Ничейная земля: любить вопреки

Приподнимаюсь на локте, пристально наблюдая за кукушонком. Её грудная клетка то плавно поднимается, то опускается; она спит. Смотрю за ней уже около получаса, убеждаясь, что она сейчас наверняка видит сон и уж точно не обращает на мир реальный внимание. Тихо выскальзываю из кровати и, надев пижамные штаны (потому что до этого на мне была только футболка) и носки, выхожу из номера, очень медленно прикрывая за собой дверь, чтобы она не издала ни звука. «Покарать виновного! Это миссия! Ты обязана вернуть ему причинённую боль!» Стискиваю зубы. Ведомая возгласами, спускаюсь по лестнице и быстро подхожу к стойке ресепшена, за которой сидит Марк, охраняя здание. Спрашиваю у него, где мужчина, которого мы сегодня похитили, и тот отвечает, что Виктор оставил его на кухне, привязав к стулу, потому что знал, что я не смогу уснуть, не расквитавшись со злом. Растягиваю губы в торжественном оскале и благодарю Марка, после чего беру резинку для волос и направляюсь на кухню. Я обязана наказать его. Нельзя позволить уйти… Нельзя ему выжить… Распахиваю дверь чуть ли не с ноги и включаю свет, который ослепляет даже меня, потому что он очень яркий. Тут же взглядом цепляюсь за сгорбленную мужскую фигуру, привязанную к стулу. Его рот заклеен скотчем. Из одежды лишь футболка и какие-то шорты — вырвали прямо из постели. Обхожу островок и останавливаюсь прямо перед Джерри. Делаю аккуратный хвост, чтобы волосы не лезли в лицо, а после надеваю фартук. — Помнишь меня? — с деланной улыбочкой спрашиваю, склоняя голову набок. Глаза зла в панике расширяются. — Nei, запрещаю паниковать! Я ещё ничего не сделала, чтобы ты боялся, — снова забываю моргать, всецело погружаясь в трепещущее состояние триумфа. — Сначала я хотела вырезать твои голосовые связки, — он испуганно сглатывает. — Делать это умею, поверь, — киваю, заверяя. — Но знаешь, тратить на тебя хотя бы малейшие ресурсы совершенно не хочется, — качаю головой. — Так что твой рот будет всё это время заклеен. Мычать разрешаю, дёргаться — тоже. Попытаешься закричать — я не против. «Топориком! Возьми топорик!» Ну не сразу же! Без прелюдий что ли? Нет, так дело не пойдёт. — Или ты будешь отвечать на мои вопросики? — спрашиваю, наклоняясь к его лицу. Он тяжело дышит, а взгляд по-прежнему напуганный. — Хотя… мне не нужны твои ответы. И так всё понятно, — хватаю его за подбородок, сдавливая пальцами, однако не со всей силы — она мне ещё понадобится. — Ты причинял боль Хейли, — его глаза беспорядочно бегают, и я встряхиваю его, со злостью вскрикивая: — Смотри на меня! Глаза болотного цвета устремляются на меня и в ужасе распахиваются. От злости трясёт, невольно сильнее сжимаю чужой подбородок, со всей искренностью желая раздавить его челюсть. Чтобы кровь брызнула в разные стороны. Чтобы зубы раскрошились. Чтобы он почувствовал боль. Как жаль, что это невозможно сделать! «Возьми топорик!» — Я уже с десяток лет задаюсь одним и тем же вопросом. Знаешь, каким? — немного ослабляю хватку, но продолжаю держать за подбородок. — Как взрослого дяденьку может возбуждать тело четырнадцатилетней девочки? — он испуганно сглатывает, а я стискиваю зубы, смотря прямо в его чёрные зрачки. — Шарики заезжают за ролики! Замахиваюсь, бью его по лицу, и, не давая опомниться, наношу второй удар, прилагая все имеющиеся силы. Кровь бежит по венам, кипит, бурлит, хочет вырваться наружу. — Знаешь, что я делаю с такими, как ты? — вновь беру его за подбородок. Он пытается отстраниться от меня, однако я лишь приближаюсь к его лицу, вызывая дискомфорт. — Тебе станет ещё страшнее, когда узнаешь! — довольно улыбаюсь. — Потому что их всех в конце ждала смерть… И ты тоже не отвертишься! Резко отстраняюсь от него, радостно хлопнув в ладоши. Джерри отчаянно вертит головой, пытаясь зацепиться за что-то, что ему сможет хоть как-то помочь; какой дурачок, не знает, что ему не поможет даже сама Бесконечность! Обхожу его и хватаюсь за стул, после чего тяну в сторону газовой плиты. Придвигаю его вплотную к кухонной тумбе и удовлетворённо хмыкаю. Он начинает дёргаться в попытке вырваться. Зажигаю одну конфорку. «Топорик! Бери топорик!» В этот раз не игнорирую возглас чертенят, кричащий нараспев, и беру кухонный топорик, предназначенный для рубки мяса и костей — у нас сейчас будут и мясо, и кость. Останавливаюсь перед Джерри и вскидываю инструмент, наглядно демонстрируя; его глазки испуганно распахиваются, и он вжимается в стул, наверное, пытаясь с ним стать единым целым. Ха, дурачок! — Хочешь расскажу, почему именно такой топорик используют для разделывания мяса? — интересуюсь и при этом улыбаюсь, что совершенно идёт вразрез с холодной интонацией. — Потому что у него большой вес и широкое лезвие, — кручу топорик в руках, чтобы мой молчаливый слушатель мог рассмотреть его со всех сторон. — Из-за этого он именно рубит, а не режет, следовательно, не так сильно разрушаются соединительные волокна, смекаешь? — замечаю его учащённое дыхание и усмехаюсь. — Да расслабься и получай удовольствие! Мне же приятно, почему тебе должно это не нравиться? — язвительно восклицаю я. — Так ведь ты думал, когда прикасался к Хейли? — уточняю, лишив всякой эмоциональности голос. Он быстро вертит головой, подразумевая отрицательный ответ, и я в удивлении приподнимаю брови. Он что, будет отрицать очевидное? — Drittsekk! — кричу, вскидывая лезвие, и он зажмуривается, отворачиваясь. — И трус, — добавляю уже спокойно. — Так вот, вернёмся к топорику, — задумчиво касаюсь подушечкой указательного пальца края острого лезвия. — Его форма позволяет разрубать кости так, чтобы они не крошились и не трескались. Давай попробуем на тебе. Временно откладываю кухонный топорик на тумбу и принимаюсь развязывать правую руку молчаливого собеседника, которая привязана к подлокотнику стула. Он дёргается, пытаясь высвободиться, однако к этому я была готова, поэтому крепко удерживаю его за запястье, прижимая к поверхности кухонной тумбы. — Скажешь потом, больно ли, — серьёзно прошу, хватаясь за кухонный топорик. Собеседник мычит и пытается вырвать руку, но все его попытки тщетны. Крепко держа топорик, замахиваюсь, прицеливаясь, а затем резко опускаю его на чужое запястье. Джерри воет от боли, а я поражённо усмехаюсь, глядя на вытекающую кровь. — Ну ты посмотри! — восклицаю, пока он мычит и всячески изворачивается. — Не до конца разрубило! Подожди, сейчас исправим… Наношу второй удар и на этот раз отсекаю кисть от руки — ну вот, другое дело! Кровь стремительно заливает поверхность кухонной тумбы, и я, не заботясь о том, чтобы удерживать трясущуюся в конвульсиях конечность, подношу лезвие топорика к включенной конфорке, нагревая. Жду какое-то время, а затем возвращаюсь к чужой конечности, прижигая место разруба. Джерри лихорадочно дёргается и мычит, и мне на секунду начинает казаться, что сейчас он раскачает стул и упадёт на пол. — Больно, да? — спрашиваю без всякого сожаления, снова нагревая лезвие топорика: кровь всё ещё идёт. — Хейли тоже было больно, — театрально вздыхаю и вновь прижигаю окровавленную плоть. — Но тебя это не волновало, — шиплю, злобно кинув мимолётный взгляд на его покрывшееся потом лицо. — Вам бы лишь вдалбливаться в детское тело, — меня передёргивает от презрения и мерзости, испытываемых в эту секунду. — Хочешь знать, что чувствовало это тело, когда ты получал удовольствие? — медленно растягивая губы в пропитанной отвращением улыбке, поворачиваю к нему голову: кровь больше не льётся, значит, про руку можно забыть. — Эй, глаза не разрешала закрывать! И обмороки тоже запрещаю! — отвешиваю звонкую пощёчину, тут же приводя его в себя. Выпрямляюсь, смотря на него сверху вниз. Он такой жалкий: дрожащий от страха, покрывшийся холодным потом, грузно дышащий. Взгляд беспорядочно прыгает с предмета на предмет, ни на чём не задерживаясь и нескольких секунд, из глазика капает… слеза?! Я всего лишь отрубила ему кисть, а он уже рыдает? И это существо называется человеком? Венцом эволюции?! — Да что тебе мои слова, а? — несмотря на изумление, голос спокойный. — Тебе ведь плевать, что чувствуют другие. Какое тебе до них дело? «Убей его уже! Он не заслужил жизни!» — Fin, если тебе так нравятся извращения… — беру отрубленную кисть и верчу в своих руках, рассматривая. Со стороны стула подозрительно не доносятся никакие звуки. — Если думаешь, что я тебя оставлю в покое, если ты затихнешь, то могу разочаровать, — холодно произношу, скользя взглядом по чужой ладони. — Давай-ка кое-что попробуем! — задорно предлагаю, издевательски усмехаясь, и наклоняюсь к нему, смотря в запуганные глаза. — Видишь, это твоя рука… Трясу отрубленной кистью перед его лицом, а он в этот момент делает неприятную для меня вещь — собирает в себе остатки сил и бьёт конечностью меня по боку. Ловко её перехватываю и тяжело вздыхаю: это было слишком ожидаемо. Отбрасываю кисть и хватаюсь за кухонный топорик, замахиваясь, но не ударяя: — Мне тебе отрубить её по плечо? — нетерпеливо спрашиваю, повышая голос. Однорукий испуганно качает головой, вжимаясь в стул. — Det er fint, — улыбаюсь, отбрасывая топорик на окровавленную кухонную тумбу. — Посмотрим, насколько тебя возбуждают отрубленные конечности, — хитро ухмыляюсь, упиваясь ужасом, распустившимся во вмиг расширившихся глазах. Касаюсь отрубленной кистью его груди и нарочито медленно веду ею к низу его живота, вместе с тем смотря, как страх и ужас в его глазах смешиваются с паникой и подступающим безумием. Не моргаю, не желая упустить ни единой секунды эмоций. Пальцы отрубленной руки сталкиваются с резинкой шорт, и я жалобно сдвигаю брови домиком, уточняя: — Мне продолжить? Джерри начинает так быстро качать головой, словно бы у него начинается припадок, да при том мычит изо всех сил, пытаясь что-то выговорить. Издаю короткий смешок и отвечаю: — Поняла: молчишь — стесняешься. Ничего страшного, я продолжу, раз уж ты так этого жаждешь. Чуть оттягиваю резинку шорт, поморщившись от отвращения, и запускаю туда отрубленную кисть. Джерри дёргается изо всех сил, пытаясь как-нибудь увильнуть, но верёвки крепко удерживают его на месте; ещё бы, Виктор ведь привязывал! — Приятно? — осведомляюсь с ангельским выражением лица. Джерри дёргает головой, имея в виду «нет», но я не понимаю. — А так? — прижимаю отрубленную кисть к его паху и вижу, как из глаз напротив начинают литься слёзы. — Ты плачешь от удовольствия, я не понимаю? — театрально распахиваю глаза, изображая искренний интерес. — А с Хейли ты тоже плакал? Или только она? — он зажмуривается, рыдая. — Как же так: тебя возбуждают четырнадцатилетние девочки, — опускаю голову на его шорты, не видя никакой реакции, — а собственная рука — нет? Цокаю, убирая руки от его шорт, и одним резким движением срываю скотч с его рта, позволяя тому закричать. Жду, когда он перестанет звать на помощь, склонив голову набок. Наконец Джерри закрывает рот и переводит на меня взгляд, от испуга часто дыша. — Ты конченная мразь! — кричит он на меня, а я не сдерживаю себя и ударяю его по лицу. — Я-то? — злобно усмехаюсь, беря его за волосы на затылке и оттягивая голову так, чтобы он смотрел на меня. — Я — воплощение добра, а ты — полная противоположность. Зло. А знаешь, что добро делает со злом? — он не отвечает, неотрывно следя за моим взглядом. — Скоро узнаешь, — загадочно шепчу и отстраняюсь от него. — Убери… руку… — тяжело шепчет он. — Она твоя, вот сам и убирай! — возмущённо восклицаю я. — Тебе что, не нравится? — Ты отрубила мне руку… — по его лицу снова начинают скатываться слёзы, и я раздражённо закатываю глаза. — Это неправильно… — Неправильно?! — вскрикиваю, совершенно потеряв контроль над эмоциями. — А насиловать четырнадцатилетнюю девочку, по-твоему, правильно? — картинка перед глазами становится мутноватой из-за подступающих слёз. — Какая тебе, к чёрту, разница? Для чего эта Хейли ещё нужна? Не в силах больше терпеть его ужасные речи, захожу за его спину и берусь за стул, оттаскивая вопиющего Джерри к холодильнику. С силой сжимаю деревяшку, направляя на неё всю свою злость. Хочется стукнуть чем-нибудь тяжёлым по затылку, чтобы он заткнулся раз и навсегда, но это будет слишком лёгкая участь для такого, как он. Да и не в моём это стиле; вспомнить только цветок смерти… «Повтори его! Повтори-повтори-повтори!» Открываю тяжёлую дверь холодильника и затаскиваю туда привязанного к стулу. Пока он молит меня о милосердии, возвращаюсь на кухню и забираю верёвку, после чего медленно подбираюсь к Джерри, смотря на него, как волк на овечку. — Ты больная на голову… — он вновь принимается обзывать меня. Очень примечательно его поведение: то молит о чём-то, то провоцирует. Странный. — Что теперь, а? Подвесишь меня на крюк, как тушу животного? — Во-первых, ты и есть туша животного, — привязываю его локоть к стулу. Хотя кисть на этой руке отсутствует, он всё-таки может выбраться. — Во-вторых, у меня немного другие планы, — отхожу от него, рассматривая измученное страхом лицо, окровавленную руку и сгорбленное тело. — Посиди тут пару часиков, но смотри мне: заснёшь — будешь сам виноват! — Ты меня хочешь заморозить?! — он начинает дёргаться, но верёвки держат крепко. — Ты совсем с ума сошла? — Ты — мясо. А что мы делаем с мясом? Замораживаем, а потом оно идёт в пищу, — мило улыбаюсь, не моргая. — Думаю, ты понравишься воронам, — Джерри в непонимании раскрывает рот, а я, отмерев, выпрямляюсь. — Пойду выкопаю тебе могилку. И выхожу из холодильника. Под звуки не то мольбы, не то злости закрываю тяжёлую дверь и, найдя взглядом настенные часы, засекаю два часа.

***

Вырыв могилку для Джерри и закопав того таким образом, чтобы торчала лишь голова, возвращаюсь в отель, купаюсь в одном из номеров, потому что кукушонка будить совершенно не хочется, и переодеваюсь. Сегодня выбор падает на ярко-оранжевую кофту с невысоким горлом, небольшой сборкой на рукавах в районе запястий и рюшами возле шеи, плиссированную красную юбку длины миди с красивым бантом на поясе и, как всегда в последнее время, чёрные ботинки. Собираю волосы в высокий небрежный хвост и осматриваю себя в зеркало с некоторой долей скептицизма: бледна, как смерть! Ещё и светлые волосы добавляют безжизненности. Светло-серые глаза отблёскивают, словно сделаны из стекла, как бы говоря: «да-да, мы искусственные». Касаюсь указательным пальцем правой скулы, убеждаясь, что она есть, а значит, я вроде как не мёртвая. «У мертвецов тоже есть тело…» Хватаюсь за лицо уже обеими руками, ощупывая щёки, тонкие губы, угловатый подбородок. Ну я же пальцами чувствую всё это! Жива значит! Мертвецы так сделать не могут. «Проверишь ножиком?» С тихим возмущением достаю из ботинка ножик, вскидываю его и провожу лезвием по возвышению большого пальца, пуская кровь. Наблюдаю, как алые капельки стекают по кисти и резко вытягиваю руку над раковиной, чтобы не запачкать одежду. Кровь идёт! Значит, точно жива! «У мертвецов кровь тоже есть… Попробуешь ещё?» Вновь приставляю лезвие к ране, в этот раз уже сильнее надавливая. Крови становится больше, появляется незначительная боль. Точно, боль! Трупики не чувствуют боль, значит, я живая! Но ведь нервные волокна ещё какое-то время функционируют, информация передаётся в погибающие головной и спинной мозг человека… Я в процессе омертвения? «Попробуешь в глазик тыкнуть?» Тогда мой труп будет некрасивый… «Тыкни, тыкни ножиком в глазик…» Трясу головой, пытаясь выгнать этот неприятный шелест, а потом открываю шкафчик, висящий над раковиной, и достаю антисептик с ватой. Осматриваю порез и схожусь с собой во мнении, что швы накладывать не нужно, после чего принимаюсь останавливать кровь. Уж не знаю, сколько на это уходит времени, но шелест превращается в твёрдый возглас, кричащий чуть ли не во всё горло, и он настолько мне мешается, что хочется размозжить себе череп! Убедившись, что кровотечение остановлено, обрабатываю рану антисептиком и перебинтовываю кисть. «Тыкни ножиком в глазик!» — Да сами себе тыкните куда-нибудь! — со злостью восклицаю я. «Нет-нет-нет! Ты тыкни! Тыкни ты!» Не выдерживаю и прикладываюсь головой о стенку ванной комнаты; то ли холод кафеля, то ли резкий удар услужливо позволяет не слушать противные голоса. Облегчённо усмехаюсь, игнорируя пульсирующую головную боль. Вот же неугомонные проныры! Выбивать их только и надо. Нет, ну а вдруг я правда уже умерла? Выхожу из номера и направляюсь в триста первый — здесь живёт Виктор. Осторожно стучусь, надеясь, что это никак не разбудит Хейли, ведь мой номер находится напротив, и жду, нетерпеливо барабаня пальцами по деревянной поверхности. Можно было бы открыть дверь своим ключом, но Виктор — единственный, к кому я захожу исключительно с разрешения. Почему он так долго не открывает? Неужели спит? Ну хотя да, ночь ведь… Хотя нет, уже три часа, скоро утро! — Матерь божья! — восклицаю, когда дверь мне всё-таки открывают, и тут же отворачиваюсь, потому что мельком успела увидеть, что на верхней части тела Виктора нет никакой одежды. — Скажи мне, я жива? — Это какие-то философские вопросы? — со смешком уточняет он, и я недовольно цокаю. — Жива. Давай следующий. — Ты уверен, что я жива? — Может, зайдёшь? — предлагает он и касается моего локтя, затаскивая в номер. Не сопротивляюсь, но также не смотрю на него. — Если ты на меня посмотришь, то не окаменеешь. — Виктор, жива я или нет? — повторяю вопрос. — Мертвецы не разговаривают. — Вообще-то… — Ну с тобой-то, конечно, — слышу насмешку в его голосе и закрываю глаза, делая выдох. Чувствую, как меня трясёт. — А если серьёзно, — он касается моей левой руки, той самой, перебинтованной, и прикладывает к моей же груди. — Твоё сердце бьётся, — ощущаю под ладонью непрерывный стук. — Значит, ты жива. Мне вот только интересно, что с твоей рукой? — Ну а если мне это кажется! — беспомощно восклицаю, всхлипывая, а затем и вовсе закрываю лицо руками, отворачиваясь к двери. — Я не жива… Умерла… Мне это всё кажется… Это загробный мир… — Герда, — он неожиданно притягивает меня к себе, обнимая со спины. Шокировано распахиваю глаза, убирая от лица руки, и замираю. — Чувствуешь? — Что? — шёпотом спрашиваю, не двигаясь. — Что-нибудь, — одной рукой он по-прежнему обнимает меня за талию, а другой проводит по выпавшим из хвоста прядкам, убирая их за ухо. Теперь я чувствую своё сердце, даже не прикасаясь к нему; его стук раздаётся в ушах и подскакивает к горлу. — Чувствую… — отвечаю на выдохе. — Я жива… Спасибо! — всё ещё не моргая, отцепляю его руку от себя и хватаюсь дрожащими руками за дверную ручку. — Я пойду… у меня много дел. И выхожу из номера, не желая знать, что Виктор скажет или сделает. В кладовых на третьем этаже храню одежду и обувь разных размеров, чтобы, если что, сразу одевать и обувать прибывших, а не плестись на свою фабрику и там уже искать на складах нужные вещи. Конкретно сейчас мне нужно что-нибудь, что может подойти кукушонку. Понятное дело, что я сама свяжу ей свитер и что-нибудь сошью, но на первое время ей не помешает хотя бы какая-то одежда. Спустя, наверное, полчаса собираю целую стопку вещей, состоящую из всяких футболок, джемперов, топов, пары штанов и одного свитера, и чёрные ботинки седьмого размера — кукушонку должно подойти. Осторожно прокрадываюсь в собственный номер и, не включая свет, кладу эту стопку на стул, обувь ставлю на пол, а одежду, которую принесла она, беру, намереваясь пока отложить в прачечной, чтобы потом перебрать (хотя перебирать тут почти нечего) и постирать. После спускаюсь на нулевой этаж и закрываюсь в своём кабинете: пиджак Пингвина сам себя не сошьёт. Везёт хотя бы в том, что эскиз, а уж тем более выкройка есть, потому что я уже такое делала. Открываю шкаф с декатированными тканями и радостно выдыхаю: мне не придётся этим сейчас заниматься, потому что есть запасы! Ура, не всё так плохо! С головой погружаюсь в процесс раскроя пиджака, а потом и небыстрому его пошиву. За пару дней, если ничего отвлекать не будет, вполне можно управиться. Но ведь у меня теперь есть кукушонок, так что придётся делать перерывы, но это уже совсем другая история… Выхожу из кабинета, когда на улице уже светло. В изумлении распахиваю глаза, не веря этому: я же на пару десятков минуточек зашла, когда успело наступить утро? Вот чудеса! А говорят, их не бывает! В моей жизни возможно всё. Стоп! А вдруг кукушонок уже не спит и ищет меня? Максимально быстро пробегаю по лестнице на третий этаж и иду к своему номеру, коря себя за халатное отношение к кукушонку. Может, она не обидится? Да, я должна была находиться рядом, когда она проснётся, знаю! Что я за человек такой, если не могу позаботиться о ком-то! Снедаемая угрызениями совести, осторожно открываю дверь в номер и тут же вижу её, обмотанную в большое белое полотенце: она в задумчивости рассматривает принесённую мною ранее одежду. — Кукушонок, прошу, прости меня! — виновато восклицаю, закрывая за собой дверь, и подхожу к ней ближе. — Я не хотела оставлять тебя, но у меня много дел, и чем раньше за них возьмусь… — Герда, ты о чём? — непонимающе спрашивает она, качая головой. Замолкаю, удивлённо округлив глаза. — Всё нормально, необязательно находиться со мной каждую секунду… — Но… — начинаю и тут же замолкаю, решая, что доказывать что-то — бессмысленно. — Хорошо, — неловко отвожу взгляд, однако уже в следующую секунду радостно восклицаю, подходя к ней почти вплотную: — Я тут для тебя одежду нашла! И обувь! Ты примерь, вдруг по размеру не подходит… — Ботинки подошли, — улыбается она. — Спасибо тебе, я… не знаю, как тебя благодарить, — смущённо произносит она, и я отмахиваюсь. — Что ты, кукушонок, я не могла оставить тебя! Ты выбирай пока одежду, а потом мы пойдём завтракать. У нас такой огромный зал — что-то вроде ресторана — внизу находится, тебе точно понравится! — со скоростью света тараторю, активно жестикулируя. — Пространства там — хоть балы устраивай! Стулья со столами, конечно, устарели и уже не то чтобы в моде, но, знаешь, классика на то и классика, чтобы существовать вечно. — А Виктор будет присутствовать? — осторожно спрашивает она, не сводя с меня взгляд. Не совсем понимаю, с какой целью она интересуется: то ли ей страшно, то ли что ещё. — Вообще мы всегда вместе завтракаем, но, если ты не хочешь, я могу ему сказать, чтобы в другое время поел, — опечаленно отвечаю, заметно сбавив тем речи. — А что с ним не так? — Он меня пугает, — тихо признаётся она. — Без бровей, лысый… И взгляд у него такой страшный. Как будто бы сейчас съест, — она обхватывает себя за плечи, словно пытаясь защититься. — Ну да, есть такое… — протягиваю я, обходя кукушонка и садясь на кровать. — Внешность бывает обманчива, и в случае Виктора… Ладно, плохой пример, — хмурюсь, понимая, что как раз Виктор как выглядит, так и ведёт себя, потому что он всё-таки наёмный убийца, а ещё, кажется, садист, потому что ему нравится пытать людей. — Он хороший, — сдаюсь, поднимая взгляд на кукушонка. — В обиду точно не даст. Да, он выглядит пугающе, особенно при тусклом освещении, особенно в темноте и особенно с пистолетами в руках, но к этому привыкаешь! — успокаиваю я и протягиваю к ней руки. Она их берёт, и тогда тяну её к себе, усаживая рядом и приобнимая за плечо. — Мы с ним познакомились ещё до падения Готэма, и первое время он казался мне очень… необычным, но знаешь, что я поняла? — Что? — с тихим интересом спрашивает кукушонок. — Я намного необычнее, — признаюсь, хихикая. — Ну и то, что Виктор не даст в обиду тех, кто с ним. А мы с ним, так что… мы в безопасности, — перехожу на шёпот. — Ты уж точно, потому что есть я, есть Виктор. Тебя никто больше не обидит. — Хорошо, — кивает кукушонок. — А у вас с Виктором любовь? — интересуется она, и я настороженно хмурюсь. — Вы просто всегда вместе, и смотрит он на тебя по-другому. И ты тоже. — Разве? — она кивает, легко улыбаясь. — Не знаю, я ничего такого вроде бы не замечала, — хмурюсь, отстраняясь от неё. — Может и любовь, кто его знает… Javel, кукушонок, одевайся, и пойдём завтракать! — резко меняю тему, не желая думать о наших с Виктором отношениях, и поднимаюсь на ноги. — Ах, точно, чуть не забыла! — разворачиваюсь к кукушонку. — Твой обидчик больше тебя не побеспокоит. Он уже никого не побеспокоит. Она испуганно сглатывает, и я уже хочу извиниться за то, что напомнила ей, как она поднимается и обнимает меня, утыкаясь носиком в моё плечо. Неуверенно поглаживаю её по спине, как бы успокаивая, и складываю губы в полуулыбке: она мне доверяет. Не боится. Не отталкивает. Маленький кукушонок. — Спасибо, Герда, — в очередной раз благодарит она меня, отстраняясь. — Det er ingen ting! — отмахиваюсь и тут же ловлю непонимающий взгляд. — Пустяки, — перевожу на английский. — А это ты на каком разговариваешь? — с любопытством уточняет Хейли, неотрывно смотря на меня. — На норвежском, — грустно улыбаюсь. — Я родилась в Норвегии, в небольшом городке под названием Оркангер. Это на юго-западе страны, — увидев неподдельный интерес в глазах кукушонка, тут же обрываю: — Давай я тебе попозже расскажу об этом всём? Мне сейчас надо срочно переговорить с Виктором. — Ладно, — без обиды соглашается она, кивая. Ободряюще улыбаюсь и выхожу из номера, предоставляя ей возможность спокойно переодеться. Далеко ходить не приходится: шаг, и я уже стучу в триста первый, закрыв глаза другой рукой на случай, если Виктор опять не одетый. Слышу, как дверь открывается, и уточняю: — На тебе есть одежда? — Хочешь снять? — хмыкает он, но через секунду добавляет: — Ради тебя надел футболку. — Отлично, — убираю руку от лица и действительно вижу Виктора в светло-серой футболке, которую сама же лично ему и шила. — Ты носишь вещи, которые я сделала специально для тебя, мне это льстит, — игриво улыбаюсь и прохожу к нему в номер. — Я хотела поговорить о кукушонке, — дойдя до самого центра небольшого номера, останавливаюсь и разворачиваюсь к Виктору, который скрестил руки на груди и опёрся плечом о стену. Его взгляд, кажется, пробирается в самую душу. Это и имела в виду Хейли, когда говорила, что он смотрит на меня по-особенному? — Ты её пугаешь, — выдыхаю, отводя взгляд на стену. Не могу удерживать с Виктором зрительный контакт, когда он смотрит на меня в упор. — Ты можешь при ней выглядеть более… дружелюбным? Например, улыбаться? Он растягивает губы в улыбке и ещё больше становится похож на маньяка-садиста, с его-то тёмными глазами и отсутствием бровей. — Нет, так ещё страшнее, — бормочу себе под нос. — И как, по-твоему, я должен себя вести? — спокойно уточняет он, расцепляя руки и делая шаг мне навстречу. — Ну я-то откуда знаю! Посмотри на других людей: как они ходят и никого не пугают, а? — сердцебиение учащается, когда между мной и Виктором остаётся всего шаг. — Я сказала ей, что ты на самом деле хороший, просто немного по-особенному выглядишь… — Немного по-особенному? — осведомляется он, приподнимая безволосые брови. Упускаю момент, когда он оказывается рядом со мной практически вплотную. Сглатываю, не в силах отвести от него взгляд или даже моргнуть. Его тёмные глаза затягивают, как болото, грозя никогда уже не выпустить наружу. — Герда? — Что? — резко мотаю головой, сбрасывая оцепенение. — Виктор, — кладу руки на его плечи, и он на несколько секунд опускает на них взгляд, приподняв правую бровь. — Пожалуйста, веди себя немного по-другому, когда видишь кукушонка. — По-другому — это как? — уточняет он, снова впиваясь взглядом в мои глаза. — Как-нибудь! Не как убийца, ищущий жертву, — на мгновение касаюсь указательным пальцем его кончика носа, однако он тут же перехватывает мою руку, и от неожиданности вздрагиваю. — Что с рукой? — кивает он в её сторону. — Раньше бинтов не было. — Проверяла, жива ли, — осторожно отцепляю его пальцы от своей кисти. — Скажи, что не будешь пугать кукушонка. — Не буду, — на его лице расцветает загадочная полуулыбка. — Я её и до этого не пугал. Если она боится, пусть поменяет своё отношение. Решаю на это ничего не отвечать, а просто киваю, как бы соглашаясь с ним. Ещё пару секунд стою перед ним, а после говорю, что сейчас отправляюсь на завтрак с кукушонком, добавляя, что он, конечно, может присоединиться, но только если не будет пугать её. Не дожидаясь ответа, выхожу из номера.