совсем не мешаешь, кукушонок! — Ты можешь делать свои дела, не беспокоясь обо мне. Со мной ничего не случится, если я не буду в поле твоего зрения, — она склоняет голову набок, тепло улыбаясь. — Ты и так много для меня сделала, Герда. — Мы можем вместе заниматься моими делами, — предлагаю, убирая от неё руку и возвращаясь к вилке. — Мне нужно сшить пиджак одному человечку, можешь побыть со мной. Если тебе интересно, конечно! — добавляю, широко распахнув глаза и испугавшись, что она может подумать, что я её заставляю. Кукушонок издаёт смешок и кивает, соглашаясь. — Вот и славно! Правда, мне после завтрака нужно будет отлучиться буквально на пять минуточек, — виновато отвожу взгляд. — Хорошо, — спокойно отвечает Хейли, и я радостно хлопаю в ладоши, после чего возвращаюсь к тарелке и всё-таки съедаю потрёпанную вилкой яичницу. Мы с кукушонком ещё разговариваем о всяких обыденных вещах, например, о любимых цветах, одежде, погоде, рассказываем забавные истории из жизни, стараясь обходить стороной всё плохое (и это получается плохо, потому что у обеих, как выясняется, жизнь не очень радостная). После завтрака забираю тарелки и кружки и отношу их на кухню, самостоятельно мою, чтобы не тревожить лишний раз своих людей, а после надеваю светло-жёлтый тренч и выхожу на улицу. Погода — ужасная. Зябко, сыро, холодно, ветрено, на небе — хмурые тучи, грозящиеся устроить потоп. Хмурюсь и обхожу всё здание отеля, направляясь прямиком на задний двор. По дороге с внимательным прищуром рассматриваю каждый камешек, выискивая необычные вещи или свежие трупики — ни одного, ни другого не обнаруживаю и потому грустно вздыхаю; всё же умерший мистер, лежащий у ворот и указывающий на отель, скоро совсем сгниёт, ему нужна замена. И на кованом чёрном заборе, окружающим отель, тоже ничего отличного не находится. «Джерри положи! Положи Джерри!» Точно! Я ведь к нему как раз и иду, чтобы проведать, как поживает его голова. После того, как он пробыл в холодильнике примерно два часа, я его оттуда вытащила и прикопала на заднем дворе, оставив голову на поверхности, чтобы он мог дышать свежим воздухом. Ну какая я всё-таки добрая! Даю ему возможность подышать, хотя он её не заслуживает! Наконец дохожу до головёшки у покосившейся скамейки и, увидев, что глаза Джерри закрыты, легонько пинаю её носком ботинка. — Подъём! — кричу я. Голова резко открывает глаза и начинает вертеться из стороны в сторону. — Как ты мог уснуть в таком положении? — непонимающе спрашиваю, присаживаясь на корточки и рассматривая его лицо: всё в мелких ссадинах, под носом — засохшая кровь, а под глазом красуется фингал. Ну да, побила я его после заморозки! — Есть хочешь? Пить? — Да… — пересохшим голосом отвечает голова, и я вздыхаю с садисткой улыбкой. — Это хорошо! Потому что я тебе ничего не принесу. Вороны прилетали? — глаза головы начинают странно отблёскивать, словно в них скапливаются слёзы. — Ну вот эту царапинку, — касаюсь его лба, и он обессиленно морщится, — не я оставила. Так что вороны были? — Пощади… — едва слышно хрипит он. — Что-что? — нагибаюсь ещё ниже, приставляя руку к уху. — Повтори-ка, не слышно было! — Пощади… меня… — Пришибить тебя? — Нет… — его голова сотрясается, словно плачет, однако никаких ручейков или хотя бы капелек не виднеется. — Вытащи меня… Я исчезну… — он сглатывает, делая паузу, и закрывает глаза. — Никому не причиню… вреда… — Ну-ну-ну! — обрываю его, устав слушать болтовню. — Береги силы, тебе ещё о помощи кричать, когда вороны прилетят, — похлопываю его по макушке и после поднимаюсь на ноги. — Ладно, доброй смерти! Хотя нет! — грозно поднимаю указательный палец, смотря на живую голову у ног. — Мучительной смерти. А именно такой она и будет, — тепло улыбаясь, мурлычу я, — потому что ты голоден, обезвожен, твоё лицо царапают птички. Красота! Голова пытается что-то произнести, но я не слушаю, вместо этого разворачиваясь и уходя от неё в отель. Обнаруживаю Хейли на ресепшене, возле стойки, с любопытством что-то рассматривающую на её поверхности. Вмиг оказываюсь рядом, переводя взгляд на заинтересовавший её предмет, которым оказывается журнал с именами и временем умерших в отеле постояльцев. Тут же хватаю его со стойки и прижимаю к себе, с притворной грозностью смотря на кукушонка: — Это не детские сказки, — обхожу стойку и кладу журнал туда, где ему и место. — Как он вообще тут оказался? Оставила что ли… — Это списки умерших? — уточняет кукушонок, оставаясь стоять на месте. — Там кто-то умер от отравления ядом. — Ну знаешь! — закатываю глаза. — Я всё-таки не всемогущая субстанция, чтобы возвращать к жизни отравившихся! Нечего было шляться не пойми где и есть что ни попадя, — фыркаю я. — Все, кто есть в этом журнале, умерли не из-за меня, — указываю на вещь, а потом замолкаю на несколько секунд, задумываясь. — Вернее, большинство. — Большинство? — с округлившимися от удивления глазами переспрашивает кукушонок, и я вздыхаю, понимая, что никто от меня сейчас не отстанет и что придётся рассказывать правду. — Когда я вижу, что человек точно умрёт, то облегчаю его смерть, — отвечаю, не моргая. — Конечно, смерть от удушения тоже так себе, но всё же лучше, чем умирать от заражения крови или интоксикации, правда ведь? — мило улыбаюсь и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь, направляясь к кабинету. — Пойдём шить пиджак, — приглашающе машу ей рукой и жду, пока она пройдёт в кабинет. — Вернее, шить буду только я, а ты просто посидишь и посмотришь. Поболтаем… — А как часто ты убиваешь людей? — спрашивает кукушонок, однако без страха. Замираю, подозрительно на неё глядя. — Ну, облегчаешь им смерть? — А, это! — облегчённо усмехаюсь, отмахиваясь. — Не так часто, потому что в основном я всех спасаю, — снимаю тренч и вешаю его на крючок. — Помогаю всем, что в моих силах, — сажусь за рабочий стол, оглядывая будущий пиджак. — Вот, например, шью. — А где ты научилась шить? — интересуется кукушонок, присаживаясь на стул. — Кто тебя этому научил? — Книги, — равнодушно кидаю я. — Не люди же, — подавить саркастический смешок не получается. Со стороны кукушонка подозрительно не доносится никаких звуков, и я кидаю настороженный взгляд в её сторону и замечаю, что она ожидает пояснений. — От людей можно научиться многому, но хорошему они тебя не научат. Вернее, не все. Точнее… — с досадой вздыхаю, чуть ссутулившись. — Книги намного надёжнее. А люди, что в них хорошего? — пожимаю плечами и возвращаюсь к пиджаку. — Они ничего доброго предложить не могут, а те, что могут, усиленно от меня прячутся. — А Виктор? Ты говорила, что он хороший. — Виктор — исключение, — твёрдо заявляю я, проверяя швы. — Он помог мне, притом даже не подозревая об этом, — вижу, что до конца пришить карман к пиджаку не удалось, поэтому возвращаюсь к этому занятию. — Это как? — А вот так! — радостно восклицаю, улыбаясь. — Потом как-нибудь расскажу. Мне сначала самой нужно это всё обдумать, а потом уже с кем-то обсуждать. Без обид, кукушонок, это я даже себе запрещаю рассказывать, — хмурюсь, рассматривая карман. — А нужен ли он здесь? — Что? Ты о чём? — непонимающе спрашивает кукушонок. — Да вот, карман почти пришила! А зачем он нам? Ладно, пусть будет, авось за это в моей головушке не проделают дыру, — легкомысленно хмыкаю, наконец-то доделывая карман. — А кому ты шьёшь пиджак? И почему ты боишься, что тебя убьют за ошибку? — осторожно интересуется она, наверняка уже боясь человека, которому предназначается этот пиджак. — Во-первых, я не боюсь, потому что бояться смерти в павшем Готэме до смеха глупо, — замечаю, не отрываясь от занятия. — Во-вторых, вряд ли он меня убьёт за карман, потому что ему время от времени нужны запасы еды, которые дать могу только я, — самодовольно улыбаюсь. — В-третьих, пиджак шью Пингвину, он же Освальд Кобблпот, ну ты наверняка слышала о нём. Занял здание мэрии, занимается производством патронов и оружия в целом. Важная фигурка в павшем Готэме, однако такая бесящая, что хочется пальчики ему повырывать! — без злости заключаю я. — Ого… — растерянно протягивает кукушонок. — А что он такого сделал? — Тут скорее вопрос в том, что он такого не сделал, чтобы не получить неприязнь в свой адрес, — усмехаюсь, качая головой. — Он просто очень наглый. И эгоистичный. Да и вообще плохой человек. С такими-то я как раз и борюсь. — А как ты борешься? — Добром, — вздыхаю. — Он послан мне в качестве испытания. Очередного. Приходится терпеть и поступать по-хорошему, — карман дошит, и я радостно улыбаюсь. — Не то чтобы меня это напрягает: я привыкла к плохим людям. Их слишком много, особенно в Готэме. — Кроме Виктора, — с некоторой долей иронии замечает кукушонок. — Кроме Виктора, — киваю, повторяя, а потом резко поворачиваю к ней голову. — Эй, что за интонация? — Ты просто так хорошо о нём отзываешься, а про остальных говоришь плохо, что мне и правда начинает казаться, что между вами что-то есть, — с добродушной улыбкой поясняет она, а я хмурюсь. — Извини, — кукушонок поджимает губы, а я отворачиваюсь, задумываясь. — Он просто хороший, — бормочу под нос, рассматривая проделанную над пиджаком работу. Теперь стоит сшить перед со спинкой по боковым швам. — Но Пингвин иногда меня так раздражает, что хочется наплевать на всё добро, на которое я только способна. — Но тогда почему ты продолжаешь быть доброй? — Потому что таково моё предназначение, — нараспев протягиваю я. — Кто, если не я? Никто. Именно я была выбрана для этой миссии, так что теперь следую ей беспрекословно. Вернее, иногда я всё-таки прекословлю, но это отдельная история, о которой пока что не нужно говорить. Вот когда захочется сойти с тропинки, тогда и поговорим об этом, правда? — спрашиваю скорее у себя, чем у кукушонка. — Герда добрая, Герда со всем справится. — Ты поэтому меня забрала к себе? — тихо спрашивает она, и я на несколько секунд замираю, коснувшись ткани, однако не начав сшивать отдельные части. — Не только, — уклончиво отвечаю, отмерев. — Но об этом я тоже не хочу пока что говорить: смотри, какое настроение хорошее, так зачем его портить, а? — Хорошо, — с толикой печали соглашается кукушонок, и я понимаю, что нужно было всё-таки поговорить, как-то поддержать. Ну что я за человек-то такой? — Я и сама не хочу об этом думать. — Точно-точно? — уточняю на всякий случай, насторожившись. Получаю утвердительный ответ и выдыхаю. — Ладно. Давай тогда перейдём на какие-нибудь прекрасные темы. Что ты думаешь о юбках в пол? — задаю именно этот вопрос, потому что тема одежды всегда успокаивает. И последующий час мы разговариваем только об одежде, не выходя за рамки темы и не перескакивая на обсуждение плохих людей. Когда решаю, что мне всё-таки нужен отдых, поднимаюсь и, размяв шею, предлагаю Хейли экскурсию по моему скромному отелю, на что она, конечно же, соглашается. Начинаю с подвала, в котором находится несколько кладовок и котельная, затем мы переходим на нулевой этаж, где как раз и располагается ресепшн. Если от входа пойти сразу же влево, то можно выйти в коридор, в котором есть запасной выход, пара подсобок и кухня с отдельным холодильным помещением. Если же пройти мимо стойки ресепшена, которая находится прямо от входа, то можно попасть в длинный (и тёмный) коридор; двери слева ведут в огромный зал со множеством столиков, где люди едят и, в теории, могут смотреть выступление, потому что там также имеется сцена. По правую сторону коридора находится сделанная мною операционная и одна кладовая с лекарствами. Если же, попав в отель, пройти вправо, то выйдешь к лестнице и двум лифтам, один из которых сломан ровно с тех пор, как я прибрала к рукам это место. Следующие два этажа друг от друга не отличаются: на обоих по двадцать три номера и пять кладовых. Единственное, на первом жилом этаже обои бежевого цвета, а на втором — красные. А вот самый верхний этаж отличается не только цветом стен (они тёмно-зелёные), но и количеством комнат — всего десять номеров и три кладовых. К сожалению или счастью, нумерация в этом отеле особо не подчиняется законам логики, да и большое количество поворотов могут запросто запутать. Однако за три месяца мне удалось запомнить каждый угол этого неприветливого на первый взгляд здания, поэтому сейчас могу ходить по нему даже с закрытыми глазами и ни разу не ошибиться. Под конец экскурсии кукушонок говорит, что отель очень необычный, и я с улыбкой киваю, отвечая, что этим он и прекрасен — мало кто будет точить на него зуб. Кроме меня, разумеется. Кукушонок спрашивает, можно ли погулять вокруг отеля, и я, скрепя сердце, отпускаю, при этом на всякий случай дав ей ножик. Хотелось бы верить, что на моей территории безопасно, вот только если бы это было правдой, никакие патроны у Пингвина я бы не выпрашивала в обмен на еду и одежду. Реальность грустна и сурова. Проводив её взглядом и мысленно сказав себе, что с ней ничего не случится (кроме того, что она может обнаружить говорящую голову, но об этом я предупредила), возвращаюсь в кабинет к пошиву пиджака. Всё-таки чем быстрее с этим разберусь, тем легче на душе будет! Да и пульки нужны как можно скорее. Исколов себе пальцы из-за своей же невнимательности, делаю глубокий вдох, настраиваясь полностью на пошив пиджака. Однако сегодня всё идёт не так, потому что через какое-то время моих мысленных приготовлений в кабинет, без стука, входит Виктор. Кидаю на него ничего не выражающий взгляд, а затем снова возвращаюсь к злосчастному пиджаку. — Ты сегодня отсюда вообще выходила? — спрашивает он, подходя ко мне. — Вон там стульчик есть, — указываю рукой в сторону деревянного стула, в это же время рассматривая проделанную работу, — присядь. — Хочу возле тебя постоять, — упрямится он, и тогда я махаю рукой, имея в виду, чтобы он делал всё, что захочет. — Для Пингвина? — А кто у нас ещё носит пиджаки после конца света? — со злобной усмешкой отвечаю вопросом. — Только остроклювая птичка. Все остальные одеваются нормально. — Остатки полиции носят пиджаки. Гордон, например, — хмыкает Виктор, по всей видимости, забавляясь. — Ну что с них взять, им по статусу положено! К тому же, они не обращаются ко мне за этими самыми пиджаками, предпочитая сотрудничать со мной разумно. А этот… Ой, да ну его! Хотя нет, давай поговорим о нём, — меняюсь и в настроении, и в мыслях, разворачиваясь к Виктору. — Ты работал на Пингвина, пока София Фальконе не упекла его в Аркхэм. Так вот скажи мне, как его можно… прогнать? — Сомневаюсь, что сейчас это получится, — скептически протягивает Виктор и, коснувшись моих плеч, разворачивает меня к столу. Ну да, ему нравится стоять у меня за спиной! — Ты подожди, вдруг что-то случится, и он сам уйдёт. В конце концов, так всегда и происходит, — он что-то снимает с моих волос, и я всё-таки оборачиваюсь, возмущённо глядя на него. — Нитка, — показывает он её в руках, и я тут же выхватываю её, после чего разворачиваюсь и кидаю на стол. — Может это у меня стиль такой! — Твой стиль бесподобен, — с не понятной мне интонацией отвечает он, вызывая смущённую улыбку. Возвращаюсь к шитью, намереваясь сегодня разобраться с рукавами пиджака. — Как Хейли? — Мне кажется, что с ней всё хорошо, хотя и не уверена, — удручённо вздыхаю я. — Сейчас пошла гулять по территории отеля. — Не боишься, что она попадёт в неприятности? — Виктор! — отчаянно восклицаю, вновь разворачиваясь к нему. — Зачем ты мне такое говоришь? — спрашиваю, обиженно смотря в его тёмные глаза снизу вверх. — Я и так за неё переживаю! А вдруг кто-то захочет её похитить? Или, ещё того хуже, убьёт прямо на территории отеля? Нет, я так не могу! «Убьют-убьют! И виновата будешь!» Чертенята становятся последней каплей, и я вскакиваю с места, намереваясь пойти и отыскать кукушонка, однако Виктор ловко хватает меня за локоть. Пытаюсь вырваться, но держит он крепко, и тогда, чуть ли не плача, вздыхаю, опуская голову. — С ней всё будет нормально, Герда, — вкрадчиво произносит он. — В конце концов, ты не можешь находиться с ней каждую секунду. — Могу! — резко восклицаю, поднимая голову и сталкиваясь со сверлящим взглядом. — Не можешь, — едва заметно качает головой, настаивая на своём. — Ты мне веришь? — киваю без промедлений. — Так вот я тебе говорю: с ней ничего не случится. — Я отношусь к тебе со всем добром, — перехожу на шёпот, широко распахнув глаза. — Потому что зла вокруг предостаточно, мне нельзя становиться такой же. Если я… — в горле образуется ком, и я запинаюсь, не сразу договаривая фразу. — Если я буду делать добро, мир станет лучше. Ты понимаешь меня? — Понимаю, — серьёзно отвечает Виктор, тоже не двигаясь и почти не моргая. — Ты ведь не причинишь мне зла? — с надеждой спрашиваю, чувствуя, как сердце сжимается в дрожащий комок. — Герда, — он касается моей головы, проводя рукой по волосам и откидывая их за плечи, — тебе нужно отдохнуть. — Нет! — резко восклицаю, обозлившись. — Ты не ответил на мой вопрос! Ты хочешь причинить мне боль, — пытаюсь вырвать локоть из его крепкой хватки и с ужасом осознаю, что это невозможно. — Ты просто пользуешься моей добротой! Он одним рывком встряхивает меня, и я ошеломлённо замираю, уставившись на него и не в силах отвести взгляд от его глаз. Виктор, и так находясь ко мне достаточно близко, практически вплотную, приближается ещё ближе, оставляя между нами ничтожно маленькое расстояние. Медленно склоняется к уху и ровным голосом произносит: — Если бы я хотел причинить тебе боль, ты бы сейчас не стояла на ногах. От его чарующего голоса по всему телу пробегают мурашки. Он отстраняется, а я всё ещё продолжаю стоять, замерев, и его фраза то и дело прокручивается в голове, словно заевшая пластинка. Через несколько секунд моргаю, резко оживляясь. — Верю! — весело восклицаю, щёлкая его по кончику носа. — Helvete, этот пиджак никогда не сошьётся! — мгновенно перескакиваю на другую тему, отворачиваясь от Виктора и возвращаясь к столу, словно последних нескольких минут не было в моей жизни. — Тебе, кстати, ничего не нужно? — осведомляюсь, цепким взглядом рассматривая будущий рукав. — Разве что ты, — многозначительно хмыкает он, однако я продолжаю заниматься пиджаком, лишь кивнув на его реплику. — И твои многозначительные реакции. — Ага, — протягиваю я, полностью переключившись на рукав. — Так, ну уж это-то займёт немного времени… «Тыкни иголочкой в руку! Проверь, проверь!» — Ты поспи, ладно? «Быстро проткнула руку иглой! Они ведь следят за тобой!» — А то вид у тебя какой-то уставший… «Герда! Герда! Герда! Герда! Герда!» — Герда? — Да заткнитесь вы все! — зло восклицаю, отбросив ткань, и стукнув ладонями по столу. — Герда то, Герда это… Мои раздражённые бормотания прерывает одно простое действие Виктора — он кладёт свои руки на мои плечи, ничего не произнося. Замираю, и чертенята тоже стихают, больше не крича прямо из-под стола. Появляется нервный тик в левом глазу. Или же он был всегда, а я только сейчас его заметила? Не понимаю. — Сколько ты не спала? — серьёзно спрашивает Виктор, и от его голоса внутри всё съёживается. Молчу, не понимая, какой ответ он хочет услышать. — Герда, когда в последний раз ты спала? — Перед тем, как мы поехали за кукушонком, — на одном дыхании тараторю, вжавшись в край стола. — Я сегодня ночью лягу спать, обещаю! Он убирает с моего плеча одну руку, и я уже думаю, что снова могу вернуться к рукаву пиджака, как в следующее мгновение чувствую прикосновение к макушке своей головы. Виктор проводит по волосам, гладя, словно я маленький ребёнок, которого за что-то хвалят. С подозрением смотрю вправо, насколько это возможно, однако не разворачиваюсь; из-за того, что он стоит сзади меня, не могу видеть его выражение лица, остаётся лишь догадываться. — Поверю тебе на слово, — наконец произносит Виктор, убирая от меня руки. — Пойду прогуляюсь по окрестностям, посмотрю, может кого-то к нам и занесло. И после этого выходит из моего кабинета. Ещё несколько секунд сижу без мыслей, а затем встряхиваю головой и возвращаюсь к злосчастному пиджаку. Прерываюсь только на обед, после которого снова возвращаюсь к пиджаку. Иногда отвлекаюсь на назойливых чертенят, которые то и дело советуют подставить пальцы под иглу в швейной машинке, и в такие моменты приходится напевать под нос мелодию, чтобы хоть как-то их перебить. Время от времени выхожу и проверяю, что делает кукушонок. С ней всё в порядке. Со мной тоже. Идиллия. Когда на улице давно темнеет, откладываю пиджак, который останется только отпарить, выключаю в кабинете свет и выхожу в коридор. На прощание киваю Марку, который, как и всегда, проводит ночь за стойкой в качестве охранника, и удаляюсь в свой номер, где наверняка уже спит кукушонок. «Спать будешь? Не спи! Тебе нельзя!» Ха, выкусите: я выпью снотворное, и вы все попередохнете! В приподнятом настроении добираюсь до своего триста десятого и тихонько открываю дверь. Кукушонок лежит в постели, поэтому на цыпочках прокрадываюсь к шкафу, чтобы взять футболку и переодеться, однако голос Хейли разрушает сонную тишину: — Можешь включить свет, я не сплю. — Ты плакала? — резко спрашиваю, разворачиваясь лицом к кровати. — Голос дрожит! Мне не может это казаться, кукушонок, ну ты чего? — быстро открываю шкаф и достаю футболку. — Сейчас переоденусь, и мы вместе поплачем. Кукушонок ничего не отвечает, лишь отодвигается ближе к краю кровати, предоставляя мне место. Быстро скидываю с себя одежду, кидаю её на кресло и надеваю футболку, после чего ныряю в кровать, подбираясь ближе к Хейли. — Что стряслось? Тебя кто-то обидел? — с трепетом спрашиваю я. — Иди ко мне, кукушонок. Она всхлипывает и ныряет в мои объятия, устраивая голову на моём плече и утыкаясь в него носиком. Успокаивающе глажу её по голове, опечаленно сдвинув брови друг к другу, и жду, когда она начнёт говорить. — Я просто… — спустя какое-то время начинает кукушонок. — Вспомнила жизнь после падения мостов. Не могу отделаться от мысли, насколько же всё изменилось с тех пор… — Ох, кукушонок! — взволнованно восклицаю, на пару секунд зажмуриваясь. — Ты можешь поделиться со мной своими переживаниями. Выговориться, если хочешь. Должно стать легче. — Он… делал ужасные вещи, — сразу же понимаю, что речь идёт о Джерри. — Сначала я подумала, что он хороший. Выслушал мою историю, пожалел, приютил. Я из чувства благодарности помогала ему по дому. А потом… — она делает паузу, снова всхлипывая и вздрагивая. — Как-то раз я мыла ванну, и… он зашёл… а потом… — пауза, а после кукушонок вздрагивает всем телом и начинает ещё сильнее плакать. — Тише, кукушонок, я с тобой, — глажу её и по голове, и по спине, желая забрать всю ту душевную поль, что она сейчас чувствует. — Как часто он это делал? — осторожно спрашиваю, переходя на шёпот. — Почти каждый день, — между всхлипами отвечает она, и моё сердце пропускает удар. — Кукушонок, мне очень жаль, — прижимаю её к себе, словно пытаясь забрать её боль. — Твой кошмар закончился. Больше он тебя не тронет… Никто не посмеет. — А что, если… это всё-таки повторится? — со страхом спрашивает она, на несколько секунд переставая плакать. — Я не дам тебя в обиду, — обещаю я. — Знаешь, я могу понять тебя, потому что… сама испытывала подобное. Мне никто не помог, я спасла себе сама, но тебе не придётся справляться самой, ведь у тебя есть я. — Герда, тебя тоже… — Да, — тягостно вздыхаю, не выпуская слёз наружу: сейчас нужно быть сильной. Ради кукушонка. — Поэтому посмотри на меня и пойми, что с этим можно справиться. И я обязательно тебе помогу, кукушонок, как бы трудно тебе ни было. Она жмётся ко мне, ещё крепче обнимая, и снова вздрагивает, продолжая плакать. Понимаю, что ей сейчас нужно просто выплеснуть эмоции, поэтому успокаивающе глажу по голове, стараясь сама не расплакаться. Сейчас я должна быть с ней, она нуждается в защитнике, и именно это я и намерена ей дать. Защиту. Поддержку. Заботу. «Ты не справишься! Герда — слабачка!» Зажмуриваюсь, делая глубокий вдох, чтобы не закричать на паршивых чертенят, чьи голоса льются из стен. Они ломают хрупкую границу спокойствия, и одна слезинка всё же скатывается по щеке. К счастью, кукушонок этого не замечает. — Знаешь, — совсем немножко успокоившись, добавляет кукушонок, — у него были какие-то планы. На твой отель, — замираю, не понимая, как у такого пришибленного могут быть планы вообще на что-либо. — Он пытался тебя свести с ума, поэтому… отрубал людям пальцы и зашивал их в других, — с запинкой рассказывает она. — И отправлял к тебе… Однажды я увидела это. Меня чуть не стошнило… — Можешь не продолжать, — останавливаю её, успокаивающе гладя по голове. — Постарайся забыть об этом. У него всё равно ничего не получилось, и будет неправильно думать о его поступках, не так ли? Кукушонок положительно отвечает и окончательно замолкает. Комната погружается в задумчивую тишину. Оказывается, запрятанные пальцы и мучитель Хейли связаны… Что это, если не знак? Это ведь всё не просто так: забота о кукушонке — моя первостепенная обязанность.