Предначертано судьбой

Насух выбрался из машины, достал из кармана платок, вытер пот со лба и наконец-то вздохнул полной грудью: он дома! Слава Аллаху, эта утомительная поездка закончилась, и Насух вернулся. Пожалуй, никогда еще он так не стремился вновь оказаться в родном поместье. Прежде, когда отец отправлял Насуха с тем или иным поручением в Мардин или Адану, он несказанно радовался, так как был рад ненадолго сменить обстановку и посмотреть на новые места. Кроме того, помогая отцу решать вопросы, касающиеся ведения дел в поместье, Насух чувствовал себя взрослым, способным самому принимать важные решения. Дома же он постоянно находился под пристальным присмотром родителей, и особенно матери. Да, конечно, мама любит его и, несомненно, желает добра, но иной раз ее строгость и нетерпимость бывают, так скажем, несколько назойливы… Тем вечером отец сообщил ему, что один из его деловых партнеров сообщил, будто хочет досрочно разорвать контракт о сотрудничестве и отказывается покупать фрукты. Это грозило семейству Шадоглу крупными убытками, поскольку искать нового покупателя сейчас весьма затруднительно, ведь урожай собран и ждет лишь отправки. — Тогда нам останется лишь продать шерсть, — сказал отец, — а это, сам понимаешь, все убытки не покроет. Этот человек, — он закашлялся, — чуть было не разорил нас! — Но почему, папа? — спросил Насух и протянул ему стакан воды. — Возможно, нашел кого-то еще, кто продает дешевле, — пожал плечами отец. — Собственно, поэтому я и хочу, чтобы ты поехал в Адану, встретился с Мехди беем, поговорил и нашел верное решение. Сбавь немного цену, ну, не мне тебя учить! — Да, папа, как скажешь! — кивнул Насух. — Я бы сам во всем разобрался, но… — отец тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Устал я… Старею, Насух, — грустно взглянув на него, прибавил отец. — Скоро все это, — он обвел взглядом комнату, — перейдет в твои руки, сынок. — Не говори так, отец! — воскликнул Насух. — Пусть Аллах не лишит нас тебя! — Ладно, дорогой, — улыбнулся отец, — поезжай как можно скорее в Адану и уладь это дело. — Хорошо, отец, ни о чем не беспокойся, я все сделаю! Мама проводила его в дорогу, еще раз посоветовала «все обдумать с холодной головой» и таким образом не подвести отца. Насух поцеловал матери руку на прощание, пообещал, что ни за что не подведет их, и отправился в путь. Всю дорогу Насух, вопреки обещанию, данному родителям, думал не о Мехди бее и урожае винограда, а об Айше. Перед отъездом ему, к счастью, удалось улучить минутку, написать Айше записку, положить ее в коробочку с леденцами и передать Фахри. Он взял с мальчишки обещание, что тот непременно передаст коробочку Айше, когда она будет одна. Насуху не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как она получает подношение от него. Не дай Аллах, поползут сплетни, и это не пойдет Айше на пользу. Насух никоим образом не хотел компрометировать ее. Вспоминая ее ласковый взгляд и нежное прикосновение ладони к своей щеке, Насух улыбался чуть не до ушей. Ему казалось невероятным, что эта необыкновенная девушка ответила ему взаимностью. Она не считает Насуха неуклюжим, как однажды выразилась одна из однокурсниц, с которой он учился в университете в Стамбуле. Насуху никак не давался английский язык, ну прямо беда! Он с трудом мог выучить несколько слов, но вот сложить те слова в предложения — это было выше его понимания. Эндер же с легкостью переходила на английский, и этой ее способностью Насух, прямо скажем, восхищался. Попросить ее помочь он, разумеется, Насух не мог и не хотел. Эндер была из тех, кого мать обычно называла «городскими вертихвостками» (а иной раз выбирала и словцо пожестче). Эндер одевалась по последней моде, красила волосы в темно-русый цвет, делала яркий маникюр и курила длинные дамские сигареты. В сторону Насуха она и не смотрела, но однажды, когда он не смог ответить на вопрос преподавателя и получил неудовлетворительный балл, подсела к нему на следующей лекции и сама предложила помощь. После занятий они отправились в библиотеку, и Эндер попыталась (к несчастью, тщетно) растолковать ему премудрости английской грамматики. А после вдруг позвала его на вечеринку, которую устраивал ее двоюродный брат. Сам не зная, почему, Насух согласился, и даже набрался смелости пригласить Эндер потанцевать. Ему было интересно, каково это, поскольку мать всегда говорила, мол, подобные «сборища» годятся лишь для «бесстыжих распутников», а запретный плод, как известно, сладок. Ну, и, естественно, вышел конфуз, потому что танцевать-то Насух толком не умел, и Эндер, рассмеявшись, назвала его «неуклюжим простачком». Больше он на подобные вечеринки не ходил, да и английский завалил, не сдал экзамен. А потом заболел отец, и Насух вернулся домой, не окончив университет, о чем, стоит сказать, не особо-то и жалел. Айше, когда он рассказал ей однажды о своих неудачах с английским, не стала над ним смеяться, сказала лишь, что не стоит унывать по этому поводу, поскольку это означает, что у него талант к чему-то другому, к чему больше лежит душа. Вот хотя бы — к управлению поместьем. И он лишь потрясенно кивнул в ответ, любуясь при этом ее открытой и такой милой улыбкой. Насух был поражен: Айше совсем не осудила и поняла его самую заветную мечу. Он ведь всегда хотел просто жить здесь, в своем доме, на этой земле, как его отец. Возделывать эти поля, собирать урожай, просто радоваться каждому дню. И чтобы рядом с ним была его жена, которую он будет любить всей душой. Чтобы их дети родились и выросли на этой земле и так же любили ее, как и их родители. В мечтах образ его жены всегда был расплывчатым, до поры Насух не представлял, какой она будет, но теперь, когда он об этом думал, всегда представлял рядом с собой Айше. Уладить все вопросы с Мехди беем Насуху удалось за два дня. Поначалу тот ни в какую не соглашался на предложение Насуха, но в конечном итоге им все же удалось найти компромисс. Насуху пришлось уступить Мехди бею и чуть сбавить цену. Да, это оказалось немного больше, чем велел отец, но иного выхода попросту не оставалось. Отец поймет, решил Насух, ведь это все же лучше, чем ничего. Сделку отметили пышным застольем в доме Мехди бея, после чего подписали все необходимые бумаги, и обрадованный Насух пустился в обратный путь. Отцу, к облегчению Насуха, стало значительно лучше, он даже сам вышел на террасу, чтобы поприветствовать сына, после чего сразу же повел его к себе, дабы выслушать из первых уст, как прошла поездка. Узнав все подробности, отец кивнул, обнял его и одобрительно похлопал по спине, сказав, что очень доволен своим сыном, и теперь точно уверен: на него можно положиться. — Все хорошо, что хорошо кончается, отец! — ответил ему Насух. — Мехди бей, к счастью, оказался не столь упрямым, как мы полагали. — Ну и слава Аллаху! — кивнул отец. — Что ж, тебе, наверное, надо отдохнуть, да еще и мать наверняка захочет тебя обо всем расспросить. Иди, сынок, спасибо тебе! — Тебе спасибо, отец, — отозвался Насух, почтительно целуя отцу руку, — за то, что доверяешь мне. Мать, действительно, завладела вниманием своего, как она любит повторять, единственного и самого любимого сына надолго. Для начала она повела его на прогулку в сад, дабы никто не помешал им «поговорить как следует», и Насух подробнейшим образом рассказал ей о цели своей поездки, и о том, как ему повезло уладить все недоразумения за столь короткий срок. — Я очень рада за тебя, сынок, — сказала ему мать. — И хорошо, что ты мне все рассказал, а то, — недовольно пождав губы, прибавила она, — из твоего отца слова ведь не вытянешь! Говорит, не мое дело. В общем-то, конечно, он прав… С одной стороны. А с другой, я же беспокоюсь! — Не волнуйся, мамочка, — повернулся к ней Насух, — поверь, поводов для беспокойства больше нет. Да и отец, кажется, пошел на поправку. — Врач говорит, — вздохнула мать, — что сердце у него очень слабое, и его надо беречь. Что ж, Аллах да поможет нам! Ладно, дорогой мой, идем домой, я прикажу Фатьме накормить тебя обедом, ты же наверняка голоден! — Да, я бы не сказал, — пожал плечами Насух, — но ведь Фатьма так старалась, правда? На самом деле он изо всех сил старался придумать предлог, чтобы улизнуть из дома, или же сделать это так, чтобы не заметила мать. Тогда он смог бы отправиться на виноградники, а если Айше там нет, то прямиком к ней домой. Или же можно найти Фахри и снова попросить его поработать почтальоном. Когда они с матерью пересекали двор, то вдруг совершенно неожиданным образом столкнулись с Айше, она как раз шла из пристройки, где была расположена прачечная. Насух почувствовал, как сильно забилось сердце, он остановился и то же сделала Айше. Она будто застыла посреди двора, быстро поправила светло-голубой платок на голове и опустила голову, точно стыдилась посмотреть на него. Однако же, Насух успел заметить, как блеснули ее глаза, будто целых два солнца вдруг зажглись в них. — Ну, и что ты застыла, будто каменная? — недовольно проворчала мать. — Простите, ханым, — ответила Айше, тут же вскинув голову и посмотрев матери прямо в глаза, — я… задумалась. Доброго дня! И вам тоже… Насух бей! — Ладно уж, ступай своей дорогой, — махнула рукой мать, — нечего тут стоять да прохлаждаться попусту! Иди к Фатьме, она тебе заплатит то, что причитается. — Как скажете. С вашего позволения, ханым! — ответила Айше. — Это… кто? — стараясь казаться безразличным, спросил Насух. — Она помогает Фатьме на кухне, а теперь вот еще и в прачечной стала работать. Удивительно неотесанная девица! — поморщилась мать. — С другой стороны, чего еще от нее ждать: родителей нет, на руках малолетняя сестра, или даже не одна. — Тяжело ей одной справляться с такой работой, — вздохнул Насух. — Это ее выбор, — пожала плечами мать. — Но довольно об этой девице, идем же скорее, ты ведь голоден! Насух кивнул и пошел следом за матерью. Украдкой он обернулся, чтобы еще раз посмотреть вслед Айше, и чуть от радости не подпрыгнул, когда и она оглянулась, быстро кивнула ему, после чего улыбнулась и поспешила удалиться, пока мать ничего не заметила.

***

Дождавшись, когда младшие сестры уйдут к себе в комнату, Айше закрыла дверь своей на ключ и, погасив свет на кухне, вышла через черный ход во двор. Оттуда она, обогнув довр, вышла на улицу и быстрым шагом направилась к ручью. Она не знала, когда Насух придет туда, но то, что он придет — в этом не приходится сомневаться. Айше целый день стирала и белье, и по окончании работы падала с ног от усталости. К тому же, всякий раз, когда она переступала порог прачечной, то вспоминала маму, и у нее сжималось сердце от горя и жалости. Бедная мама! Она вынуждена была гнуть спину на тяжелой работе, чтобы прокормить своих детей. Когда Айше помогала ей, то всегда старалась по мере сил подбодрить маму, говорила, что вдвоем они быстро разделаются с работой и пойдут домой. А в скором времени, когда Айше станет совсем взрослой, то у мамы и вовсе отпадет необходимость ходить по чужим домам, убираться там и стирать. — Я буду делать это за тебя, мамочка! — убеждала она маму. — А ты будешь отдыхать, правда? — Ох, доченька, — грустно улыбнулась мама, — как бы я хотела, чтобы вам выпала совсем другая судьба! Чтобы все было так, как мечтал ваш отец… Помнишь, — в глазах ее заблестели слезы, — как он говорил, что Месут поступит в университет, что мы сможем купить свой дом… Бедный, бедный мой Мехмет!.. — Мамочка, милая, — она обняла ее, — прошу, не надо, не расстраивайся так! Все у нас будет хорошо, вот посмотришь! — Да, да, Айше, ты права, — кивнула мама. — И ты сейчас говоришь совсем как он… твой отец! — Мне тоже его очень не хватает, — вздохнула Айше. — Да, родная, — тихо проговорила мама, — мы осиротели без него. Жизнь порой бывает слишком жестока к нам! Увидев Насуха, Айше застыла, как вкопанная. Она ничего не могла с собой поделать, просто стояла там и смотрела на него во все глаза. Правда, она быстро опомнилась, поскольку рядом с Насухом была Гюль ханым, и Айше быстро отпустила взгляд, чтобы эта женщина ничего не заметила и не попрекала ее потом, мол, чего ради она смотрит без толку на хозяев вместо того, чтобы почтительно поприветствовать их и идти по своим делам. Впрочем, Гюль ханым вовсе не нужен повод, чтобы сорвать свою злость. Она, видимо, до сих пор не забыла, как Айше тогда уронила яблоки, случайно столкнувшись с хозяйкой в дверях. Она тут же отчитала Айше за то, что та «застала, как статуя» и велела убираться восвояси, что она и сделала. Вот и в этот раз Гюль ханым принялась ворчать, и Айше почувствовала, что еще немного, и она скажет какую-нибудь дерзость, поскольку не выносила, когда ее принимались унижать. Грубить же матери Насуха, тем более в его присутствии ей хотелось меньше всего. Когда же Айше уже подошла к воротам, то, как обычно при расставании, оглянулась. Насух по своему обыкновению смотрел ей вслед. Айше почувствовала, как ее усталость и плохое настроение, вызванное попреками Гюль ханым, разом испарилось. Они с Насухом непременно должны увидеться сегодня, думала она по дороге домой. К счастью, брат Месут со своим другом Хаканом отправились этим вечером в город, посмотреть наконец новую комедию. После они наверняка заглянут к Хакану домой, будут пить чай и вести свои, как они любят повторять, мужские разговоры. Значит, раньше полуночи Месут точно не вернется. Айше накормила сестер ужином, после чего они отправились к себе. Элиф собиралась немного почитать, а Ханифе вот уже пятый день билась над вязанием, уверяя, что у нее непременно получится смастерить любимому брату «роскошный шарф». Лишь бы только не переругались по своему обыкновению, — подумала Айше перед тем, как уйти из дома. К вечеру значительно похолодало, а Айше, как на грех, забыла захватить теплую кофту. Между тем, она ей явно не помешала бы, поскольку у ручья было еще холоднее, и Айше вся продрогла, пока ждала. А что если Гюль ханым всё поняла, догадалась о чувствах Насуха к Айше, заметила, как они переглядывались во дворе? Вдруг она отругала сына, наказала его?.. О том, что она теперь наверняка выставит их с Месутом и сестрами вон, Айше не хотела размышлять. Самое главное, чтобы Насух не ругался со своей матерью и не портил бы с ней отношения ради Айше. Впрочем, если им и впрямь придется уехать… — Айше! Додумать, что они с братом и сестрами будут делать в случае, если придется покинуть поместье, Айше не успела, поскольку услышала за спиной знакомый, успевший стать самым дорогим и любимым голос. Она обернулась, и у нее сердце зашлось от радости и нежности, стоило только увидеть Насуха. — Айше! — воскликнул он и протянул к ней руку. — Насух! — выдохнула Айше и бросилась к нему. В следующее же мгновение она оказалась в его объятиях. Насух крепко прижал ее к своей груди, провел ладонью по волосам и прошептал: — Я так переживал, что ты обидишься на меня, поскольку пришлось срочно уехать, и я не успел тебя предупредить. А на Фахри надежды мало… — Я очень испугалась! — ответила Айше, подняв на него взгляд. — Ты не пришел, и я подумала, вдруг с тобой что-то случилось! Я бы не пережила… — Тшш, что ты, Айше! — Насух улыбнулся и поцеловал ее в лоб. — Что со мной может случиться? И разве этот бездельник Фахри тебе не передал мой подарок и письмо? — Передал, — кивнула Айше и вновь прижалась к нему, — правда, не сразу. Я вся извелась, гадая, что произошло, почему ты так резко пропал и не даешь о себе знать. Пошла к тетушке Фатьме, узнать, нужда ли ей помощь, а когда возвращалась домой, Фахри догнал меня и передал твою весточку. Спасибо тебе! — Ты прочла? — спросил, затаив дыхание и взглянув ей прямо в глаза. В ответ Айше кивнула, не отводя при этом взгляда: — Прочла, — тихо проговорила она. — Я… там… — замялся Насух. Он закусил губу, а щеки его вдруг порозовели, очевидно от смущения. — Самое важное… там, на обороте было. Я… тебя… Айше… — И я тебя! — улыбнулась она ему в ответ. Просияв, обрадованный Насух снова привлек ее к себе, и какое-то время они стояли так, не разжимая объятий. Айше казалось, что вокруг них нет больше никого и ничего. Сейчас они одни в целом свете, все опасения, горести и переживания исчезли, будто их и не было. Айше знала, что ни за что на свете не сможет забыть эти мгновения, до самой смерти останется в ее сердце этот вечер, крепкие объятия Насуха и его ласковый голос. Он вновь поцеловал ее, на этот раз в губы, и Айше, обвив руками его шею, больше ни о чем уже не думала. Она была счастлива, а остальное не имело никакого значения. — Расскажи мне про Адану, — попросила она, когда они сидели на берегу, и Насух, обнимал ее за плечи. Ей хотелось слушать его голос, а заодно и задержать хоть ненамного этот волшебный миг, не расставаться с Насухом так быстро. — Да что там рассказывать, — ответил Насух и склонил голову ей на плечо, — просто… город. Собственно, я особо-то его и не рассматривал, сразу поехал к Мехди бею в поместье. Правда, когда мне было лет четырнадцать, я помню, отец тоже ездил туда по делам и взял меня с собой. Полдня я просидел в гостинице, пока он встречался со своими деловыми партнерами, а потом повел меня гулять. Показал мне мост Таш Кёпрю… Я стоял, смотрел на спокойные воды реки и на белые каменные арки моста, которые отражались в воде, как в зеркале. И я вдруг представил себя — не смейся только, ладно? — могущественным правителем, который с триумфом взъезжает в город по этому мосту… — Должно быть, очень красиво, — задумчиво проговорила Айше. — Мне бы хотелось увидеть. — Хочешь, я отвезу тебя туда? И на море… Ты же говорила, что хочешь увидеть море! — Хочу! — ответила Айше, еще теснее прижимаясь к нему. — Мы бы вместе осмотрели город, а потом вот так же сидели где-нибудь, вспоминали, как было красиво, и как нам хорошо вдвоем, да? — Да, — уверенно кивнул Насух, — так и будет, Айше! Я даю тебе слово! Ты мне веришь? — Верю! — не колеблясь, ответила она. Айше не знала, суждено ли осуществиться этим мечтам, но ей хотелось верить, что однажды непременно настанет такой день, когда они с Насухом смогут открыто быть вместе, что он возьмет ее с собой в путешествие, и она увидит много новых, интересных мест. — Айше, да ты вся дрожишь! — взволнованно проговорил вдруг Насух. — Замерзла? — он снял пиджак и накинул его ей на плечи. Ей и впрямь было очень холодно, зря она все же не взяла кофту. — Нет, не надо, ведь теперь ты замерзнешь, Насух! — ответила она, поднимаясь на ноги и возвращая ему пиджак. — Кроме того, — вздохнула Айше, — мне уже пора. Скоро Месут вернется, да и сестры там совсем одни. — Конечно, — кивнул он, — время-то уже позднее. Завтра сможешь прийти? — взглянул он на нее с затаенной надеждой. — Думаю, да, — ответила Айше, после чего приподнялась на цыпочки и робко чмокнула его в щеку. — Мы завтра заканчиваем работу на дальних виноградниках, а после брат хотел пойти на праздник в деревню. А я скажу, что у меня много дел по дому. И смогу улизнуть ненадолго! — Тогда до завтра! — сказал Насух, целуя ей руки. — Я буду ждать! Домой Айше добралась быстро, и, к облегчению своему, увидела, что свет на кухне не горит: значит, брат еще не вернулся. Очевидно, засиделся у Хакана. Сестры уже спали, Айше заглянула к ним в комнату, поправила Ханифе одеяло (вечно она раскрывается, с самого раннего детства), а после пошла к себе. Ей хотелось выпить горячего чаю, но вдруг разом навалилась страшная усталость. Она прошла на кухню, подогрела чай, налила его в стакан и отправилась к себе. Выпив чаю, Айше переоделась и легла в постель. Почему же так холодно, даже горячий чай не помог прогнать дрожь во всем теле. Кроме того, Айше так утомилась за целый день, что спина да и все тело ныло, будто ее избили палками. Айше улеглась поудобнее и поплотнее закуталась в одеяло, однако, дрожь всё не проходила, и согреться никак не получалось.

***

Бегюм выключила плиту, сняла с конфорки кастрюлю с супом и поставила ее на подставку. Глубоко вздохнув, она налила себе стакан воды, выпила, и села за стол, чтобы перебрать фасоль; хозяин попросил куру фасулье на ужин. Неожиданно она вспомнила, как бедняжка Мюжгян помогала ей перебирать фасоль и нут. Она садилась напротив, и пока они работали, рассказывала о своем женихе, как они накопят денег и снимут дом. Она мечтала родить своему милому ребенка, даже имя для первенца придумала: Джамиль. «А если девочка?» — неизменно спрашивала Бегюм. «Тогда Намык должен выбрать имя, — отвечала Мюжгян, — но он много раз повторял, что дочку назовет Мелек». Увы, теперь этим мечтам не суждено сбыться. Чем-то это напомнило Бегюм ее собственную историю, она ведь тоже хотела когда-то прожить много-много счастливых лет рядом со своим Мустафой. Однако же, Аллах забрал его во цвете лет, а Бегюм осталась совсем одна… Бегюм до сих пор не могла поверить, что несчастная Мюжгян решилась на столь отчаянный шаг, и постоянно спрашивала себя: что она могла сделать, чтобы остановить девушку, не дать ей совершить непоправимое. Может быть, стоило пристальней присмотреться к ней, вести себя более настойчиво, разговорить ее. Мюжгян призналась бы ей в своих горестях: в том, что у нее не ладится с женихом, и что Нихат бей ей проходу не дает. Возможно, тогда Бегюм смогла бы уберечь ее. Она ведь и с Нихат беем могла побеседовать, убедила бы его не портить девушке жизнь, тем более, что серьезных намерений, как он сам признался, в отношении Мюжгян у него не было. Конечно, он вряд ли стал бы слушать Бегюм, хотя… кто знает?.. У нее просто в голове не укладывалось: как Нихат бей отважился на подобное? Как он мог соблазнить невинную девушку, принудить ее к близости, а после просто-напросто выбросить, как ненужную вещь, отмахнуться от нее, точно от надоедливой мухи? Да и жених этот ее тоже хорош! Ведь он же обвинил во всем бедную Мюжгян и чуть ли не побил ее у всех на виду. Если бы любил по-настоящему, разве поднялась бы у него рука? Он ведь даже на похороны не пришел! Собственно, в последний путь несчастную Мюжгян провожали лишь Бегюм да Ферхат, который решил поддержать ее: — Не хочу, чтобы вы шли туда в одиночестве, тетушка Бегюм, — сказал он. — Да и потом, мы с Мюжгян работали вместе, она всегда была добра и приветлива… Упокой Аллах ее душу! — Аминь, сынок! — Бегюм смахнула со щеки слезу. — Я уверена, Мюжгян была бы тебе благодарна. Ну, за то, что ты не забыл ее… Мать Мюжгян приехала в особняк в тот же день, когда случилась трагедия. Полицейские, разумеется, допросили ее, знала ли она что-нибудь об отношениях Мюжгян с женихом, а заодно и о том, что они расстались, якобы из-за измены. Фирузе ханым, так звали мать Мюжгян, заявила, что ей ничего не известно, кроме того, что Намык уже успел ей сообщить, что свадьбы не будет, поскольку ее дочь «опозорила его». Кажется, он попросил кого-то из своих родственников передать Фирузе ханым весть, что ему стало известно ужасное: Мюжгян ему изменила. Когда полицейские уехали, Хамит Ага выразил женщине свои соболезнования и сказал, что в организации похорон она может на него рассчитывать, он всё берет на себя. Фирузе ханым кивнула и, кусая губы от волнения, прибавила, что почтенный господин очень ее обяжет. — Ведь мне теперь из-за этой дряни даже и на улицу совестно будет показаться! Хвала Аллаху, мой бедный Махмут, не дожил до этого дня, не узнал о позоре, которым покрыла нас бесстыжая мерзавка! Натворила дел: сначала согрешила с чужим мужчиной, а после — совершила грех еще более тяжкий! Отныне я даже имени ее не хочу произносить, да и хоронить ее — тоже! — Что ж, — растерялся Хамит Ага, — раз так… В любом случае — соболезную вам, а об остальном позабочусь, не беспокойтесь! — Ах, бедняжка Мюжгян! — прошептала Бегюм. — Спи спокойно, девочка моя, и прости нас! — Бегюм, ты одна? — Нихат бей вошел в кухню, сел напротив, положив подбородок на сцепленные в замок ладони. — Одна, Нихат бей, — ответила она, — вот — заканчиваю фасоль перебирать. Вам что-нибудь угодно? — Приготовь мне чай, Бегюм, — попросил Нихат бей. — Пожалуйста! — прибавил он, немного помолчав. — Да, конечно, — тут же отозвалась Бегюм и поднялась со стула, чтобы приготовить чай. — Ты тоже считаешь, что я во всем виноват? — спросил он, когда она наливала воду в чайник. — Что? — от неожиданности Бегюм чуть не выронила чайник из рук. Поставив его на плиту, она обернулась и внимательно посмотрела на Нихат бея. — И ты меня винишь в том, что Мюжгян… что она это сделала с собой, да? — Нихат бей, — вздохнула Бегюм, пододвигая стул, чтобы сесть рядом с ним, — я не могу вас ни в чем обвинять, я ведь всего лишь работаю здесь кухаркой. — Перестань, Бегюм! — покачал он головой. — Ты же всегда была так добра ко мне, относилась как к родному! Сама же говорила. И я… я только тебе могу доверять, ты же знаешь! Пойми, я не желал смерти этой дурочке! Она сама полезла в петлю, неужели ты всерьез полагаешь, что я допустил бы подобное, если бы знал заранее! Я… — он отвернулся от нее, — мне всего лишь хотелось, чтобы меня полюбили. Хоть кто-нибудь! Бегюм еще раз глубоко вздохнула. На мгновение она вновь увидела перед собой заплаканного маленького мальчика: «Почему, почему меня никто не любит, Бегюм? — повторял он, обнимая ее за шею и безостановочно всхлипывая. — За что она так со мной, я же ни в чем не виноват?!» Всякий раз, когда Гюнеш ханым кричала на сына и сурово наказывала его, он прибегал к Бегюм, чтобы пожаловаться и выплакаться. Она жалела Нихат бея, обнимала его, вытирала слезы, уговаривала не расстраиваться и не грубить матери. Потом она угощала его сладостями, наливала чаю, приговаривая при этом, что нужно непременно сейчас съесть что-нибудь очень вкусное, чтобы порадоваться, и тогда все горести исчезнут сами собой. Успокоившись, Нихат бей вновь обнимал ее, целовал в щеку и говорил, что она — самая лучшая, и только ее одну он любит. Неужели с тех пор прошла целая уйма лет? И когда, когда тот милый, испуганный мальчик стал таким… самовлюбленным и эгоистичным? Или же он просто не хочет никому, даже ей, показать свою слабость, не желает признавать, что ему больно и мучает чувство вины? Пусть уж лучше так, чем окончательная испорченность. — А вы, Нихат бей, — Бегюм поставила перед ним стакан с чаем, после чего взяла за руку и чуть сжала кончики его пальцев, — вы ее любили? Мюжгян… — Бегюм! — поморщился Нихат бей, однако же не убрал руку. — При чем тут это?! — При том, что любовь нельзя выторговать, купить, взять силой, украсть. Ее можно получить даром. И только так! Но и ты тоже должен отдать всего себя: свое сердце и свою душу. Когда вы оба готовы друг для друга на всё, когда для вас никого, кроме друг друга, больше не существует — вот это и есть любовь. — Враки всё это, Бегюм! — махнул рукой Нихат бей. — Это только в кинофильмах дурацких так бывает: он увидел ее, она увидела его, и они поняли — вот она, любовь! Чушь собачья! В жизни… если ты хочешь — купи! Все, что угодно, и любовь в том числе. Потому что я готов был… я ей отдал всего себя, как ты говоришь. А она? Послала подальше, еще и высмеяла напоследок! Стерва! — Значит, это была не любовь, — пожала плечами Бегюм, поняв, что сейчас он вспомнил о самой первой своей возлюбленной, которая отказалась выходить за него замуж. — Вот об этом я и говорю! Что, неужели остальные чем-то от нее отличаются, включая и эту несчастную? Или вот хоть ты, Бегюм, — он отпил глоток чая и взглянул ей в глаза, — у тебя так было, как ты мне сейчас тут расписала? — Было, Нихат бей! — голос чуть дрогнул, хотя она и старалась изо всех сил, чтобы он звучал спокойно. — Было… — повторила она, чувствуя, как по щеке скатилась слеза. — Ох, Бегюм, — Нихат бей сжал ее ладонь, — ну, что ты, — потрясенно проговорил он, — не надо! Извини, я… не хотел тебя обидеть! Прошу, не сердись! Хоть ты не сердись на меня! — Да нет, Нихат бей, все в порядке. Это случилось очень давно. Я любила одного человека. Мы с ним очень любили друг друга. Он трагически погиб, а я… Вся моя жизнь прошла здесь, и стоит сказать, мне грех жаловаться на судьбу. — Ты себе не представляешь, как я рад, что ты оказалась здесь, в этом доме. Потому что без тебя жизнь была бы совершенно невыносимой! — Когда вы уезжаете? — Бегюм быстро вытерла слезы и принялась собирать грязную посуду, чтобы отнести ее на мойку. — Через пару дней, — отозвался Нихат бей. — Ферхат поедет со мной, только на это я отца и смог уговорить. Что ж, поеду… Скучать не буду! Если только по тебе, — улыбнулся он. — Ладно, — Нихат допил чай и поднялся из-за стола, — пойду пока к себе. Спасибо, Бегюм, спокойной тебе ночи! — И вам, Нихат бей! — кивнула Бегюм. — Аллах, помоги ему! — прошептала она, когда за Нихат беем закрылась дверь. — Вразуми Нихат бея, чтобы он все-таки понял: следует думать и о других людях тоже, а не только лишь о своих прихотях!