Магическая зона.

Зима пришла в Зону 51 так же безжалостно, как и всё остальное. Мороз сковал землю снаружи, а внутри лютовал своей особой жестокостью. Системы отопления, работающие на износ, гудели вхолостую, выдувая из вентиляций то слабые струйки тёплого воздуха, то ледяные порывы. По бетонным стенам поползла изморозь. Для Пика зима всегда была самым страшным временем года. Его бледная, никогда не видевшая настоящего солнца кожа, казалось, впитывала холод из самих стен. Но хуже всего было рогам. Они, эти проклятые, красивые завитки, пронизанные миллионами нервных окончаний, мёрзли первыми. Лёгкая изморозь на металле? Пик уже чувствовал ледяную боль в висках. Сквозняк из-под двери? Его рога буквально ныли, как больные зубы. Лето не приносило облегчения — вечный искусственный холод комплекса и кондиционеры делали своё дело. А его иммунитет… Он всегда был слабым. С самого детства. Дети-изгои, особенно такие «непонятные», как он, не часто доживали до совершеннолетия в трущобах вне зон. Холод, голод, побои и постоянный страх делали своё дело. Его организм сдался раньше, чем его дух. Лёгкие были его слабым местом. Любой сквозняк — и жестокий, лающий кашель выворачивал его наизнанку на недели. И вот она, зима, наступила. И Пик слег. Он не вышел на работу на третий день. Потом на четвёртый. На пятый день его отсутствие стало заметно всем. В секторе «Дельта» царил привычный хаос. Джокер, вернувшийся после «коррекции» с парой новых шрамов и ещё более ядовитым языком, развлекался, заставляя мелкие предметы на столе у охранников взрываться с тихим хлопком. Охранники нервничали, но боялись подойти. — Эй, ты, — крикнул Джокер одному из них. — Где мой смотритель? Где Рогалик? Надоели уже ваши тупые рожи. Где тот, кто хотя бы интересно злится? Охранник, бледнея, пробормотал: —Работник Пик на больничном. Джокер замер. Его бровь поползла вверх. —На что? Больничном? Это что, ещё один вид пытки? Его там в кусочки режут без меня? — Заболел, — огрызнулся охранник. — Простудился. Теперь доволен? Джокер не ответил. Он отступил к стене, прислонился к ней и замолчал. Его привычная маска спала, сменившись на непонятную хмурую задумчивость. <Заболел? Хрупкий. Сломался.> Он наблюдал, как по потолку над головой пробежала новая трещина, и из неё посыпалась ледяная крошка. Он почувствовал холодок, пробежавший по его собственной коже. И представил Пика. Его вечно замёрзшие пальцы. То, как он ёжился от сквозняков. Как его рога, которые Джокер целовал, сейчас должны леденеть от боли. Что-то неприятное и колючее кольнуло его под ложечкой. Что-то, что он не мог назвать иначе как беспокойство. Он тут же отогнал это чувство, заменив его привычной злостью. — Слабак, — громко буркнул он, чтобы все слышали. — Чихнул пару раз и уже нюнит. Настоящие мужики так не делают. Но его взгляд непроизвольно скользил к двери, как будто он ждал, что вот-вот она откроется и появится тот самый, в своём дурацком капюшоне. Вечером в столовой царило уныние. Вару, оставшийся без присмотра Пика, стал ещё наглее. Он отобрал у Зонтика порцию какого-то блеклого желе и с удовольствием уплетал её, пока тот сидел, уставившись в пустую тарелку, и пытался не заплакать. — Эй, Зонт, не грусти, — Феликс, всегда солнечный, пытался его приободрить. Он отломил кусочек своего серого хлеба и протянул ему. — На, поешь моего. Он… ну, почти съедобный. — Оставь его, Желток, — лениво сказал Ромео, развалившись на скамье. — Пусть учится постоять за себя. Мир жесток. — Мир не жестокий, люди — жестокие, — раздался спокойный голос. Это был Данте. Он сидел за отдельным столиком с Куромаку, листая какую-то книгу. — И пока такие, как он, — Данте кивнул на Вару, — позволяют себе всё, а такие, как он, — кивок на Зонтика, — всё позволяют, ничего не изменится. — Ой, зануда, завел свою шарманку, — передразнил его Вару. — Иди лучше свою книжку почитай, Факел. Куромаку поднял глаза от своих бумаг. —Объект 060, ваша пища стынет. И, если не ошибаюсь, протокол питания предписывает вам употреблять именно свою порцию, а не чужую. — А ты мне кто, Очкарик? Мамочка? — огрызнулся Вару, но есть перестал. В этот момент дверь в столовую открылась, и на пороге появился Пик. Все замерли. Даже Джокер, мрачно ковырявший ложкой кашу, поднял голову. Пик выглядел ужасно. Он был бледнее обычного, почти прозрачный. Под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые синяки. Он шёл медленно, неуверенно, держась за стены. Его капюшон был натянут так низко, что почти скрывал лицо, но видно было, как он мелко и часто дрожит. На его униформе был приколот желтый жетон — пропуск из медблока. Он не смотрел ни на кого, прошёл к раздаче, взял поднос с пустой тарелкой и стаканом мутного чая и направился к своему Рбычному столу в углу. В столовой воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь его глухим, лающим кашлем. Он садился за стол, и каждый movement казался ему дающимся с огромным трудом. Джокер наблюдал за ним, сжав свою ложку так, что костяшки побелели. То самое колючее чувство под ложечкой вернулось, стало острее. <Ну и видок. Еле ноги волочит.> Вару, всегда ищущий жертву, не смог удержаться. Он фыркнул. —О, Рогалик выздоровел! А мы уж думали, ты загнулся от соплей. Привет, больной! Пик не отреагировал. Он просто сидел, уставившись в свою пустую тарелку, и пытался сдержать новый приступ кашля. — Эй, я с тобой разговариваю, мутант! — Вару повысил голос. — Что, уши, кроме рогов, тоже отмёрзли? Пик медленно поднял на него взгляд. Из-под капюшона были видны лишь его губы, поджатые в тонкую ниточку, и кончик подбородка. — Отстань, объект 060, — его голос был тихим, хриплым, безжизненным. — У меня нет сил на тебя. — Ой, как жалко! — с фальшивой пафосностью воскликнул Вару. — У Рогалика нет сил! Может, тебе молочка принести? Или одеялко? А то рожки твои, наверное, замёрзли, бедняжка. Он засмеялся своим противным, гнусавым смехом. Зонтик съёжился ещё сильнее. Феликс смотрел на Вару с упрёком. Джокер молча встал. Его стул с грохотом отъехал назад. Он не сказал ни слова. Он направился не к Вару, а к раздаче. Взял тот самый кувшин с мутным, тёплым чаем. И направился к столу, где сидел Вару. Все затаили дыхание. Все ждали, что он выльет его на Вару. Снова устроит показательную порку. Джокер прошёл мимо. Он подошёл к столу Пика и с тихим стуком поставил кувшин перед ним. — Пей, — буркнул он, не глядя на него. — Выглядишь как смерть, warmed over. В столовой повисла абсолютная, оглушительная тишина. Все смотрели на Джокера с открытыми ртами. Даже Данте поднял бровь. Куромаку перестал писать. Пик медленно поднял на него глаза. В тени капюшона было видно, как они широко раскрыты от непонимания. — Что? — просипел он. — Ты оглох, что ли? — Джокер раздражённо ткнул пальцем в кувшин. — Говорю, пей. Тёплое. Чтобы не сдох тут на глазах у всех. Мне потом скучно будет. Он развернулся и пошёл назад к своему столу, на ходу бросив Вару: —А ты, Хамло, заткнись, а то я тебе в тарелку насру магией. Будешь есть с особым вкусом. Вару, бледный и ошарашенный, действительно заткнулся. Пик сидел и смотрел на кувшин. Его рука дрожала, когда он налил чай в стакан. Он сделал глоток. Тёплая, безвкусная жидкость обожгла горло, и он снова закашлялся, но на этот раз кашель был не таким глухим. Он не сказал «спасибо». Он просто сидел и пил свой чай, а Джокер, отвернувшись, яростно ковырял свою уже остывшую кашу, делая вид, что ничего не произошло. Но что-то изменилось. В воздухе. В хрупком балансе сил между ними. Позже, когда все расходились, Джокер проходил мимо Пика. Тот пытался подняться, опираясь на стол, его тело снова сотрясал кашель. Джокер остановился. Не глядя на него, он бросил ему под ноги маленький, слепленный на ходу из пыли и воздуха, шарик. Тот лопнул, и вокруг Пика на секунду стало заметно теплее, словно его окутало невидимое одеяло. Эффект длился всего несколько секунд, но кашель стих. Пик замер. — Не обольщайся, — сквозь зубы пробормотал Джокер, уже отходя. — Мне просто надоел твой противный кашель. Режь ухо. И он ушёл, оставив Пика в центре рассеивающегося тепла, одного с его мыслями, его болезнью и странным, непонятным поступком человека, который всего день назад изнасиловал его в кладовке. Пик медленно потянулся рукой к своему рогу, до которого вдруг стало возможно дотронуться без боли. Он был тёплым. Впервые за много дней.