16-й лот

Взяв Саймона за руку, увожу его к двери в конце коридора. — Это столовая. Он ошарашенным взглядом скользит по огромному прямоугольному столу, резным стульям, громоздким светильникам; проводит пальцами по гладким поверхностям Проходим в следующее помещение. — А здесь кухня. Сейчас накормим тебя. Усаживаю его за стол. Ставлю в микроволновку суп. Пока еда греется, режу хлеб. Новенький тут же вгрызается в ломоть. Ест жадно, будто боится, что отберут. — Спасибо, — тихо благодарит, расправившись с ужином. — Хочешь ещё? Мотает головой, обеспокоенно разглядывает кухню. Наливаю нам обоим чай, на десерт есть кусок яблочного пирога — Клаудия оставила, когда господин позвонил и попросил подготовиться к появлению новенького. — Сколько тебе лет? — хочу разговорить его, отвлечь от тяжёлых мыслей, наверняка роящихся в его голове. — Восемнадцать. А тебе? — мельком смотрит на меня, тут же отворачивается. Пугается шрама. — Двадцать один. Ты из Андромеды? — Оттуда. Из восемнадцатого сектора. А ты откуда? — Я из Альтаира. Доедает последний кусок, допивает чай. Тихо спрашивает: — Сколько здесь рабов? — Вместе с тобой шесть. Молчит. Хочет спросить что-то ещё, но не решается. Вымыв посуду, подвожу его к двери около шкафа с кастрюлями и сковородками. За ней — лестница на нижний этаж, где мы живём. Саймон упирается. — Не хочу в подвал. — Не бойся. Там всё обустроено, мы живём в хорошем помещении. С неохотой спускается вслед за мной, слабо пытается высвободить ладонь. — Помимо общей комнаты, внизу находятся прачечная и кладовка, — о запертой комнате для наказаний умалчиваю, не хочу давать ему повод для страха. — А в том конце коридора — лестница к библиотеке. Оттуда потом можно попасть на второй этаж, в прихожую или другое крыло. Новенький заметно нервничает на пути к двери. Однако переступив порог общей комнаты, удивлённо осматривает обстановку. Он явно не ожидал увидеть чего-то подобного. — Все уже спят. Завтра познакомлю тебя с ними. По углам четыре двери: с правой стороны ведут в спальню девочек и небольшую каморку с их одеждой и обувью, с левой стороны — спальня и кладовая мальчиков. Напротив входной двери — ванная. В общей комнате у стены стоит стол с кувшином воды, над ним — полка с чашками, у другой стены находятся диван и небольшой телевизор. — Мы живём в очень хороших условиях. Господин Макернель добр к нам. Поверь, в других домах рабам живётся не так сладко. Завожу потрясённого Саймона в ванную. Показываю, где что хранится, выдаю зубную щётку, полотенце и пижаму. — Тебе помочь? — Сам справлюсь! — смущённый, выталкивает меня за порог, захлопывает дверь. Сажусь на диван. Несмотря на рассказы Лиама о жизни в особняке, мне тоже было страшно, когда меня выкупил господин и привёз сюда; обстановка в доме казалась сказочной, слишком идеальной по сравнению с тем, что я видел раньше. Я был уверен, что стоит мне расслабиться, привыкнуть к доброму отношению, как оно тут же сменится привычной мне безжалостностью. Неизвестность всегда пугает; постоянно гадаешь, каким в действительности окажется ласковый с виду господин. Вампиры редко открыто демонстрируют жестокость. Обычно при других изображают хорошее отношение к рабам, но за закрытыми дверями от напускной доброты не остаётся и следа. Однако в своём кругу вампиры знают, кто из них жесток, кому нравится истязать своих наложников, кто отыгрывается на компаньонах. Господин Макернель относится к меньшинству, которое не проявляет необоснованного насилия к своим рабам. Наказывает только за дело, не продаёт другим вампирам. Он очень терпелив. Саймон пока не понимает, как ему повезло, ведь он не знает других господ, другой жизни. — Как он? — отвлекает от размышлений Лиам, присаживаясь рядом. — Напуган, но держится спокойно. — Мне кажется, это ненадолго, — крутит в руках ошейник. — Господин рассказал, как прошли торги с последующей встречей? — Рассказал, — вздыхаю я, припоминая недавний телефонный разговор. — Господин велел привязать его на ночь и прибрать ту комнату. — Думаешь, она понадобится? — Думаю, да. Новенький наверняка нарвётся не на одну порку. Может, уже завтра. Мне… мне жаль его. Я-то прекрасно понимаю, каково это — потерять свободу. Саймон не смирился за период карантина и подготовки к аукциону, но так не может продолжаться вечно. Лиам проводит ладонью по лицу, встряхивает головой. С мокрых чёрных волос в разные стороны разлетаются капли. — Прости. Там, на аукционе, я думал о тех, кого продают. Вспоминал прошлое. Думал, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы меня не доставили сразу к Макернелю. О том, как едва всё не потерял. В голове каша. Догадываюсь, о чём именно вспоминает Лиам. Примерно за год до моей встречи с ним господин отправил его в воспитательный центр, так как не справлялся с его поведением. С тех пор Лиам стал послушным. Однако два года назад произошёл инцидент, едва не стоивший ему доверия и расположения господина. Лиам не любит говорить об этом, но периодически вспоминает. Шум воды стихает. Через несколько минут выходит Саймон. Заметив в руках Лиама ошейник, отступает на шаг назад, упирается спиной в стену, прикрывает шею руками. — Нет! Я не собака, чтобы носить ошейник! — Так положено, — Лиам становится напротив. — Саймон, пожалуйста, не сопротивляйся, так ты только навредишь себе. Подключаюсь к уговорам. Саймон вскоре поддаётся. Он отворачивается, позволяет Лиаму надеть ошейник. Проводит пальцами по гладкой поверхности. — Пока что тебе запрещено выходить из дома, иначе ударит током. Если господин позовёт, то ошейник запищит, — поясняет Лиам. Новенький молчит, смотрит под ноги. — Я дальше справлюсь, — говорю я. — Спокойной ночи, — напоследок говорит Лиам. Когда дверь за ним закрывается, пытаюсь разговорить Саймона. — Не трогай меня!  — шепчет он, пытаясь скрыть слёзы в голосе. — Посмотри на меня, — беру его за плечи, разворачиваю лицом к себе. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Тебе надо время освоиться, привыкнуть. Поплачь, станет легче. Мягко обнимаю его. Новенький, продолжая цепляться за ошейник, утыкается лицом в моё плечо. Плачет тихо и долго, вероятно, впервые за долгое время позволяет терзающей боли и отчаянию выйти наружу. Глажу по спине, сырым волосам. Слова излишни, стандартные успокаивающие фразы не помогут, а другого я сказать не могу — мне не осознать в полной мере его чувств. — Не хочу быть рабом. — Мы не в силах это изменить, — обхватив его лицо ладонями, ободряюще улыбаюсь ему. — Но, поверь мне, всё не так уж и плохо, чем кажется на первый взгляд. Ты привыкнешь. Я поначалу тоже очень боялся, но быстро освоился. Здесь правда хорошо, спокойно, мы не враждуем друг с другом. Когда Саймон успокаивается, веду его в нашу спальню. Вдоль стены выставлены пять кроватей, рядом с каждой прикроватная тумбочка с небольшой лампой; сквозь крохотные окошки под потолком на противоположной стене пробивается слабый свет — с улицы они заметены снегом. — Здесь спит Фи́лип, — указываю на с головой укрытую одеялом посапывающую фигуру на ближайшей кровати. — Это моя, — указываю на соседнюю, — а эти три свободные. Какую хочешь? — У стенки, — кивает на самую дальнюю кровать. Беру подготовленный комплект белья и застилаю кровать, пока новенький стоит у порога, затем за руку веду его к постели. Саймон отстранённый — результат пережитого за последние сутки стресса. Усаживаю его на кровать, сам достаю из своей тумбочки цепь — господин упомянул, что она может понадобиться. Саймон не сразу замечает, что у меня в руках. — Нет! Я не убегу. — Таков приказ господина. Я не смею ослушаться. Прости. — Нет! — в мгновение ока забивается в угол, выставив перед собой руки. — Вы и так надели на меня ошейник! Неужели этого мало? — по бледным щекам снова ползут слёзы. — Саймон, послушай, — склоняюсь над ним, ласково глажу по плечу, — это для твоей же безопасности. Ты очень напуган. Чтобы ты не попытался навредить себе, господин велел так поступить. Прошу, успокойся. Через четверть часа мне удаётся убедить его. Всхлипывая, он смотрит, как я сковываю его лодыжку, закрепляю цепь на ножке кровати. — Давай спать, хорошо? — укладываю его на бок, укрываю одеялом. — Хочешь, я переберусь на соседнюю кровать, чтобы ты мог сразу меня разбудить, если что-то потребуется? Кивает. Переношу своё постельное, новенький наблюдает за мной. — Вот и всё. Оставить тебе свет на ночь? — Не нужно. Томас, скажи, зачем он купил меня? По его глазам понимаю: он знает для какой цели был выставлен на торги. Знает, но взглядом умоляет опровергнуть свои догадки. Лгать не могу — никому на пользу это не пойдёт. — Ты понравился господину, поэтому он захотел забрать тебя в свой дом, — отвечаю как можно уклончивей. — Утром он захочет поговорить с тобой, поэтому тебе нужно выспаться, отдохнуть. — Не хочу. Всё… ужасно. — Давай найдём хорошие стороны, — предлагаю я, сев на край кровати. — Меня продали как вещь. Я теперь раб. В этом не может быть хороших сторон, — смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Саймон, — говорю серьёзным тоном, — уже то, что ты попал сюда, а не в гарем жестокого господина или бордель, — хорошо для тебя. Ты накормлен, спишь в тепле, на кровати. У тебя будут хорошие товарищи, мы поддерживаем друг друга. Ты не видел, какой беспросветной может быть жизнь раба. — А ты не видел, какой прекрасной может быть свобода, — шепчет новенький. — Никакая тёплая постель и сытный ужин не заменят её. Мне остаётся только вздохнуть. Так мы не сговоримся. Глажу его по плечу, он смотрит на свою тумбочку, вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Вкладываю в дрожащие пальцы носовой платок. — Ты прав, я не видел свободы. Зато видел центр распределения, бордель, больницу. Хорошего там мало. Споры сейчас не помогут. Тебе нужно отдохнуть. Закрывай глаза, постарайся уснуть, хорошо? — кивает. — Если что-то понадобится, буди меня. Свет точно не надо? — Точно. — Спокойной ночи. Выключаю свет, ложусь, вслушиваясь в темноту. Новенький лежит неподвижно и молча, изредка всхлипывает. Звон будильника утром он игнорирует. Пока не бужу его, пусть поспит. А вот Филипу такой роскоши позволить не могу. — Ну, Томас. Ну ещё десять минут. Всё равно все спят, — отворачивается к стене Филип, натянув одеяло на голову. — Ладно, — добродушно смягчаюсь я, — но только десять минут. Мне нужна будет помощь. Иду в нашу кладовую, подбираю Саймону домашнюю одежду, обувь, запасную пижаму. Всё складываю в его тумбочку. Филип, потягиваясь, садится на кровати. Знает, что поспать ему я не дам. Из нас он самый младший, ему пятнадцать. Как и новенький, он родом из Содружества, но из другого сектора. — У нас новенький? — Да. Пока не трогай его. Филип застилает кровать, то и дело бросая в сторону Саймона любопытные взгляды. — Почему он на цепи? — Он пока не слушается. Господин велел. Выходим в общую комнату. Рейна и Мириана уже проснулись. Им тоже не терпится поскорее познакомиться с Саймоном — вчерашний звонок хозяина с новостью о покупке раба вызвали в доме небольшой переполох, в нашем доме редко появляются новенькие. Пока девушки готовят завтрак, мы с Филипом убираем комнату для провинившихся. Работы немного: вытереть пыль, провести небольшую влажную уборку. При мне это помещение использовалось по значению всего один раз, два года назад. Лиам ошибся, но урок с это усвоили все. Когда возвращаюсь в спальню, Саймон уже не спит, лежит под одеялом, уставившись на соседнюю кровать пустым взглядом. — Как ты? — спрашиваю, пока достаю ему повседневную одежду. — Ужасно, — чуть ли не шёпотом отвечает он. Снимаю с него цепь, кладу на колени стопку одежды. — Переодевайся и пошли завтракать. Я подожду за дверью. Он долго не выходит. Встревоженный этим фактом, заглядываю в комнату. Лежит переодетый на заправленной постели, уткнувшись лицом в подушку. — Что случилось? Болит что? — глажу по спине, присев на край кровати. — Я хочу домой, — срывающимся голосом отвечает он. — Теперь твой дом здесь. Послушай, — силой усаживаю его, затем заставляю встать на ноги, — всё будет хорошо, вот увидишь, — для него мои слова — глупость, но я не знаю, как ещё его поддержать. — Пошли, все уже на кухне, познакомитесь. — Не хочу ни есть, ни знакомиться. — Так нельзя, — мягким голосом уговариваю его. — Пойдём. Веду его за руку, снова, он нехотя следует за мной. Все уже сидят за столом. Разговор резко смолкает, стоит нам оказаться на пороге. Лиам приветливо машет нам рукой. По очереди знакомлю новенького с Филипом, Рейной и Мирианой. Мириана немая, сначала здоровается на языке жестов, затем пишет приветствие в блокнот, который всегда носит с собой. Саймон кратко отвечает на вопросы, вскоре его оставляют в покое — все понимают: ему нужно время. Однако проявленная чуткость не спасает Саймона от частых заинтересованных взглядов. Новенький почти не ест, лениво размазывает еду по тарелке, периодически смотрит на кого-то из нас. Первым из-за стола выходит Лиам. Залпом выпивает чай, собирает на поднос завтрак для господина. Через несколько минут после его ухода в кухню входит Клаудия. Она — смотрительница, назначает нам обязанности. Её строгое лицо в обрамлении вьющихся каштановых волос наводит на мысль, что она сурова, но на самом деле она очень добрая, с ней всегда можно поговорить, попросить о помощи. На Клаудию Саймон смотрит исподлобья, ответы на вопросы цедит сквозь зубы, но она не обижается. Уверен, когда новенький успокоится, он изменит своё отношение к ней. После завтрака в кухне остаёмся только мы с Саймоном. Я мою посуду, он — стоит возле окна, смотрит на засыпанный снегом двор. Вскоре заглядывает Лиам. Через пятнадцать минут господин желает видеть новенького у себя. — Не пойду, — мотает головой Саймон, обхватив себя руками. — Мне страшно. Обнимаю его, успокаивающе глажу по спине. Он не плачет, просто молчит, уткнувшись мне в плечо. — Что теперь со мной будет? — Будешь жить в доме господина, делать работу по дому. — И всё? — в голосе надежда вкупе со страхом. Сказать сейчас правду не могу. Врать тоже нельзя. — Нам пора. Пойдём через первый этаж. Выходим в столовую, оттуда — в коридор. В холле поднимаемся по лестнице и спустя ещё один коридор оказываемся перед кабинетом господина. Стучу в дверь, получаю разрешение войти. Саймона приходится затаскивать за собой. Встав рядом с ним, приветствую господина. — Доброе утро, Саймон, — господин сидит за столом, рассматривает новенького, тот, в свою очередь, буравит его ненавистным взглядом. — Доброе утро, — ровно произносит он. — Как спалось? — Неплохо. — Подойди ко мне. — Не пойду, — Саймон делает шаг назад. — Саймон, так нельзя! — шепчу, вцепившись ему в плечо. — Ты должен слушаться и не дерзить. Господин выходит из-за стола, медленно приближается к нам. Если бы я не держал новенького, он бы упёрся спиной в дверь или вовсе сбежал. Господин приподнимает его лицо за подбородок, смотрит в глаза. Саймон замирает, чувствую, как он едва заметно дрожит. — Мне нравится твоё упрямство, — уголками губ улыбается господин, отпустив его. — Оно умиляет отчасти. Но упрямство у раба хорошо в меру. В твоём досье, выданном мне после аукциона, отчёт об отвратительном поведении занимает порядка двадцати страниц. Скажешь мне, о чём в первую очередь это говорит? Новенький молчит, господин опускает руку на шею, слегка сжимает, вынуждая Саймона вцепиться в его запястье. Господин усмехается, отпускает его. — Это говорит о безрассудстве. Ты взрослый мальчик, Саймон, должен понимать своё положение и вести себя соответствующе. В твоём досье также сказано, что ты девственник. Это правда? — Это не ваше дело! — краснея, выкрикивает Саймон. — Значит, ответ утвердительный, — вновь ухмыляется господин. — Ты же знаешь, зачем я купил тебя? Саймон вздрагивает, бледнеет, но почти сразу выдаёт: — Чтобы пить мою кровь? Господин хохочет, я чуть улыбаюсь. — Мда, осведомлённость обитателей лишних секторов о представителях других рас оставляет желать лучшего. — Жители восемнадцатого сектора не лишние! — шипит новенький. — Я этого и не говорил, мой хороший, — господин вглядывается в лицо Саймона. — Первыми, кстати, называть бедные сектора «лишними» стали люди, а не вампиры. Я купил тебя, потому что хочу твоё тело, хочу касаться тебя, обладать тобой, — тихо произносит он, проведя кончиками пальцев по щеке онемевшего Саймона. — Нет! — новенький резко подаётся назад. Впервые с момента покупки озвучен его главный страх. — Нет, я не буду этого делать! Не прикасайтесь ко мне! Господин встряхивает его за плечи, перехватывает одной рукой запястья, другой держит за волосы, заставив смотреть на себя. — Будешь, Саймон. Ты — раб, моя собственность, имущество, вещь. Твоя жизнь принадлежит мне. Ты будешь — или, наоборот, не будешь — есть то что я скажу, носить то что я скажу и делать то что я прикажу. Ясно? Саймон плюёт ему в лицо. Господин отпускает его, стирает со щеки плевок. Выражение его лица остаётся холодным. В следующий миг Саймон получает удар в грудь, его валит с ног пощёчина. Господин разъярён, но внешне этого не видно. Саймон кашляет на полу, хрипит. Мне велено поднять его, следовать за господином. По дороге в комнату для наказаний Саймон слизывает кровь с разбитой губы. Помещение освещает только одна лампочка, свет жёлтый, неприятный. С левой стороны отгорожен закуток санузла: унитаз, лейка душа, слив в полу. Господин подвешивает к свисающей с потолка цепи небольшие прямоугольные колодки. Подвожу к нему Саймона. Он молча позволяет заковать себя, наблюдает, как господин выносит в центр комнаты широкую скамейку с ремнями для рук и ног. Рядом с ней бросает на пол плеть. — У тебя нет выхода, Саймон, — подходит к новенькому, поправляет рыжие растрепавшиеся волосы. — Ты подчинишься, хочешь ты того или нет. Вопрос в другом: сделаешь ты это добровольно или придётся заставить тебя. Как я уже сказал, ты взрослый мальчик, должен понимать своё положение. Должен осознавать: сопротивление пользы тебе не принесёт. Мне нужно в город, вернусь вечером. А ты пока подумай над своим поведением. Будешь умницей и извинишься — сможешь избежать сегодняшней порки. Лебёдка приподнимает руки Саймона. Теперь он может только стоять на месте, к стене ему не подойти. Бросив сочувствующий взгляд на него, выхожу вслед за господином. — Не давать ни еды, ни воды. Не разговаривать, — приказывает господин, направляясь к лестнице. Вздохнув, бреду на кухню, где рассказываю остальным о произошедшем. День проходит обычно. Несколько раз подхожу к двери, прикладываю ухо к замочной скважине. Заглянуть к Саймону не решаюсь, что-то прокричать через дверь — тоже. Мне остаётся лишь надеяться на его благоразумие.