Магическая зона.

Тишину камеры, густую и тягучую, как смола, разорвал звук грубо отодвинутого засова. Дверь с скрежетом отворилась, и в проеме возник Пик. Он ворвался внутрь как ураган, запыхавшийся, с глазами, в которых бушевала смесь ярости и паники. Его плащ был скомкан, капюшон слетел, обнажив мокрые от пота и беспорядочно торчащие рога. Воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемой магии, пахнущей озоном и страхом. – До завтра, – выпалил он, не переводя дух, слова вырывались сдавленно, будто он бежал несколько миль. – Этот ублюдок Новиков... он прижал меня в коридоре. Сказал, ждёт ответа до завтра. Иначе... – Пик задохнулся, пытаясь поймать воздух, – он намекнул, что тебя переведут в карцер повышенной секретности. Глубоко под землей. На неопределённый срок. Там... о тебе просто забудут. Он ждал вспышки гнева, ярости, тех демонических шуток, за которыми скрывалась буря. Но Джокер, полулежавший на своей голой койке, лишь медленно поднял на него взгляд. Его лицо было странно спокойным, почти отрешённым. В тёмно-синих, почти черных в тусклом свете глазах зрело что-то холодное и расчётливое, будто он просчитывал варианты на десять ходов вперед. – Я знаю, – тихо, но отчетливо произнес он. – Как... «знаешь»? – Пик замер на середине камеры, его дыхание застряло в горле. – Он только что... – Потому что я не слепой, Рогалик. И не глухой, – Джокер мягким, почти кошачьим движением спустил ноги с койки и встал. – Я вижу, как он на тебя смотрит – будто коллекционер, увидевший редкий экземпляр. Я знаю, как он говорит с тобой – сладкий яд, приправленный угрозой. Я неделю наблюдаю за этой мелодрамой. – Он сделал шаг, затем другой, сокращая дистанцию. – У меня есть план. Пик почувствовал ледяную дрожь, побежавшую по его спине. Любой план Джокера был по определению безумием, игрой с огнем в бочке с порохом. Он отступил на шаг, наткнувшись спиной на холодную стену. –Какой ещё план? Джокер, нет... Никаких планов. Это не игра! – Ты доверяешь мне? – перебил его маг. Его голос прозвучал непривычно низко и серьёзно, без привычной насмешливой нотки. – Это не вопрос доверия! Это вопрос выживания! Моего и твоего! – выкрикнул Пик, сжимая кулаки. – Значит, нет, – констатировал Джокер, и в его глазах, словно молния в глубине омута, мелькнула быстрая, но острая тень обиды, тут же растворённая стальной решимостью. – Но это неважно. Слушай. Он хочет тебя? Пусть получит. Но не так, как думает. Он подошёл так близко, что между их телами остались сантиметры. Пик чувствовал исходящее от мага тепло, слышал его ровное, в отличие от своего собственного, прерывистого, дыхание. –Он хочет доказательств твоей... лояльности. Рабского преклонения. Так дай ему их. Только не тех, что он ждёт. Пик смотрел на него, не понимая. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. Голова была пуста от страха. –О чём ты? Говори прямо! – Мы переспим, – просто, без обиняков, сказал Джокер. – Прямо сейчас. Здесь. А он об этом узнает. – Ты совсем ебанулся? – Пик отшатнулся, будто его ударили. – Он же... он же нас уже видел! Наблюдал! Он просто придёт и застанет нас! И тогда... тогда всё, конец! – Он не придёт, – Джокер покачал головой, и на его тонких губах играла та самая, знакомая Пику, тонкая и опасная улыбка охотника, заманивающего добычу в ловушку. – Он получит фотографию. Анонимно. На его личный, защищенный терминал. Доказательство, что ты уже... занят. Что его предложение опоздало. У таких, как он, мелких тиранов с раздутым эго, нет интереса к чужой, использованной игрушке. Его самолюбие этого не выдержит. Он отступит. План был гениален в своём безумии и ужасен в своей простоте. Пик чувствовал, как подкашиваются ноги. Он снова почувствовал себя мальчишкой, застигнутым врасплох в темном переулке. –Фотографию? Кто... как? Здесь нет ничего, никаких камер! – Не твоя забота, – отрезал Джокер, и в его глазах вспыхнул предупредительный огонек. – Ты доверяешь мне? Последний раз спрашиваю. Его пальцы вцепились в пояс Пика, не сковывая, но и не позволяя отступить. И Пик, глядя в эти горящие решимостью синие бездны, понял, что отступать действительно некуда. Что все другие двери захлопнуты. Этот безумный, отчаянный шаг был их единственным шансом. Глупым, сумасшедшим, унизительным. Но шансом. – Да, – прошептал он, и это слово было похоже на капитуляцию, на слом. Он закрыл глаза, ощущая, как последние остатки сопротивления покидают его. – Тогда перестань думать, – приказал Джокер низким, властным голосом и притянул его к себе вплотную. Их губы встретились не в яростном столкновении, как бывало прежде, и не в нежной ласке. Этот поцелуй был холодным, целенаправленным актом. Джокер вел себя как машина, его движения были выверенными и экономичными. Он развязал пояс Пика, откинул плащ. Ткань с шелестом упала на грязный пол. Пик стоял неподвижно, позволяя ему действовать, его тело напряглось, как струна. – Расслабься, – шепот Джокера обжег его ухо. – Играй свою роль. Джокер повернул его, прижав лицом к холодной, шершавой стене. Прикосновение заставило Пика вздрогнуть. Он слышал, как за его спиной маг сбрасывает с себя свою робу. Пальцы Джокера скользнули по его спине, вдоль позвоночника, к поясу штанов, сдернули их. Воздух коснулся обнаженной кожи, и Пик сглотнул ком в горле. Это было не похоже на их предыдущие встречи – те были взрывом страсти, гнева, взаимного вызова. Это было иное. Механическое. Ритуальное. Джокер прижался к нему всем телом, его голый торс был обжигающе горяч. Одна его рука обвила талию Пика, притягивая его еще ближе, вторая уперлась в стену рядом с его головой. Пик зажмурился, пытаясь отключиться, уйти в себя, просто подчиняясь прикосновениям, доверяя Джокеру, как доверяют последней соломинке утопающий. Он чувствовал каждое движение за своей спиной – точное, без суеты, лишенное спонтанной страсти. Джокер был сосредоточен, как хирург, проводящий рискованную операцию. Каждое его прикосновение, каждый вздох были частью продуманного плана. Пик не видел, как рука Джокера, которая только что ласкала его бедро, на секунду скользнула в щель между матрасом и рамой койки. Не видел, как его пальцы нащупали там холодный, гладкий, тщательно спрятанный объект – старый, украденный когда-то из вещей мёртвого надзирателя Смита телефон. Не видел, как большой палец Джокера нащупал кнопку, и экран на долю секунды озарил тусклым светом его же собственное, закинутое назад в имитации экстаза лицо, искаженное смесью наслаждения и боли. Щелчок затвора был беззвучным, приглушенным тканью матраса. Джокер быстро, почти не меняя ритма, убрал телефон обратно в укрытие. Его губы прикоснулись к шее Пика, к основанию рога, в жесте, который со стороны должен был выглядеть как неконтролируемая страсть, но в котором была лишь ледяная концентрация и расчет. Он сделал еще несколько снимков – размытых, с низкого ракурса, крупных планов сцепленных тел, но не оставляющих сомнений в том, что происходит и кто в нём участвует. Он ловил моменты, angles, которые выглядели бы максимально убедительно и оскорбительно для постороннего взгляда. Сам акт был быстрым и эффективным. В нем не было ни капли истинной нежности, лишь демонстративная, почти агрессивная близость, призванная оставить след не только на их кожи, но и на цифровом носителе. Когда все закончилось, Пик тяжело оперся лбом о шершавую стену, его плечи вздымались от тяжелого, прерывистого дыхания. Он чувствовал пустоту и горечь. Он чувствовал себя грязным, использованным, разменной монетой в чужой игре. Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и усталости, тлела крошечная, слабая искорка надежды. Он доверился. Остальное было не в его власти. – Всё? – глухо, почти беззвучно, спросил он, не оборачиваясь. – Всё, – ответил Джокер, его голос снова стал обычным, ровным, будто они только что обсудили погоду. Он положил руку на спину Пика, между лопаток, в жесте, который можно было принять за ласку. – Теперь иди. И не бойся. Завтра всё изменится. Пик молча поднял с пола свою одежду, не глядя на мага. Он одевался медленно, движения его были заторможенными, будто после тяжелой болезни. Затем, не сказав больше ни слова, он вышел из камеры, пошатываясь, чувствуя на себе невидимую печать только что произошедшего. Джокер дождался, пока шаги не затихли в конце коридора, и щелчок замка не прозвучал окончательным приговором. Лишь тогда он позволил маске холодной уверенности упасть. Его плечи слегка подрагивали от выброса адреналина. Он достал телефон из-под матраса. Экран был липким от пота. Он пролистал снимки. На них был Пик – его Пик – с закатившимися глазами, с полуоткрытым ртом, из которого вырывался немой стон, с телом, изогнутым в неестественной, но от этого лишь более мощной гримасе насладания. Снимки были сырыми, пошлыми, лишенными какого-либо искусства, но в них была такая оголённая, неприкрытая правда их связи, их взаимного разрушительного влечения, что у Джокера на мгновение сжалось сердце. Это было похоже на вскрытие их интимности. Он отогнал слабость. Не время. Он нашёл в памяти терминала Новикова адрес, который он выследил неделю назад, взломав один из казенных терминалов во время уборки. Прикрепил самое откровенное фото, на котором его собственное лицо было скрыто, а лицо Пика, искаженное экстазом, было в центре кадра. В поле для текста набрал всего одну строчку, каждое слово – отточенную пулю: «Занято. Навсегда. Не лезь, а то следующие фото будут с твоим трупом.» Он отправил сообщение. На экране на секунду загорелся значок «доставлено». Затем Джокер сжал устройство в ладони, и короткий, тихий импульс магии, пахнущий гарью, прошел через его пальцы. Телефон вздрогнул, экран погас, превратившись в сеть трещин. Он разрядил его, превратив в бесполезный кусок пластика и металла. Улика была уничтожена. План был приведён в действие. Шах и мат был объявлен. Теперь оставалось ждать реакции противника. И Джокер, глядя в потолок, впервые за долгое время чувствовал не ярость, не лихорадочное возбуждение, а холодное, безразличное спокойствие хищника, защищающего свою территорию, свою добычу. Свою собственность. Какими бы грязными, низменными и безжалостными ни были методы. Ради Пика он был готов стать самой грязью. И это осознание приносило ему странное, извращенное утешение.