дочь сириуса блека

Лето на площади Гриммо было таким же холодным и безжизненным, как и его стены. Пыль лежала толстым слоем на мебели, а портреты предков смотрели на Мирабеллу с молчаливым осуждением. Бабушка Вальбурга почти не выходила из своей комнаты, и их редкие встречи за обедом проходили в гнетущей тишине, прерываемой лишь звенящим стуком столового серебра. Единственным спасением были письма. Каждое утро, еще до рассвета, в ее окно стучался рыжий филин Уизли — Эррол, старый и немного потрепанный, но невероятно упорный. Он приносил толстые конверты, пахнущие домашним пирогом, порохом и летним ветром. Письма от Фреда были настоящим хаосом на пергаменте. Он писал обо всем сразу: о новых экспериментах с Джорджем («Мы почти победили Портативную Низину! Пока что получается перемещать носки из одной комнаты в другую, но это уже прогресс!»), о проделках над Перси, который стал помпезнее с новой должностью («Он теперь разгуливает с значком «Головной мальчик» так, будто это орден Мерлина первой степени!»), и о том, как сильно он скучает. «…и Джордж говорит, что я стал невыносимым. Целый день хожу и вздыхаю, глядя на твой пустой стул на кухне. Мама говорит, что я как пес, потерявший любимую кость. Сравнение, конечно, сомнительное, но, черт возьми, точное…» Читая это, Мирабелла смеялась в тишине своей комнаты, прижимая листок к груди. Эти письма были нитью, связывающей ее с настоящей жизнью, с теплом и смехом. Были и письма от самой миссис Уизли — добрые, полные заботы. Она спрашивала, хорошо ли Мирабелла питается, и присылала рецепты простых, но сытных блюд, которые можно было приготовить, «не привлекая внимания домового эльфа». А в конце каждого письма неизменно стояло: «Мы все ждем тебя в гости. Не забывай.» Однажды утром, в середине июля, Эррол принес не просто письмо, а целую посылку. Внутри лежал самодельный амулет — грубовато вырезанная из дерева сова, несущая в лапах крошечное сердце. И записка от Фреда: «Джордж говорит, что это сентиментально и глупо. А я говорю, что это гениально. Это «Амулет Ворчания». Если ты нажмешь на сердечко и прошепчешь мне сообщение, мой парный амулет (сделал себе такого же жука, он был против совы) начнет вибрировать и повторит твои слова. Радиус действия пока только в пределах Хогтсмида, но мы над этим работаем! Нажми на сердечко и скажи что-нибудь. Я жду.» Сердце Мирабеллы учащенно забилось. Она заперла дверь на ключ, подошла к окну и, затаив дыхание, нажала на маленькое деревянное сердечко. «Фред? — прошептала она. — Ты… слышишь?» Амулет в ее руке слабо дрогнул и замолк. Прошла минута, другая. Ничего. Разочарование начало подкрадываться к ней, но вдруг амулет снова затрясся, и из него, тихо, но абсолютно четко, донесся его голос, полный торжества: «Блек! Это работает! Ты только что разбудила Джорджа, и он теперь орет, что я ненормальный. Это был твой голос? Он такой тихий… и идеальный.» Слезы радости выступили на глазах у Мирабеллы. Они были разделены сотнями миль, но в этот момент он был прямо здесь, с ней, в этой душной комнате. «Да, это я, — снова прошептала она, улыбаясь во весь рот. — Это гениально, Фред. Правда.» Так все лето и прошло — в тихих шепотах через амулет и в длинных письмах, которые Эррол терпеливо развозил туда и обратно. Мирабелла рассказывала Фреду о своих днях, о книгах, которые читала, о том, как училась готовить по рецептам его матери. Он делился с ней своими безумными планами и жаловался на скуку без нее. И хотя стены дома Блэков давили на нее, как всегда, внутри нее росло что-то новое — уверенность. Уверенность в том, что у нее есть место, куда она может вернуться. Что ее ждут. Что ее любят не за фамилию и не за чистоту крови, а просто за то, что она — это она. Когда в августе пришло официальное приглашение от миссис Уизли погостить последние две недели лета, Мирабелла, собрав всю свою гриффиндорскую смелость, вошла в гостиную к бабушке. «Бабушка, я получила приглашение от семьи Уизли, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо. — Я бы хотела поехать.» Вальбурга медленно опустила свою вышивку. Ее холодные глаза изучали внучку. «Уизли, — произнесла она, словно пробуя на вкус что-то горькое. — Эти нищие, плодящие предателей крови.» «Они мои друзья, — возразила Мирабелла, чувствуя, как дрожат ее колени. — И я поеду.» Она ждала взрыва, проклятий, запретов. Но бабушка лишь смерила ее долгим, пронизывающим взглядом, а затем снова принялась за вышивку. «Делай что хочешь, — равнодушно бросила она. Это не было разрешением. Это было отречением. И в тот момент Мирабелла поняла, что это не больно. Это было освобождением. Через два дня она стояла на пороге Норы, и ее обняла миссис Уизли, пахнущая мукой и яблочным пирогом. А Фред, стоя сзади, с сияющими глазами, прошептал так, чтобы слышала только она: «Добро пожаловать домой, Блек.» И для Мирабеллы это был самый правдивый звук за все лето.