Предначертано судьбой

Бегюм выложила из корзины зелень и свежие помидоры, положила их на стол рядом с баночками со специями, солью и молоком. После чего она еще раз осмотрела как следует все покупки и, удовлетворенно кивнув, повернулась к скромно стоявшей в стороне Сибель. — Все в порядке, тетушка Бегюм? — спросила та и опустила глаза, словно опасалась нагоняя. — Все отлично, милая! — улыбнулась Бегюм. — Спасибо тебе! — Да что вы, тетушка Бегюм, — отозвалась Сибель, — ведь это же моя работа! Вам, может быть, нужна помощь, если хотите, я могла бы почистить овощи или приготовить салат. Я, знаете ли, всегда дома готовила для младших братьев… Бегюм еще раз ласково улыбнулась ей и указала взглядом на приготовленный загодя сладкий перец: — Если тебе не трудно, то почисти и порежь этот перец, мне он понадобится и для салата и для рагу. — Я мигом! — обрадовалась Сибель, усаживаясь за стол и пододвигая к себе разделочную доску. После несчастья, случившегося с бедной Мюжгян, Бегюм, честно признаться, даже и не заикалась о том, что не прочь была бы нанять очередную помощницу. Пусть уж, думала она, будет тяжело, но лучше уж справляться со всеми делами одной, нежели еще одна невинная душа будет погублена. Будто проклятье какое Всевышний наслал на этот дом, чтобы не сглазить! Впрочем, если хорошенько подумать, то с самого начала здесь не было никакого мира и покоя. Точнее, когда Бегюм только-только переступила порог особняка Асланбеев, ей показалось, будто в таком огромном и красивом доме все его обитатели должны быть счастливы. И вроде бы хозяева действительно казались благополучной парой; оба они были молоды, у них были деньги, влияние, они могли позволить себе жить так, как им хочется, не думая о том, что съесть завтра на обед. Хамит Ага и его жена были счастливыми родителями двоих детей: сына и дочери, — словом, они имели все, чтобы жить да радоваться. Бегюм думала иногда, что если бы ее милый Мустафа остался жив, то и она сейчас была бы матерью, и пусть они с мужем жили не во дворце, но были не менее счастливы. Но очень быстро розовые очки окончательно спали с ее глаз, и Бегюм поняла, что покоем в этом доме даже и не пахнет. Гюнеш ханым не переваривала своего мужа и открыто заявляла ему это прямо в глаза. Несколько раз Бегюм становилась свидетельницей их ссор. Хамит Ага отчитывал жену, говорил, что она «потеряла стыд и совесть», а она в ответ честила его «безвольной тряпкой»: — Поэтому не жалуйся, — кричала она на мужа, — что я не собираюсь преклоняться и восхищаться тобой! Если уж на то пошло, это ты обязан всю оставшуюся жизнь меня благодарить! Если бы не я, ты вместе со своим папочкой просил бы милостыню на рынке! Так что заткнись и не смей меня стыдить, я буду жить так, как захочу! — Ты обязана думать о семье и своих детях! — рявкнул Хамит Ага. — Что они увидят, когда подрастут? Как их мать шляется… — Замолкни! — не осталась в долгу Гюнеш ханым. — Во-первых, они увидят только то, что я им позволю, а во-вторых, подумай лучше, что твои похождения так же не останутся незамеченными! Мне-то наплевать на тебя, но вот твои дети, которых ты так ждал… Особенно сыночка… Хотя гордиться там нечем, он же весь в тебя! Позже Бегюм поняла, что Хамит Ага прекрасно знал, что у его жены есть связь на стороне, да и сам он тоже пользовался, как говорится, всеми благами, что давала ему жизнь. Детей своих Гюнеш ханым отчего-то любила не одинаково, что всегда вызывало у Бегюм недоумение. Дочку, Фюсун ханым, которой в ту пору было около трех-четырех лет, хозяйка буквально на руках носила и сдувала с нее пылинки. Она говорила, что девочка — точная ее копия, и когда придет время, именно Фюсун сделается хозяйкой особняка и станет помогать своей матери вести все дела. Старшего же сына, Нихат бея, Гюнеш ханым держала, что называется, в черном теле, без конца повторяя, что не собирается «потакать его дурному нраву». За малейшие проступки она сурово наказывала его, не желая слушать никаких объяснений, а если мальчик начинал плакать, то наказание лишь усиливалось, поскольку «мужчина не обязан распускать сопли». «Иначе станет таким же тюфяком, как его папаша!» — повторяла Гюнеш ханым, особенно, если Хамит Ага пытался вмешиваться и заступался за Нихат бея. Это еще больше выводило из себя Гюнеш ханым, супруги ссорились и кричали друг на друга, уже не обращая ни малейшего внимания на сына. Нихат в ту пору был еще совсем мальчишкой, и, разумеется, подобное отношение родной матери расстраивало его. Когда Гюнеш ханым ругала и наказывала его, он частенько прибегал на кухню, усаживался за стол и долго сидел, молча глядя на то, как Бегюм мыла посуду или готовила обед. Заметив его, она вздыхала, заваривала ему чай, гладила по голове и уговаривала не расстраиваться попусту. — Она никого не любит, Бегюм, — невесело усмехаясь, повторял Нихат, — никого, кроме этой… Фюсун! Да и он тоже… Им плевать на меня, вот и все! Ненавижу их за это! Ненавижу… — Не говорите так, Нихат бей, — вздыхала Бегюм, — просто ваши родители… слишком уж вспыльчивы. Но вот увидите, они успокоятся, и все будет… — Перестань, — раздраженно дернув плечом, перебил ее Нихат, — ты же и сама знаешь, что это неправда! На это, увы, ей нечего было ответить. Она доставала печенье, пахлаву или фрукты и ставила перед Нихат беем: — Лучше выпейте чаю, Нихат бей, и — угоститесь чем-нибудь вкусненьким. Сразу станет легче на душе! На лице его сразу расцветала улыбка: — Ты лучше всех в этом доме, Бегюм, я всегда говорил! Бегюм же радовалась, что хотя бы так она может немного помочь молодому хозяину, дабы он не чувствовал себя совсем уж одиноким и покинутым. У нее не было детей, и она привязалась к сыну хозяев фактически как к родному. Взрослея, Нихат стал все больше и больше отдаляться от нее. Да, разумеется, взрослому молодому человеку стало не слишком-то интересно коротать вечера на кухне в компании служанки. Хотя, честно признаться, иной раз Бегюм все же немного жалела, что те времена прошли безвозвратно. Впрочем, Нихат бей по-прежнему доверяет ей, она имела возможность в этом убедиться. Ведь как там ни крути, всё же он чувствует себя виноватым в том, что случилось с несчастной Мюжгян. Его явно мучают угрызения совести… Во всяком случае, Бегюм хотелось бы верить этому, поскольку оно означало бы, что сердце Нихат бея все ж таки не окончательно превратилось в камень. — Вот, тетушка Бегюм, погляди-ка, так подойдет? — Сибель закончила резать овощи и вопросительно уставилась на нее, хорошо ли получилось. — Да, милая, все прекрасно, — отозвалась Бегюм, — спасибо тебе! Иди теперь, отдыхай. — Что ж, побегу тогда, — обрадовалась Сибель. — Но если вам вдруг что-нибудь понадобится… — Нет-нет, ступай, дочка! — кивнула Бегюм. — Хамит Ага сказал, что не будет сегодня ужинать, так что я просто отнесу ему кое-чего перекусить. А ты завтра не забудь прибраться в спальнях наверху и вымыть полы на террасе. — Да, я помню, тетушка Бегюм, — ответила Сибель. — Ну, я побежала! Хозяин сидел в кресле, задумчиво разглядывая глянцевую открытку. Бегюм поставила на стол поднос с чаем, лепешками, сыром и сухофруктами и, подняв взгляд, тяжело вздохнула: — Вам надо что-нибудь поесть, Хамит Ага, — тихо проговорила она, — доктор ведь велел вам принимать лекарства после еды. — Да, Бегюм, — грустно улыбнувшись, проговорил он, — я помню. И благодарю тебя, что не забываешь! — он вновь вздохнул и, перевернув открытку, которую по-прежнему держал в руках, углубился в чтение, хотя, как Бегюм успела заметить, там было написано всего несколько строк. — Есть новости от Нихат бея? — спросила она. Хамит Ага кивнул: — Да. Он пишет, что экзамены все сдал, скоро начнутся занятия. Будет изучать архитектуру, как и хотел. Что ж, надеюсь, хоть теперь за ум возьмется! — пробормотал он. — Знаешь, — хозяин взглянул ей в глаза, — иногда я думаю, что это только моя вина. И в том, что мой сын стал таким… И в том, что произошло недавно… Во всем виноват только я! Потому что именно я не сумел воспитать его порядочным человеком. Позволял Гюнеш здесь верховодить… Ну и вообще — дал ей слишком много воли, наверное. — Если бы мы знали, где упадем… — развела руками Бегюм. — Но вы не огорчайтесь, Хамит Ага, я уверена, что Нихат бей непременно поймет и оценит все, что вы сделали для него. И остальное… поймет и раскается, да поможет ему в этом Аллах! — Ишаллах, Бегюм! — Хамит Ага взял ее за руку. — Ты не представляешь, как я тебе благодарен. За все! — Приятного вам аппетита, Хамит Ага, — улыбнувшись, отозвалась Бегюм. — Простите, не буду вам больше мешать! Всякий раз, когда хозяин брал ее за руку, улыбался ей или делился своими сокровенными мыслями, ее сердце так и замирало. И Бегюм тут же начинала умирать от страха, поскольку страшилась даже помыслить о том, что бы это могло означать. Бегюм спустилась вниз, хотела было вернуться на кухню, как вдруг ее внимание привлекла Сибель. Девушка стояла у лестницы в компании Мерта, который погладил ее по щеке, а после взял за руку. Бегюм, сама не зная, почему, замерла под лестницей, откуда ей было прекрасно слышно, о чем говорили Мерт и Сибель. — Ну, что, птичка моя, сегодня всё в силе? — усмехнувшись, спросил Мерт. — Мерт бей, — Сибель смутилась и отступила на шаг назад, — я… да, я приду, конечно. Но только… вдруг кто-нибудь увидит? У нас тогда неприятности будут! — Не бойся, детка, — хохотнул Мерт, приобняв ее за талию, — кому какое дело, встречаемся мы или нет. Мы с тобой люди свободные, как-никак! Запомни же, я жду тебя в десять! И не опаздывай, я не люблю, когда меня заставляют ждать. Ну, пока! — он шлепнул ее чуть пониже спины и, еще раз усмехнувшись, пошел к воротам. Сибель вздохнула, поправила платок, быстро огляделась по сторонам и поспешила в дом. Бегюм укоризненно покачала головой: ох уж этот Мерт! И что прикажете с ним делать, ведь и к гадалке не ходи — он попросту кружит девчонке голову, будто соревнуется с Нихат беем, кто больше наделает глупостей. Нет уж, на сей раз она сложа руки сидеть не станет, прямо сегодня поговорит с Сибель и этим бесстыдником. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы здесь разыгралась еще одна трагедия.

***

Месут допил кофе и вновь уткнулся в раскрытую книгу, лежащую перед ним на столе. Правда, ему никак не удавалось сосредоточиться и, как это обычно бывало, окунуться с головой в мир увлекательных приключений Робинзона Крузо. Время от времени он украдкой поглядывал на сестру, которая стояла у раковины и вытирала только что вымытые после ужина тарелки. Месуту вспомнилось вдруг, как мама точно так же вытирала чисто вымытую посуду, а они с Айше (ему самому было тогда лет пять-шесть, а сестре и того меньше) крутились рядом и упрашивали ее разрешить помочь ей. Папа обычно ласково улыбался им, а после всегда просил маму: — Позволь им помочь тебе, моя Азизе, посмотри сама, как они хотят быть полезными своей милой мамочке! — Ладно уж, — соглашалась мама, — но только смотрите, будьте аккуратны! С этими словами она протягивала Месуту полотенце, Айше — чистую тарелку, а затем зорко следила, чтобы они ненароком не разбили посуду и не порезались. — Ты что, брат? — спросила вдруг Айше, и Месут чуть вздрогнул, поняв, что вот уже несколько минут он пристально смотрит на сестру. — Может быть, еще хочешь? — она кивнула на пустую чашку. — Нет, — помотал головой Месут, — просто… устал я сегодня! — Да и я буквально с ног валюсь! — вздохнула Айше. — Целый день, как проклятая, в этой прачечной… Но зато, — тут же улыбнулась она, — теперь мы сможем купить Элиф и Ханифе теплую обувь. Да и тебе нужна куртка… Ты же хотел новую, верно? — Да, — рассеянно кивнул Месут, — сходим в город, может быть, подберем… Раньше, когда папа получал премию, он всегда вел их с сестрами на базар, чтобы они могли выбрать себе подарки. Элиф обычно просила новый блокнот и карандаши, она в ту пору очень любила рисовать… Ханифе же выпрашивала такой же блокнот, как и у старшей сестры, а Элиф сердилась, говоря, что Ханифе «просто-напросто повторюшка». Месут с Айше получали в подарок новые книжки или же тетради в красивых обложках. Правда, один раз папа купил для Айше очень красивую куклу, с которой она потом несколько дней не расставалась. После отец обычно угощал их сладостями, а затем они шли выбирать подарок для мамы: новый шелковый платок, расческу с черепаховой ручкой, расписные баночки для специй… Мама улыбалась, когда отец дарил ей эти нехитрые безделушки, обнимала его и целовала по очереди всех своих детей: — Мехмет, ну зачем было тратиться? — неизменно спрашивала она у папы. — Чтобы увидеть, как блестят глаза моей Азизе! — отвечал папа. — А деньги — что ж — заработаю еще, подумаешь! — Я люблю тебя, а не подарки, — считала своим долгом прибавить мама. — Знаю, — папа обнимал ее и при этом подмигивал во все глаза смотревшим на них Айше с Месутом, — и потому хочу доказать тебе мою любовь. — Вот наши доказательства, неужели мало! — смеясь, мама указывала глазами на Месута с сестрами. Месут вздохнул: ему всегда казалось, что если бы папа не погиб тогда, то они ни за что не оказались бы в таком положении. Маме не пришлось бы надрываться день и ночь на тяжелой работе, чтобы прокормить четверых детей, ее улыбка не потухла бы, а смех по-прежнему звучал в их доме. Они с сестрами учились бы… Папа постоянно твердил, что они должны выучиться и выйти в люди, тем более, они все такие способные. Мама, правда, одергивала отца, считая, что все это — пустые мечты. Гораздо лучше, настаивала она, если дети будут готовы к тому, что им придется честно трудиться, обеспечивать свои семьи, когда они их создадут. «Но ведь одно другому не мешает, дорогая!» — отвечал на это папа. Когда же папы не стало, мама поклялась, что сделает для своих детей все возможное, чтобы они ни в чем не нуждались, и чтобы сбылась однажды мечта ее любимого мужа. Но мамы больше нет, а значит, теперь это долг Месута. Именно он обязан заботиться о сестрах, оберегать и, как выражался папа, вывести их в люди. Он просто обязан сделать это, иначе как посмотрит в глаза родителям, когда придет его час, и они встретятся в ином мире. Айше домыла посуду, убрала тарелки и столовые приборы в шкаф и, пожелав Месуту приятного отдыха, ушла к себе. Месут еще раз тяжело вздохнул, вспомнив, как мама, светлая ей память, время от времени начинала грустить и говорила, что им придется вдвойне тяжелее, ведь без папы их «почти некому защитить». Месут же всякий раз давал себе слово стать настоящим защитником своим близким, дай только срок ему вырасти. И вот теперь он стал совсем взрослым, и, кажется, настал этот час, ведь сестра, как никто нуждается теперь в его защите. Месут отложил книгу и пошел к себе. У Ханифе и Элиф было тихо, очевидно, они вновь засели за книгу сказок, которую он подарил младшей сестренке на день рождения. У двери Айше он замер на мгновение и прислушался. Сестра хлопнула дверью шкафа, очевидно, решила переодеться. Может быть, все-таки стоит поговорить с ней по душам? — в который раз подумал Месут. С другой стороны, ему очень не хотелось оскорблять ее своими подозрениями. Черт бы побрал этого Хакана, и как ему только в голову могло прийти подобное? Вчера они с Хаканом преспокойно возвращались домой; Месут пребывал в приподнятом настроении, потому что они наконец-то закончили ремонт хозяйственных построек на хозяйском дворе, и Азат Ага остался весьма доволен их работой. Насух бей, сын хозяина, лично поблагодарил их от имени отца и пообещал щедрое вознаграждение. Месут к тому же удостоился отдельной похвалы за то, что вызывался перекрыть крышу в конюшнях и утеплить их как следует, чтобы хозяйские лошади зимой не мерзли. — Спасибо тебе, Месут, — сказал Насух бей, похлопав его по плечу, — мы тебе очень обязаны, ну, и разумеется, получишь награду за свой труд! — Не стоит благодарности, Насух Ага, — отозвался Месут, — это же моя обязанность. — Ты, гляжу, совсем не против того, чтобы принимать его милости в обмен на… скажем так, внимание твоей сестры, — ухмыльнулся Хакан, когда они вышли со двора и направились в сторону деревни. — Что? — от неожиданности Месут встал, точно вкопанный, и уставился на Хакана во все глаза. — Ты совсем уже, Хакан, думай, что несешь! — возмутился он. — А тут и думать нечего, брат, — вздохнул Хакан, — или ты не в курсе, как хозяйский сынок обхаживает твою сестру? — Спятил совсем?! — воскликнул Месут, сжав кулаки. — Ну, а что ты от него хочешь, — пожал плечами Хакан, — он же тут хозяин, слово его закон, какую женщину захочет, с той и будет. А она за честь почитать обязана, так-то! — Хакан!.. — Месут даже не нашелся, что ответить. Как Хакан может говорить подобные мерзости, и поворачивается же язык! — Я своими глазами видел! — с жалостью взглянул на него Хакан. — Не далее как позавчера. Возвращался домой, ходил навестить тетушку, и вдруг смотрю: идут, судя по всему, из города! Твоя сестра Айше и этот… Насух бей. Мило так беседуют, она улыбается ему, будто родному! Я успел за деревом укрыться, они меня не заметили, потому и вели себя так, будто совсем одни. Он за руку ее взял, а потом… ладонь ее к груди своей прижал, на ушко ей что-то прошептал. Айше же твоя вместо того, чтобы осадить его и уйти, в глаза ему заглядывала, точно верная собака, кивала согласно, мол, да, хозяин, я твоя, даже не сомневайся! Стыд какой! — скривился он. — Слушай-ка, ты! — Месут окончательно вышел из себя. Он схватил Хакана за грудки и хорошенько встряхнул. — Попридержи язык, понял? Если я еще раз услышу, что ты подобным образом отзываешься о моей сестре, я заставлю тебя подавиться этими словами, затолкаю их обратно в глотку, ясно?! И даже не вздумай распускать о ней эти грязные сплетни, не дай Аллах услышу подобное от кого-нибудь еще — всех вас заставлю пожалеть, что на свет появились! — Пусти меня! — дернулся Хакан. — Рехнулся, что ли? Я-то промолчу, Месут, — развел он руками, после того, как Месут отпустил его, — но всем рты не позатыкаешь. Вчера позор твоей сестры видел я, завтра увидит кто-то еще, а послезавтра о ее падении будут знать все! И тогда вам не позавидуешь, ей-то что — пойдет по кривой дорожке, так сама в том виновата. А вот младшие твои, что с ними будет, подумай, кто их замуж возьмет, после того, как… — Уйди с глаз моих, Хакан, уйди, иначе я за себя не отвечаю! — процедил сквозь зубы Месут. — Хватит уже! Сначала он подумал, что Хакан просто решил отомстить Айше за то, что она отвергла его. Он ведь сколько раз пытался ухаживать за ней, приглашал в кино, на прогулку, но Айше неизменно отказывала, повторяя, что относится к Хакану исключительно как к брату. Но потом Месут вдруг вспомнил, что когда сестра болела, Насух бей приходил к ним домой, справлялся несколько раз о ее здоровье, присылал гостинцы. Что если это действительно не просто забота заботливого хозяина о бедной работнице. В самом-то деле, чего ради ему беспокоиться о какой-то поденщице, в поместье ведь столько слуг, а он волнуется лишь об Айше. Кроме того, сестра ведь стала такой красавицей, поэтому немудрено, что Насух бей стал на нее заглядываться. Что если… нет-нет, одернул себя Месут, даже и думать о таком не хочется! Тем не менее, эта мысль с каждым днем все больше не давала ему покоя: хозяину ведь ничего не стоит воспользоваться своей силой и властью. Он же думает, что в праве распоряжаться всем и всеми на этих землях! А куда деваться бедной девушке, за которую, к тому же, некому заступиться? Хозяйский сын запросто мог запугать бедняжку, принудить ее, а она испугалась и уступила. Вдруг он угрожал ей, что выгонит на улицу, и они вынуждены будут уехать куда глаза глядят без денег и рекомендаций? Запросто ведь мог придумать нечто в таком духе. Совсем как тот ублюдок, Неджат бей, у которого покойная мама убиралась и стирала белье. Месут раз своими ушами слышал, как этот тип говорил матери, что она «зря не ответила на его предложение», потому что отныне «никто в городе не возьмет ее на работу», и она «вместе со своими отродьями вынуждена будет милостыню просить». В тот день Месут вернулся из пекарни, где работал, раньше обычного и застал дома маму и Неджат бея. Они были на кухне и потому не слышали, как он вошел. Мама рассердилась и выгнала негодяя, а через пару недель — собрала вещи и объявила им с сестрами, что они уезжают. Они покинули Мардин, несколько месяцев скитались по чужим поместьям и домам, пока наконец не оказались в имении Шадоглу. Месут ни о чем не спрашивал, и только после смерти мамы узнал, что этот Неджат бей некогда сватался к маме, но она его отвергла и вышла за отца, вот он и затаил на нее обиду. Об этом ему рассказала Айше, она как-то тоже стала свидетельницей ссоры мамы с этим человеком, а потом мама рассказала ей о том, что случилось в прошлом. Месут задернул шторы и улегся на кровать. Что ж, решил он, нужно непременно выяснить, правдивы ли слова Хакана. На самом ли деле у Айше что-то есть с сыном хозяев. И если только это окажется правдой… Месут не станет жалеть негодяя, совратившего невинную девушку. Он сполна заставит этого низкого человека расплатиться за бесчестье любимой сестры! Пусть это будет последнее, что он сделает в жизни, но подлец не останется безнаказанным. — Иначе мое имя не Месут! — прошептал он. — Не бойся, сестра, я же поклялся, что не дам тебя в обиду. Никому! Аллах мне свидетель!

***

Айше достала из корзинки вязание и устроилась поудобнее в кресле. Спицы так и мелькали в ее руках, и если бы Ханифе увидела сейчас свою старшую сестру, то наверняка сказала бы, что та «настоящая вязальщица». Так она всегда говорила им с мамой, когда они усаживались на диван и начинали вязать. Мама то и дела отвлекалась и смотрела, все ли правильно получается у Айше: — Ты у меня просто умница! — повторяла она, глядя на ее работу. — Ну, до тебя мне далеко, мамочка! — отвечала Айше. Что ж, подумала Айше, Месуту наверняка понравится новый теплый шарф. Хорошо бы, подумала она вдруг, купить еще шерсти и связать еще один — в подарок Насуху. Хотя, конечно, он может купить себе какой угодно, в самом дорогом магазине или же вовсе привезти из-за границы. Но с другой стороны, может быть, ему приятно будет получить подарок, сделанный ее руками. — Из твоих рук я даже яд готов принять! — воскликнул он однажды, когда она решила угостить его хлебом с джемом. Айше сама приготовила его, но мало ли, показалось ей, вдруг Насух не любит мандариновый, или же он вовсе не ест сладкого… Это теперь она знает: он тот еще сладкоежка! — Не говори глупостей, Насух, — укоризненно взглянула она на него, — потому что это я скорее приму яд, нежели допущу, чтобы тебе стало плохо. — Ты — мое сокровище! — поцеловав ее руку, проговорил Насух, отправил в рот кусочек хлеба с джемом и блаженно зажмурился. — О, Аллах, я в раю! Здоровья твоим рукам, моя Айше! — воскликнул он. Айше вздохнула: если что и удручало ее, омрачало хрупкое счастье, в котором она купалась вот уже несколько месяцев, так это осознание того, что все может рухнуть в одночасье. Этот страх неизменно преследовал ее, стоило только остаться одной и вспомнить их прогулки, когда Насух встречал ее и помогал донести корзину с покупками. Или когда они сидели на берегу реки, и он обнимал ее за плечи и шептал, что никогда еще не был так счастлив. Те вечера, что он сидел у ее постели, когда она болела и рассказывал разные занимательные истории. Или же тот самый вечер, когда он остался у нее до самого утра… Да, Айше прекрасно понимала, что окончательно потеряла голову, но ничего не могла с собой поделать. Она изо всех сил сжимала руку Насуха, смотрела ему в глаза и думала только о том, чтобы он никогда не оставлял ее. Она желала только одного: быть рядом, и чтобы никто никогда не смог разлучить их. Пусть она недостойна даже глядеть на него, что с того? Разве любовь выбирает, сердцу не прикажешь, — так всегда говорила мама. Она ведь тоже презрела все условности, отказалась от выгодного брака, который хотели устроить ее родители, и вышла замуж за простого рабочего, с которым они прожили душа в душу много лет. — Айше, — прошептал Насух, обняв ее за талию и прижав к себе, — ты… ты правда… если скажешь мне уйти, я сейчас же уйду. Потому что не должен… Я… не хочу, чтобы ты пожалела! — Я никогда не пожалею, Насух! — уверенно проговорила она и положила ладони ему на плечи. — Знай, я… никого больше не полюблю, и потому буду только с тобой, слышишь, Насух? С тобой. И больше ни с кем! Никогда… — Моя Айше! — он поцеловал ее в щеку, затем в шею, а она прильнула к нему, словно желала целиком и полностью раствориться в нем, стать с ним одним целым, чтобы уже и впрямь ни в чьей более власти не было разделить их, заставить отказаться друг от друга. Она помнила только, как сжимала его плечи, когда он покрывал поцелуями ее лицо и грудь, как крепко сжала его ладонь в тот самый миг, когда они целиком и полностью стали принадлежать друг другу. Потом Айше лежала, прижавшись к нему, и наслаждалась теплом его объятий: — Теперь и умирать не страшно, — тихо проговорила она. — Не говори так! — отозвался Насух, целуя ее в лоб. — Теперь мы с тобой всегда будем вместе, да? Ведь это только начало нашей с тобой истории. Потому что я хочу всю жизнь провести вот так: засыпать и просыпаться рядом с тобой. Айше приподнялась, поцеловала его в губы и грустно улыбнулась: — Даже если ты не сможешь… Я все равно буду любить тебя. И благодарить до конца дней за то, что ты дал мне это счастье. Я поняла теперь, что значит быть любимой. И любить по-настоящему. Я больше никого не смогу полюбить так, как тебя, даже если пройдет тысяча лет! Он ушел еще затемно, Айше задремала, и сквозь сон чувствовала, как он встает, а после, как обычно, склоняется над ней, нежно проводит рукой по волосам и желает самых крепких и сладких снов: — Спи, моя любимая, да хранит тебя Аллах!.. С того дня их свидания сделались практически ежедневными, и даже если Насух не мог прийти к ней вечером и остаться, они все равно виделись у их ручья, сидели до самой темноты под старой оливой и говорили обо всем на свете. А по средам, как и повелось, Насух встречал Айше, когда она шла из города, или же, если удавалось улизнуть из дома, сопровождал ее и помогал делать покупки. Неделю тому назад они с Насухом случайно столкнулись с Фахри, племянником тетушки Фатьмы, в текстильной лавке, куда Айше заглянула, чтобы купить ткани на новые занавески. Фахри обрадовался, поскольку тетушка послала его купить тесьмы для шитья, а он, как сам же выразился, ни бельмеса не смыслит в этих штучках. Айше выбрала на свой вкус, и Фахри тут же рассыпался в благодарностях. А после, заметив Насуха, который скромно стоял поодаль, смутился, и, покосившись на него, спросил, не нужно ли хозяину чего, может, тоже помочь выбрать какие-нибудь «штучки» для шитья. Насух пожал плечами, ответил, что ему ничего не нужно, а вот если Фахри не будет почем зря болтать языком, то большего ему не надо. Фахри, окончательно смутившись, поспешил убраться восвояси, а Айше, уже когда они с Насухом отправились в обратный путь, поинтересовалась, не доставит ли Фахри неприятностей. — Не волнуйся, — ответил Насух, — он не из болтливых. Да и потом, мы же не делали ничего предосудительного, ведь так? — Да, конечно, — рассеянно кивнула Айше, хотя на душе отчего-то сделалось очень неспокойно. Айше подумалось вдруг, что если о них с Насухом узнают его родители, они рассердятся на него, а ей не хотелось, чтобы он ссорился с отцом и матерью из-за нее. А вслед за этим у нее внутри все похолодело: если Гюль ханым и Азату Аге станет обо всем известно, они запретят Насуху видеться с ней, и чего доброго отправят его куда-нибудь из поместья. Да и ей житья тогда здесь не станет, и придется уехать. Айше вовсе не страшили ни нищета, ни даже позор, но ей невыносимо было думать, что они с Насухом расстанутся навсегда, и что он будет страдать. Меньше всего на свете Айше хотелось, чтобы ее возлюбленный испытывал боль… Если бы это было в ее силах, он никогда не страдал бы, потому что все горести и несчастья, что были ему уготованы, она забрала бы себе. Впрочем, стоило ей вновь увидеть Насуха, как все страхи исчезали сами собой, и она вновь и вновь бросалась в охватившую их страсть точно в омут. Айше готова была хоть целую вечность гореть в пламени любви, лишь бы вновь испытать тот трепет и ту нежность, что переживала только тогда, когда оставалась с ним наедине. Айше зевнула, отложила вязанье и потерла глаза: за окном сгущались сумерки, и она уже плохо видела в темноте. Что ж, на сегодня, пожалуй, и хватит. Она встала, размяла поясницу, которая к вечеру ныла все сильнее, и села на кровать. Жаль, что они сегодня не увидятся с Насухом. Вчера он в очередной раз уехал в Мерсин по поручению своего отца и сказал, что задержится там, возможно, на целую неделю. Айше вздохнула: так надолго они еще не разлучались, значит, нужно набраться терпения. Прошло уже целых два дня, а ей казалось, будто двадцать лет. Она чувствовала, как сердце сжималось от тоски и тревоги: что если с Насухом там, в этом самом Мерсине, случится какая-нибудь беда? Ей хотелось бы, как в сказках, превратиться в птицу и полететь к нему, чтобы убедиться: с ним все хорошо. А если вдруг он действительно попал в беду, она и с жизнью бы рассталась, не раздумывая, лишь бы только он был жив и здоров. «Перестань! — твердила она себе. — Прекрати воображать всякие ужасы, ведь нет ни малейших поводов для беспокойства!» Насух ведь сказал ей именно эти слова перед отъездом. — Время пролетит быстро, моя Айше, — убеждал он ее, ласково гладя по волосам. — Я вернусь к тебе, и мы снова будем вместе! — Возвращайся скорее! — ответила она, обнимая его в ответ. — Я буду ждать и молиться, чтобы твоя дорога была легкой. — Твоими молитвами у меня все получится, Айше, — кивнул он. — Но знай, я буду скучать! Айше переоделась ко сну, расстелила постель и легла. Два дня прошло, вновь подумала она, значит, осталось еще пять: — И ты вернешься, Насух, — прошептала она, — вернешься и придешь ко мне! Он непременно придет, и Айше снова обнимет его, поцелует, скажет, как сильно любит его. И все будет хорошо. Он же обещал ей, а значит, так и будет.