Магическая зона.

Пик смеялся. Тихим, срывающимся смехом, который граничил с рыданиями. Этот звук был непривычен для его собственных ушей – хриплый, надломленный, рвущийся из самой глубины глотки, из того места, где годами копилась лишь пыль и осколки. Он прижимал к груди смятый, неказистый кусок брауни, словно это была не выпечка, а священная реликвия, обретённая в жестоком мире. Тёплые, солёные капли катились по его лицу, оставляя влажные, блестящие следы на запылённых щеках. Он не помнил, когда плакал в последний раз от чего-то, кроме ярости, выворачивающей нутро наизнанку, или от тупой, привычной боли, что стала его вечной спутницей. Эти слёзы были другими. Они были горькими, но очищающими, и они жгли его кожу, как кислота, вытравливая наружу всё то, что он так тщательно прятал. – Спасибо, – выдохнул он, и его голос, обычно резкий и колючий, сейчас был хриплым от сдавленных, неподконтрольных эмоций. – Джокер... спасибо. Он поднял взгляд на мага, на его безумные салатовые кудри, выбивающиеся из-под крапалого капюшона, на тёмно-синие, почти индиговые глаза, в которых сейчас плескалось странное, почти нежное безумие. Это не было то хаотичное безумие, что сеет разрушение; это было что-то иное – глубокое, понимающее, островок спокойствия в центре урагана. И в этом взгляде Пик увидел не насмешку, не жалость, а молчаливое признание. Признание той боли, что они оба носили в себе, того одиночества, что сжигало их изнутри. И тогда Пик не выдержал. Все те плотины, что он годами выстраивал внутри, все замки и решётки рухнули в одно мгновение. Он рванулся вперёд, не думая, не анализируя, движимый лишь слепым, животным порывом. Он схватил Джокера за лицо, ощутив под пальцами шершавую ткань лица и тёплую кожу щёк, и поцеловал. Жестоко, отчаянно, без всякого искусства, со всей той невысказанной благодарностью, страхом, надеждой и отчаянием, что копились в нём неделями, месяцами, годами. Это был не поцелуй страсти; это был поцелуй-крик, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь. Потом он обнял его. Так крепко, так яростно, словно пытался вобрать Джокера в себя, стать одним целым, чтобы больше никогда не быть разлучёнными. Он впивался пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рёбра, хрупкость и в то же время несгибаемую силу. Послышался тихий хруст, и Джокер фыркнул, но не оттолкнул. Наоборот, его руки – длинные, нервные, с ободранными костяшками пальцев – обвили Пика, прижимая к себе с той же силой, впиваясь в толстую ткань его худи, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку. – Лёгче, Рогалик, кости поломаешь, – пробормотал он, уткнувшись лицом в его плечо, но в его сдавленном голосе не было и тени раздражения, только смущённое, почти растерянное удовлетворение. – Заткнись, – прошептал Пик в его шею, снова смеясь сквозь слёзы, этот странный, судорожный звук, рождённый на стыке отчаяния и эйфории. – Просто заткнись и потерпи. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, как тело, сжатое в тугой, болезненный комок от постоянного, изматывающего стресса, наконец-то начинает расслабляться. Каждый мускул, каждое сухожилие, годами пребывавшее в состоянии готовности к бою, теперь обмякло, сдалось под натиском этого простого, человеческого тепла. Этот идиотский, подгорелый по краям и липкий внутри торт, эти нелепые носки с совами, эта открытка, нарисованная кривой, детской рукой... Это было не просто жестами. Это было доказательством. Неоспоримым, осязаемым доказательством того, что он не один. Что его жизнь — это не только серые, безликие стены, леденящие душу угрозы Новикова и постоянная, ноющая боль в растущих, впивающихся в череп рогах. В ней есть это. Есть Джокер. Есть это крошечное, украденное у вселенной мгновение тишины и покоя. Он оторвался, чтобы снова посмотреть на него, его дыхание ещё было неровным. На его лице расцветала та редкая, по-настояще счастливая улыбка, которую Джокер видел считанные разы и которую считал самой большой своей победой. Она преображала Пика, смывая с него маску вечной озлобленности, делая моложе и беззащитнее. Он снова отломил кусок брауни, тёплый и влажный, и протянул Джокеру. – На, ешь. Тоже потрудился, – сказал он, и голос его звучал почти нежно, хрипловатый шёпот, предназначенный только для двоих. Джокер, не отводя от него глаз, в которых плясали всё те же зелёные молчины, взял угощение. Его пальцы слегка коснулись пальцев Пика, и это мимолётное прикосновение вызвало новый разряд тока. В этот самый момент, когда крошечный кусочек шоколадного рая должен был исчезнуть в его улыбке-оскале, дверь в кладовку с лёгким, почти вежливым стуком открылась. В проёме, залитый резким, безжалостным светом из коридора, стоял Аркадий Новиков. Он был безупречен, как всегда – идеальный костюм, ни единой морщинки, ни пылинки. Его присутствие всегда было физическим воплощением холода, и сейчас оно ворвалось в их маленькое тёплое убежище, как ледяной сквозняк. Его холодные глаза-льдинки, лишённые всякой эмпатии, медленно, с наслаждением скользнули по ним, выискивая и фиксируя каждую деталь: по Пику, с размазанными по лицу слезами, с жирным куском торта в дрожащей руке, по Джокеру, чья ладонь всё ещё лежала на его талии, защищая, удерживая. По тому хрупкому, крошечному пространству счастья, которое они только что создали и которое теперь было выставлено на всеобщее обозрение. – Работник Пик, – его бархатный, низкий голос прозвучал тихо, почти интимно, но он разрезал воздух, как отточенное лезвие, безжалостно вскрывая только что затянувшиеся раны. – Объект 178. Какое... трогательное мероприятие. Пик замер. Его улыбка исчезла, смытая внезапной, леденящей волной ужаса, такого знакомого и такого всепоглощающего. Он отпрянул от Джокера, как обжёгшись, его движения были резкими, почти паническими. Кусок тортика выпал из его внезапно ослабевших пальцев и с тихим, безнадёжным шлепком развалился на пыльном, грязном полу. Всё его короткое, такое хрупкое счастье рассыпалось в прах за долю секунды, уничтоженное одним лишь появлением этого человека. Он снова был тем, кем и был – загнанным зверем в клетке, которому на минуту показали, что значит свобода, лишь чтобы тут же захлопнуть дверцу перед самым носом. Джокер же, наоборот, выпрямился. Вся его расслабленность испарилась, сменившись мгновенной готовностью к атаке. Его лицо стало каменной, непроницаемой маской, но в глазах зажглись зелёные молнии чистой, беспримесной ярости. Он шагнул вперёд, не раздумывая, заслоняя Пика собой, своим телом, своей безумной решимостью. Он был щитом, готовым принять на себя любой удар. – Проблема, начальник? – его голос прозвучал ядовито, нарочито медленно, и в нём слышалось шипение змеи. Новиков проигнорировал его, как игнорируют назойливую муху. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, был прикован к Пику, к его дрожащим рукам, к его потухшему взгляду. – Я искал вас, Пик. Хотел лично поздравить с днём рождения. – Его губы растянулись в холодной, безжизненной улыбке, которая не достигала глаз. Это была маска вежливости, натянутая на ледяное безразличие. – Но, я вижу, меня опередили. Очень жаль, что вы предпочитаете общество... нестабильных элементов. – Он бросил короткий, оценивающий взгляд на Джокера, полный такого откровенного презрения, что его можно было физически ощутить. Он сделал шаг вперёд. Воздух в кладовке, ещё недавно такой лёгкий, стал густым и тяжёлым, как сироп, им стало трудно дышать. Казалось, сам свет от лампочки померк, отступая перед его аурой. – Мой подарок, однако, всё ещё ждёт вас. И, в отличие от этого, – он брезгливо, почти незаметно кивнул на рассыпавшийся на полу торт, словно это была падаль, – мой подарок не является браком. Он практичен. Полезен. Он напомнит вам о том, какое место вы должны занимать. Вспомните о моём предложении, Пик. Оно остаётся в силе. Но терпение... – он сделал театральную паузу, давая этим словам просочиться в самое сознание, – имеет свойство заканчиваться. Он повернулся, чтобы уйти, его тень скользнула по стенам, как призрак. Но на пороге он задержался, не оборачиваясь. – И, Объект 178, – его голос приобрёл металлические нотки, – не забывайте о своём месте. Оно – в клетке. А не в мечтах о том, что вам никогда не принадлежало и принадлежать не будет. Не зарьтесь на чужое. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив их в полной, давящей темноте и тишине, которая была теперь громче любого крика. Она звенела в ушах, билась в висках, заполняла собой всё пространство, вытесняя даже воздух. Пик стоял, не двигаясь, превратившись в статую отчаяния. Он смотрел в пустоту, в то место, где только что стоял Новиков, но видел, наверное, не его, а все те унижения, страхи и боль, что этот человек олицетворял. Его плечи, всего несколько минут назад расслабленные, снова были напряжены до предела, лопатки выпирали острыми углами под тканью худи. Спина сгорбилась, словно под невидимым грузом. Всё то немногое тепло, что согревало его изнутри, было выжжено дотла, уничтожено одним лишь появлением этого человека, одним лишь его ледяным взглядом. Он снова был пуст. Снова был никем. Джокер подошёл к нему, его лицо искажала немая, бессильная ярость. Ярость за себя, за Пика, за это разбитое мгновение, за всю несправедливость этого мира. Он протянул руку, желая прикоснуться, вернуть его, отогреть. – Пик... – его голос сорвался, в нём слышалась хрипотца от сдерживаемых эмоций. – Не трогай меня, – выдохнул Пик, и его голос снова стал плоским, мёртвым, пустым, каким он был до этого, до торта, до смеха, до слёз. Он был лишён всяких интонаций, это был голос робота, чью душу только что извлекли и уничтожили. Он отшатнулся от протянутой руки, как от чего-то опасного, ядовитого. – Просто... не трогай. Он посмотрел на рассыпавшийся торт на полу, на это месиво из крошек и шоколада, и его лицо исказилось гримасой такой острой, такой физической боли, будто он видел не десерт, а собственное растерзанное сердце. Это был символ всего, что у него было, и всего, что у него отняли. Затем он резко, почти падая, развернулся и вышел из кладовки, не оглядываясь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, удаляясь, затихая. Джокер остался один. В полной темноте, которая теперь казалась ещё гуще и враждебнее. С яростью, что клокотала в нём, не находя выхода. С бессилием, которое разъедало изнутри. И с осколками. Осколками их короткого, такого хрупкого и такого настоящего, разбитого вдребезги счастья. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и тишина вокруг него зазвенела ещё громче.