Магическая зона.

Крик Джокера, тот самый, леденящий душу вой, затих, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Его вырвали из объятий холодного, неподвижного тела Пика, скрутили, вкололи седативное, но оно почти не подействовало. Адреналин и шок были сильнее любого транквилизатора. Его поволокли по коридору, заваленному обломками и залитому водой, а он не сопротивлялся. Он просто смотрел в одну точку — туда, где медики склонились над тем, что всего минуту назад было самым важным, что у него было. Его швырнули в камеру повышенной безопасности. Дверь захлопнулась. Он остался один в полной тишине, на стерильном полу, и наконец позволил себе то, чего не позволял никогда. Он разрыдался. Не тихо, не сдержанно. Он рыдал так, что содрогалась грудь, и его рвало желчью от горя и ненависти к самому себе. Он бился головой о стену, царапал кожу на руках в кровь, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. <Я убил его. Я убил его. Я убил его.> Эти слова стучали в висках, сливаясь с ударами сердца. Он видел его лицо. Его глаза. Эти чёрные, бездонные глаза, которые смотрели на него то с ненавистью, то со страхом, а потом… потом с чем-то таким, что Джокер боялся назвать. А где-то в медицинском блоке, за бронированной дверью реанимации, кипела своя работа. Пик лежал на столе, окружённый аппаратами, которые монотонно пищали, вырисовывая на экранах почти прямые линии. Он был мёртв. Клинически мёртв. Главный врач, холодный и циничный профессионал, уже почти махнул рукой. «Объект» не представлял для него особой ценности. Просто ещё один мутант, который не выдержал стресса. Но один из молодых медиков, тот самый, что когда-то чуть не расплакался над обожжённой спиной Вару, не отходил от стола. Он снова и снова пытался запустить сердце, вливал адреналин, делал непрямой массаж. — Доктор Харрис, я… я чувствую что-то, — пробормотал он, не отрывая рук от холодной груди Пика. — Что-то… есть. — Оставь, Эванс, — устало сказал Харрис. — Констатируем время и… Внезапно монитор выдал слабую, аритмичную вспышку. Ещё одну. Сердце билось. Слабo, неуверенно, но билось. Харрис нахмурился, подошёл ближе. —Не может быть. С такими повреждениями… Но факт был налицо. Жизнь, вопреки всем законам логики и медицины, цеплялась за это изуродованное магией тело. Возможно, сработал тот самый мутировавший геном, что подарил Пику рога. Возможно, сработало что-то иное. Что-то, чего не понимали врачи. — Ладно, — вздохнул Харрис. — Продолжайте. Но я не даю ни одного шанса из ста. Тем временем слух о произошедшем разнёсся по Зоне со скоростью лесного пожара. Его обсуждали шёпотом в столовой, в камерах, на постах. — Слышал? Шизик своего Рогалика прикончил! —Да ну? Серьёзно? А они вроде как… —Да какая разница! Говорят, там кишки на стенах! —Врёшь! Говорят, он его в лёд превратил! —А я слышал, он его просто сжёг дотла! Вару, услышав новости, сначала злорадно усмехнулся, но потом его ухмылка сползла. Он посмотрел на Зонтика, который, получив назад свои очки, тихо сидел в углу, всё ещё бледный после удара о стену. — Эй, Зонт, — буркнул Вару. — А ведь это… это он же тебя тогда… а Рогалик… — Отстань, — тихо сказал Зонтик, не глядя на него. — Просто отстань. Вару замолчал, что было для него крайне необычно. Ромео и Феликс сидели, прижавшись друг к другу. Феликс плакал. —Он же… он же спас их, да? Данте и Куромаку. Он же герой? —Герой, — мрачно подтвердил Ромео. — Только мёртвый герой. Здесь это единственный сорт героев. Данте и Куромаку отделались сотрясением и шоком. Они уже были в своей палате. Куромаку молча чинил свои очки, а Данте смотрел в стену, его лицо было мрачным. —Он оттолкнул меня, — вдруг сказал Данте. — Он мог просто отпрыгнуть. Но он оттолкнул меня и встал на пути. —Он работник, — без эмоций ответил Куромаку. — Он выполнял свой долг. —Нет, — покачал головой Данте. — Это было не из-за долга. Прошли сутки. Джокер не спал. Он сидел в углу камеры, обхватив голову руками. Седативное наконец подействовало, но не принесло покоя. Ему снился один и тот же кошмар: Пик, падающий замертво, снова и снова. И его собственный смех. Безумный, радостный смех, который он слышал в кошмаре, но который наяву был воплем агонии. Его привели на допрос. В комнате с зеркалом Гезелла сидели начальник безопасности и тот самый Хаггард, на костылях, с перевязанными ногами. — Объект 178, — начал начальник. — Вы понимаете тяжесть совершённого? Уничтожение имущества, нападение на персонал, убийство работника… — Он не мёртв. Слова вырвались у Джокера сами, прежде чем он успел подумать. Он не верил в это. Он просто не мог допустить, что его нет. Хаггард злорадно хмыкнул. —О, ещё как мёртв! Ты его в фарш превратил, ублюдок! Тебе за это светит изолятор до конца твоих дней! Или люстрация! — Он не мёртв, — повторил Джокер, поднимая на них свой опустошённый взгляд. — Я бы почувствовал. Начальник безопасности обменялся взглядом с Хаггардом. —Он жив, — сухо констатировал начальник. — Чудом. Но находится в состоянии искусственной комы. Шансов на восстановление практически нет. Так что, по сути, он мёртв. Благодаря вам. Для Джокера мир не замер. Он рухнул. И тут же собрался заново, вокруг одной-единственной мысли: «Он жив». Это была не надежда. Это было что-то более острое, более болезненное. Это была пытка. Знать, что он где-то там, за стенами, прикованный к аппаратам, разбитый, и что это он, Джокер, сделал это с ним. — Я… я хочу его видеть, — хрипло выдохнул он. Хаггард расхохотался. —Конечно! Сейчас же! Может, ещё и цветочков ему принести? И конфетку? — Молчи, сержант, — резко оборвал его начальник. Он внимательно смотрел на Джокера. Он видел не ярость, не безумие. Он видел совершенно новую, незнакомую эмоцию на лице объекта 178. Раскаяние. И это было интереснее любой ярости. — Почему? — спросил он. Джокер опустил глаза. —Потому что это я должен был лежать там. А не он. Его отвели обратно в камеру. Но семя было посеяно. Ещё через день дверь камеры Джокера открылась. На пороге стоял Куромаку. — Объект 178, — сказал он бесстрастно. — Вас просил передать один из пациентов медицинского блока. Джокер поднял голову. В его глазах не было никакой надежды. Лишь тупая боль. Куромаку протянул ему… тот самый смятый, истоптанный кусок хлеба. Тот самый, что стал спусковым крючком кошмара. Кто-то его подобрал, очистил от грязи и… зашил в маленький тряпичный мешочек. Сверху была криво пришита пуговица. Джокер взял его дрожащими руками. Он смотрел на этот дурацкий, жалкий талисман, и что-то в нём перевернулось. Он понял. Это был знак. От него. От Пика. Пусть даже переданный через других. Это означало только одно: он в сознании. Он достаточно в сознании, чтобы шутить. Чтобы прощать. Джокер сжал тряпичный мешочек в кулаке и прижал к груди. Он не плакал. Он просто сидел так несколько минут, а потом поднял на Куромаку взгляд, в котором впервые за долгое время появилась твёрдость. — Передай ему, — сказал он тихо. — Что я приду. Обязательно приду. Куромаку кивнул и удалился. Джокер остался один со своим хлебом и своей болью. Но теперь боль была другой. Она была живой. Как и он. Как и Пик. И это было самое страшное и самое прекрасное, что он чувствовал за всю свою жизнь. А в палате медицинского блока Пик лежал с закрытыми глазами. Его тело было опутано проводами и трубками. Он был жив. Чудом. Но каждое дыхание давалось ему ценой невероятной боли. Он слышал шёпот врачей. Слышал, что шансов нет. Но он помнил одно. Помнил, как в тот миг, когда энергия Джокера пронзила его, он увидел не тьму. Он увидел вспышку. Вспышку чего-то тёплого, салатового, знакомого. И почувствовал не боль, а… странное спокойствие. Как будто его поймали. И он решил, что сдаваться рано. Потому что тот, салатовый ублюдок, наверняка уже вовсю рвёт на себе волосы от вины. И ему, Пику, нужно обязательно выжить, чтобы лично посмотреть на это его жалкую рожу. И сказать ему, что он всё ещё охуевший мудак. И ради этой мысли он цеплялся за жизнь изо всех сил.