Магическая зона.

Утро в Зоне 51 начиналось с рёва сирен и ледяного сквозняка, гуляющего по коридорам. Пик проснулся от того, что задохнулся в приступе кашля. Грудь саднило, голова раскалывалась, а рога… рога словно вросли в ледяную подушку. Он с трудом оторвал голову, ощущая каждую нервную окончание в этих проклятых завитках. Тёплое заклинание Джокера давно рассеялось, оставив лишь горькое послевкусие унижения и лёгкую, непонятную теплинку внутри. Он кое-как доплёз до душевой. Вода, как всегда, была ледяной. Он стоял под ледяными струями, стиснув зубы, пытаясь смыть с себя пот и жар, и думал о том, что даже этот ледяной душ — лучше, чем прикосновение того, кто может в любой момент снова явиться и потребовать своего. В столовой его уже ждал «сюрприз». На его обычнои месте сидел Вару, развалясь и громко чавкая какой-то бурдой. Увидев Пика, он широко ухмыльнулся. — О, больной вернулся! Место занято, Рогалик. Иди постой в углу, поешь из миски. Как положено тварям с рогами. Пик просто остановился и уставился на него пустым взглядом. У него не было сил даже на злость. Он был пустым выжженным сосудом. Но тут вмешался Зонтик. Совершенно неожиданно. Он подскочил к Вару и, весь трясясь, пискнул: — В-в-уйди! Это его место! Вару опешил на секунду, а затем расхохотался. —Ты чего, Зонтушка? Героем решил стать? Щас как дам, полетишь в свой голубой угол! Он занёс руку для удара, но тут с другого конца стола раздался голос Ромео: — Эй, Хамло! А ну-ка отдай Пикуше его стул, а то я тебе таким ветром в уши надую, что твои очки на заднице окажутся! Вару замер, оценивая ситуацию. Ромео был объектом уровня «d», но с ветром шутки были плохи. Он бурча что-то под нос, нехотя поднялся и ушёл, пнув по пути ногой мусорное ведро. Зонтик, красный от смущения и испуга, посмотрел на Пика. —Я… я просто… — Спасибо, — тихо выдохнул Пик и опустился на свой стул. Это было неожиданно. И как-то… по-человечески. Феликс, сидевший рядом с Ромео, тут же подскочил с куском своего хлеба. —На, Пик! Ты должен есть! Чтобы силы восстанавливать! Это же с витаминами! Ну… почти. Пик молча взял хлеб. Он был твёрдым и безвкусным, но почему-то в этот момент показался самым лучшим блюдом в мире. Внезапно дверь в столовую с грохотом распахнулась, и на пороге появился Джокер. Он был без наручников, что означало только одно — его вёл кто-то из высших чинов. Его глаза сразу же нашли Пика. Он направился к нему, раздвигая толпу, как нож масло. Все замерли, ожидая очередного скандала. Пик внутренне сжался, готовясь к удару, к унижению, к чему угодно. Джокер подошёл вплотную, склонился над ним, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты, — прошипел он. — Где был? — На больничном, — монотонно ответил Пик, не отводя взгляда от своей тарелки. — Я знаю, что на больничном, идиот! — Джокер стукнул кулаком по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. — Я спрашиваю, почему ты не вызвал врача раньше? Выглядишь как говно после запоя. Думал, помрёшь тихонько в углу, чтобы мне скучно было? Пик ничего не ответил. Джокер выдержал паузу, а затем вытащил из-за пояса, откуда никто не понял, слегка помятый, но ещё тёплый… бутерброд. С чем-то похожим на мясо. — На, — он швырнул его на стол перед Пиком. — Жри. Мясо. Белок. Чтобы не сдох. В столовой снова воцарилась шокированная тишина. Все смотрели на бутерброд, как на инопланетный артефакт. Откуда у заключённого бутерброд? С МЯСОМ? Пик уставился на него, как кролик на удава. — Что это? — наконец выдавил он. — Бутерброд, кретин! — взорвался Джокер. — Хлеб. И мясо. Между ними. Обычно едят. Или у тебя из-за температуры мозги совсем вытекли? — Я имею в виду… откуда? — У меня есть свои каналы, — Джокер мотнул головой, отводя взгляд. — Один охранник должен мне кое-какую услугу. Рассчитался. Он соврал. Он потратил недельный запас своей скрытой магии воды, чтобы найти крошечные трещины в водопроводе и создать ледяной сталактит, который едва не упал на голову одному из надзирателей. Он «случайно» оказался рядом и «спас» его, оттолкнув. В благодарность тот и принёс бутерброд. Рискуя всем. Но он никогда в жизни не признался бы в этом. — Я не голоден, — солгал Пик. — А я спрашивал? — рявкнул Джокер. — Жри, кому сказал! А то волью тебе его в глотку магией, будешь давиться, но съешь! Пик медленно протянул руку и взял бутерброд. Он был действительно тёплым. Он откусил кусок. Мясо оказалось немного солёным и жёстким, но это было МЯСО. Настоящее. Он не ел ничего подобного с тех пор, как попал сюда. Он ел под пристальным, тяжёлым взглядом Джокера, который стоял над ним, словно страж, не позволяющий никому приблизиться. Внезапно из динамика раздался голос: —Работник Пик, объект 178. Немедленно проследуйте в лабораторию 4 для проведения совместных тестов. Джокер скривился. —Опять эти уроды что-то выдумали. Ладно, Рогалик, вставай, пошли развлекаться. Пик, доев бутерброд, с трудом поднялся. Он был благодарен за еду, но мысль о том, чтобы снова остаться наедине с Джокером в закрытом помещении, вызывала у него панику. Лаборатория 4 была стерильной и пугающей. В центре стояло два кресла, опутанные проводами и датчиками. Учёный в белом халате жестом указал им сесть. — Объект 178, вам будет предложен ряд визуальных стимулов. Ваша задача — оставаться спокойным. Работник Пик, ваша задача — фиксировать малейшие изменения в его показаниях и, в случае необходимости, применять седативные средства. Джокер улёгся в кресло с видом короля на троне. Пик сел рядом, с блокнотом в дрожащих руках. Тест начался. На экране перед Джокером мелькали безобидные изображения — природа, животные, абстрактные фигуры. Он сидел с абсолютно каменным лицом. Показания датчиков были ровными, как линия горизонта. Затем изображения сменились. Появились фотографии пожаров, наводнений, разрушений. Джокер лишь зевнул. Учёный что-то пробормотал и переключил на последний ряд изображений. Это были фотографии… детей. Дети, плачущие на руинах. Ребёнок, испуганно смотрящий в объектив. Маленькая девочка с куклой, сидящая на пепелище. И тут Джокер замер. Его лицо, всегда такое насмешливое, стало вдруг напряжённым. Его пальцы сжали подлокотники кресла. Датчики запищали, показывая всплеск активности. Пик удивлённо посмотрел на него. Он никогда не видел его таким. Учёный, довольный, что нашёл триггер, усилил интенсивность. На экране появилось самое сильное изображение — маленький мальчик, лет пяти, с салатовыми кудрявыми волосами и огромными, полными слёз темно-синими глазами. Он стоял на фоне горящего дома и звал кого-то. Джокер резко дёрнулся, словно его ударили током. Он зажмурился, его дыхание стало сбивчивым. — Прекратите, — тихо сказал Пик учёному. — Продолжайте, — скомандовал учёный, не слушая его. — Я сказал, прекратите! — голос Пика прозвучал громче и твёрже. В этот момент Джокер открыл глаза. Они были пустыми, стеклянными. Он смотрел на экран, но не видел его. Он видел что-то своё. — Папа… — прошептал он так тихо, что это услышал только Пик. — Мама… я не хотел… это само… И тогда Пик понял. Это был не просто триггер. Это было его воспоминание. Самое страшное. Он, не думая, резко встал и заслонил собой экран, спиной к Джокеру. — Тест окончен! — сказал он учёному. — Протокол 7-бис! Немедленно прекратите! Вы вызываете непредсказуемую психологическую реакцию у объекта класса «А+»! Учёный опешил от такой наглости работника, но испуг в глазах Пика заставил его повиноваться. Экран погас. Джокер сидел в кресле, обмякший, его взгляд был устремлён в пустоту. По его щеке скатилась одна-единственная слеза. Он даже не заметил этого. Пик медленно, осторожно приблизился к нему. Он не знал, что делать. Он привык к его ярости, к его насмешкам, к его насилию. Но к этой… хрупкости… он не был готов. Он неуверенно протянул руку и коснулся его плеча. — Джокер? — тихо позвал он. Джокер вздрогнул и резко отшатнулся, как от прикосновения раскалённого железа. Его глаза сфокусировались, в них вспыхнула знакомая ярость, но на этот раз она была смешана с болью и стыдом. — Не трогай меня! — он рывком поднялся с кресла, срывая с себя датчики. — Никогда не трогай меня! Он оттолкнул Пика и бросился к двери, выбежал из лаборатории и исчез в коридоре. Пик остался стоять посередине комнаты, под недоумённым взглядом учёного. Его плечо горело от толчка. А в ушах звучало то тихое, разбитое: «Папа… мама… я не хотел…» Весь остаток дня Джокер был невыносим. Он саркастичен, зол и опасен. Он едва не спалил одного из охранников, который слишком громко дышал, и устроил небольшой потоп в своём блоке, просто чтобы позлить всех. Пик избегал его, но не мог выбросить из головы тот образ — потерянного, плачущего мальчика в теле могущественного и сломанного мужчины. Вечером, когда Пик возвращался в свою каморку, он обнаружил у двери свёрток. Небольшой, тряпичный. Он огляделся — никого. Развернул. Внутри лежала пара самодельных, грубо сшитых из обрезков ткани… наушников. Что-то вроде мягкой повязки на голову, которая должна была прикрывать уши и основания рогов от холода. И записка. Короткая, с корявым почерком: Чтоб не подыхал. Надоело слушать твой хлюпающий нос. Пик взял повязку в руки. Ткань была грубой, но внутри кто-то подложил что-то мягкое, похожее на распушенную вату из старой куртки. Это было уродливо, нелепо и… самое трогательное, что кто-либо для него делал. Он медленно прижал эту нелепую вещь к лицу. Она пахла озоном и чем-то ещё, чисто джокеровским. И тут он понял. Понял, что этот человек, этот «поехавший шизик», был таким же изгоем, как и он. Таким же одиноким. Таким же больным. Просто он прятал свою боль не под капюшоном, а под слоями сарказма, жестокости и безумия. Он вошёл в свою каморку, сел на койку и сидел так долгое время, сжимая в руках дурацкие наушники, а по его щекам текли тихие, горькие слёзы. Не от боли. Не от страха. А от чего-то другого. От понимания. От страшной, всепоглощающей жалости. И к Джокеру. И к себе. А где-то в своей камере Джокер лежал на полу, уставившись в потолок, и кусал кулак до крови, пытаясь загнать обратно те образы, те воспоминания, что вырвались на свободу. Он ненавидел себя за эту слабость. И ненавидел Пика за то, что тот её увидел. Но при этом он почему-то совсем не мог вспомнить лицо того учёного из лаборатории. Зато почему-то очень ярко помнил, как тёплый бутерброд исчезал за губами Пика. И как его собственные пальцы, обычно разрушающие, шили эту дурацкую тряпку, чтобы хоть как-то заткнуть дыру в собственной совести. Они были двумя половинками одного и того же кошмара. И чем больше они сталкивались, тем сильнее раскалывали друг друга, обнажая то, что так старались скрыть.