Предначертано судьбой

Полицейские наконец-то убрались из дома. Какого черта им вообще тут понадобилось, можно подумать, в доме совершено преступление! Завтра, чего доброго, вся округа станет судачить, мол, в особняк Асланбеев заявилась полиция, еще и присочинят чего не было. Не то чтобы Нихат особо переживал по поводу, как папаша любит выражаться, репутации семьи и всего прочего, но ведь отец придает слишком уж большое значение всей этой чепухе. Кроме всего прочего, ему было не по себе. Как бы то ни было, но Нихат уж точно не желал смерти этой глупой Мюжгян. И уж тем более он никоим боком к ней не причастен. Правда, отец, судя по всему, считает иначе… Когда полиция заявилась в дом, и они начали допрашивать всех по очереди, отец так глянул на Нихата, что тот сразу понял: дай только полицейским выйти за ворота, и уж тогда папашин гнев падет на его несчастную голову. И ведь не объяснишь ничего толком, потому как отец даже слушать не станет. Одним словом, Нихат чувствовал себя, так скажем, немного не в своей тарелке. Он вдруг вспомнил последние слова, которые услышал от Мюжгян: «Вы меня погубили, и однажды ответите за это!» Хотя, тут же одернул он себя, наверное, не стоит обращать внимания на бредни этой ненормальной, упокой Аллах ее душу! Кто, спрашивается, виноват в том, что безмозглая дурёха решила наложить на себя руки? Уж точно не Нихат! Он вздохнул: к чему лукавить, где-то в глубине души ему было жаль девчонку. Честно признаться, когда Нихату удалось затащить Мюжгян в постель, он подумал, что эта интрижка может продолжаться довольно долго. Мюжгян была тихой, покладистой, а кроме того, совсем еще неопытной. Нихат ухмылялся и частенько повторял, что научит ее всему, что требуется. Она отводила взгляд в сторону и шептала лишь: «Как вам угодно, Нихат бей!» Честно признаться, поначалу это его заводило, но чем дальше, тем больше стало раздражать. Сколько ж можно строить из себя невинность, лежа в постели с мужчиной?! Нет, все ж таки, как там ни крути, но ни одна из этих девок, с которыми Нихату удалось закрутить роман, в подметки Наджмие не годилась. С ней он неизменно чувствовал себя, как говорится, на вершине блаженства, и она, стоит сказать, прикладывала к тому немало сил. Если бы только она не оказалась такой мерзавкой и не предала его! Что до Мюжгян, то Нихату показалось поначалу, будто она сможет стать для него не только развлечением на одну ночь. Однажды он позвал ее к себе, но в тот вечер решил не просто провести с ней время, а устроить этакое романтическое свидание. Однако, к шампанскому Мюжгян не притронулась, хотя Нихат приказал Ферхату найти и привезти самое дорогое, и взяла из вазы с фруктами лишь пару виноградинок. Нихат, подавив раздражение (в самом-то деле, старался ради этой дуры, старался, а она носом крутит), прямо заявил, раз Мюжгян не желает «отпраздновать их свидание», то и не стоит терять время попусту. После чего он легонько шлепнул ее чуть пониже спины и подтолкнул к кровати… — И чего ты вечно будто неживая? — проворчал он после того, как удовлетворил свою страсть сполна и отдыхал, раскинувшись на постели и закинув руки за голову. — Каждый раз чуть только не трясешься от страха, словно я тебя убить собираюсь! Или силой беру… Но ведь тебе понравилось, а? — повернувшись к лежащей рядом Мюжгян и подмигнув ей, спросил он. — Я… я… Мне уже идти? — тихо спросила она, натянув простыню до подбородка и намереваясь при этом встать. — Не так быстро, красавица! — хохотнул Нихат и, придвинувшись ближе, вновь опрокинул ее на подушки. — Куда это ты торопишься, ночь-то только началась! Отчего-то ему тогда захотелось, чтобы она осталась у него до утра. Нихат встал, допил шампанское и вновь улегся в постель. Мюжгян все это время молча наблюдала за ним. Неожиданно ему вдруг вспомнилось, как мать однажды отходила его по спине своей деревянной тростью, с которой практически не расставалась. Нихат в тот день в очередной раз прогулял уроки и отправился с приятелями в парк. Они пили пиво, сидя на скамейке и кидали камни в фонтан. Когда он вернулся домой, мать, разумеется, поняла, что он пил, да и из колледжа ей, конечно же, позвонили. В ответ он заявил, что будет делать что ему хочется, и не матери читать ему мораль. К тому времени Нихат уже знал, где, как и с кем мамаша любит развлекаться… В тот момент ему вдруг захотелось рассказать обо всем Мюжгян, особенно же о том, что когда-то давно он старался изо всех сил, чтобы мать поняла его, и если не полюбила так, как любила Фюсун, то хотя бы относилась к нему без презрения. О том, чтобы мать его приласкала, он уж и не заикался! — Я не знаю, — вздохнул Нихат, — почему она так со мной… Что бы ни делал, все было не так! А когда я спрашивал, почему, то… это ее злило еще больше! — он замолчал и посмотрел на Мюжгян. Закусив губу, она какое-то время пристально смотрела на него, после чего отвела взгляд в сторону. — Ладно, — махнул рукой Нихат, — одевайся и иди к себе! Легче, наверное, эту стену разговорить и расшевелить, чем тебя! — Нихат бей, — жалобной взглянула она на него, — не обижайтесь, прошу, просто… Что мне сказать?.. — Ничего! — огрызнулся он. — В другой раз обойдемся безо всяких разговоров, раз ты пригодна лишь для одного. Всё! Уходи! Увы, он вновь ошибся, когда попытался довериться этой женщине. Мюжгян оказалась такой же, как и все прочие: думала лишь о себе и своих проблемах! А через несколько дней Мюжгян заявила ему, что, видите ли, вот-вот должен вернуться ее жених, поэтому «не мог бы Нихат бей прекратить всё это». Дескать, она не желает обманывать своего будущего мужа! Ну не дура?! И нужен ей был этот так называемый муж, не способный даже на корку хлеба заработать?! Подумала бы своей пустой головой, сделала правильные выводы и как сыр в масле каталась бы! Нихат мог снять ей квартиру или даже маленький домик и навещать время от времени. От нее лишь требовалось быть с ним чуть понежнее, чтобы он мог отдыхать рядом с ней, чтобы она стала тем человеком, которому можно доверять целиком и полностью. Вместо этого идиотка решила, что уж лучше в рубище, но замужем, а в результате кретин-женишок попросту бросил ее да еще и скандал закатил на всю улицу. Охрана в красках рассказала полиции, как Мюжгян умоляла выслушать ее, а он обозвал ее потаскушкой и ушел. В ответ она не придумала ничего лучше, как наложить на себя руки. Сама во всем виновата, поставила не на того, следовало остаться с Нихатом, и он, как мог, позаботился бы о ней. Нихат как раз собирался лечь спать, как вдруг услышал во дворе какой-то шум. Оказалось, что Бегюм, закончив работу, шла к себе отдыхать и заметила, как в прачечной горит свет. Решив, что приходящая прислуга задержалась или же попросту забыла выключить свет, Бегюм заглянула внутрь и чуть было чувств не лишилась, когда увидела Мюжгян… Глупышка где-то раздобыла веревку, смастерила петлю и закинула ее на крюк. Рабочие как раз должны были сменить там светильники… Не помня себя от ужаса, Бегюм выскочила из прачечной, принялась плакать, кричать и звать на помощь. Примчавшиеся Ильхан, Тарык и Мерт сняли несчастную, потом, разумеется, обо всем доложили отцу, а он уже позвонил в полицию…

***

У Нихата раскалывалась голова. Этот кретин из полиции раза три переспросил, как давно у них работала Мюжгян, известно ли Нихат бею что-нибудь о ее семье, как она вела себя в последнее время. Нихат, естественно, ответил, что ему дела нет до семейных проблем прислуги. Мюжгян его интересовала исключительно тогда, когда требовалось погладить белье, постирать грязные вещи и прибраться в комнате. Выяснилось также, что эта идиотка оставила предсмертную записку, в которой написала, что «уходит без сожаления», поскольку не видит смысла жить дальше после того, как ее «обесчестили и опозорили». «Да простит Аллах того, на чьей совести этот грех!» — гласила приписка, написанная совсем уж кривым и неразборчивым почерком. — Что эта женщина могла иметь в виду? — спросил прилипчивый полицейский. — Да я-то откуда знаю? — пожал плечами Нихат. — Сами же видите, несчастная любовь. Бабы… то есть, я хотел сказать, женщины бывают излишне нервными и впечатлительными. Ну, встречалась, видимо, эта Мерджан с каким-нибудь проходимцем, а потом они поссорились, вот и результат. — Да, — вклинился в разговор охранник Тарык, который все это время стоял поодаль, так как его тоже посчитали нужным допросить, — именно так. Она… это… плакала весь день. Мы спрашивали… И Мюжгян сказала, мол, жених ее бросил. При этих словах Тарык бросил взгляд на Нихата и тут же отвел глаза. Нихат в ответ еле заметно кивнул ему: правильно, нечего болтать попусту. Очевидно, отец уже успел внушить эту мысль всем, кто служит в доме. — Что ж, — вздохнул полицейский, — все понятно. В таком случае, прошу извинить за беспокойство. Всего вам хорошего, Нихат бей! Распорядившись, чтобы полицейских проводили до дверей, Нихат отправился к себе. Всю ночь не спал из-за этой дурацкой истории! В гостиной горел свет, и Нихат осторожно заглянул внутрь. Бегюм сидела на стуле и то и дело вытирала глаза платком. — Хватит, Бегюм, не плачь! — сказал ей отец, который сидел в своем любимом кресле и, чего за ним не водилось уже очень давно, курил. — В конце концов что случилось, то случилось, и эту несчастную мы уже не вернем, к сожалению! — Я ведь должна была с ней поговорить, видела же, что она ходит будто в воду опущенная. Выходит, не ладилось у нее с ее женихом, и вот — бросил ее… Мерт сказал, что даже ударил бедняжку! — Да уж! — буркнул отец. — Мерт только и умеет, что сплетни собирать! — Хамит Ага, — Бегюм вновь промокнула глаза платком, — вы же не думаете, что это из-за… Разве Нихат бей так поступил бы?.. — Я уже не знаю, что думать, Бегюм! — он поднялся со своего места и тут заметил стоявшего в дверях Нихата. — Ну-ка, — воскликнул он, — иди сюда, Нихат, что ты там застыл, будто неродной? — Я шел к себе, и увидел, что ты еще не спишь, — пожав плечами, ответил Нихат. — Бегюм, — повернулся к ней отец, — будь добра, оставь нас одних, мне надо кое-что обсудить с сыном. — Как прикажете, Хамит Ага! — тут же поднялась со своего места Бегюм. — С вашего позволения! Как только она ушла, отец запер дверь, после чего отошел к окну и какое-то время молча смотрел в темноту. Нихату начало надоедать это молчание, и он намеревался сказать отцу, что раз уж тот собрался говорить, то пусть говорит. Отец опередил его. Резко развернувшись, он шагнул к Нихату и залепил ему довольно-таки увесистую оплеуху: — Кретин! — воскликнул отец. — Доигрался, гадёныш?! — прибавил он и отвесил Нихату вторую пощечину. — Отец! — вскричал Нихат, хватаясь за щеку. — Ты… ты что?! — Он еще имеет наглость спрашивать! — продолжал кричать отец. — Ты совсем головой не думаешь, а я ведь тебя еще в прошлый раз предупреждал, чтобы ты вел себя достойно! — Да о чем ты говоришь вообще? — Нихат сделал вид, что не понял, что хотел сказать отец, хотя, разумеется, догадался, что он имел в виду. Отец решил напомнить Нихату об интрижке с горничной Хюльей, которая, стоит сказать, на все попытки Нихата намекнуть ей, что он не прочь хорошенько повеселиться в ее компании, отвечала, мол, молодой господин «зря тратит время», так как она его не достойна. При этом девчонка бросала на него томные взгляды, а пару раз даже кокетливо расстегнула пару пуговиц на своей кофточке. Кончилось тем, что Нихат подкараулил ее у гладильной комнаты и велел погладить ему костюм. После он вошел следом за ней и запер дверь… Девица оказалась вполне себе не промах, и Нихат пообещал ей в награду за доставленное удовольствие золотой браслет. В ответ она разоралась, как ненормальная, что раз он ее «за шлюшку какую-то держит», то она молчать не станет и в полицию заявит, якобы он ее силой взял. Успокоилась она после парочки затрещин, но скандал слышали и отец, и сестрица, и вся прислуга. О чем уж говорил с Хюльей отец, Нихат не знал, но она исчезла из дома через несколько дней, кажется, он попросту дал ей денег, которых хватило бы на собственный особняк. Нихату отец тогда тоже надавал пощечин, крича, что в следующий раз выгораживать его не станет, пусть де сыночек отправляется в тюрьму, может быть, это «прочистит ему мозги». — Тебе мало шлюх в притонах, куда ты регулярно таскаешься? — всё ещё бушевал отец. — Ты решил продолжить пакостить в родном доме? Что у тебя было с Мюжгян, говори немедленно, и попробуй только на этот раз соврать! — Отец, перестань кричать, — поморщился Нихат, — я тебе уже говорил… Ну, да, прижал ее пару раз в укромном уголке, эка невидаль! Откуда ж я знал, что она психованная такая, что в петлю полезет! Да и вообще, она мне заявила, что у нее есть жених и фактически дала отставку. Так что я совершенно ни при чем! — Выродок! — выплюнул отец и вновь замахнулся, но Нихат успел перехватить его руку: — Довольно уже! — крикнул он. — Я тебе не мальчишка, чтобы ты лупил меня, как в детстве это делала мамаша, ясно?! — Мне надоели твои идиотские выходки! — отец схватил его за грудки и несколько раз встряхнул. — По твоей милости наше имя теперь на всех углах начнут склонять, уже завтра весь Мидьят будет говорить, что в доме Асланбеев служанка покончила жизнь самоубийством из-за того, что ее соблазнили и бросили! Да, я сделал все, чтобы твое имя никак не упоминалось в этой истории, но в доме полным-полно народу, и всем рты не позатыкаешь! — Не делай из мухи слона, папа! — Нихат высвободился из сильной отцовской хватки и поправил свой пиджак. — Будто кому-то есть дело до какой-то нищей девицы. Поговорят и забудут через пару дней! — Хватит! — гаркнул отец. — Я тебя предупреждаю в последний раз, Нихат: еще одна подобная выходка, и я тебя лишу наследства и отправлю жить в дальнее поместье. Будешь сам себя содержать и питаться тем, что вырастишь на огороде своими руками! Пока что будешь сидеть тише воды и ниже травы, денег на твои загулы также больше не получишь! А через пару недель отправишься на учебу в Лондон. И это не обсуждается! — Ладно, — ухмыльнулся Нихат, — все ясно! Я давно уже понял, что вы с матерью меня, наверное, под забором нашли. Она всю жизнь меня ненавидела, а тебе… тебе я также был обузой. Что бы ни сделал, что бы ни просил ты от меня старался отмахнуться, будто я прокаженный какой! «Кретин», «идиот», «выродок», — какие ласковые прозвища! Не то что там «сынок», «моя гордость», «лев мой», — это ведь для любимых детей. Значит, не для меня, не так ли, папа? — Пошел вон! — процедил сквозь зубы отец. — Я сыт по горло тобой и твоими выкрутасами! Скройся с глаз моих! Нихат не заставил себя упрашивать, он вышел из гостиной и со всей силы хлопнул дверью. Не то чтобы это его удивило, но все же… в глубине души он надеялся, что отец встанет на его сторону. Увы, чуда не произошло! Все, что заботит отца — это долбанная репутация семьи, чтобы их имя не полоскали, как он выразился, на всех углах. А что чувствует сейчас его родной и единственный сын — ему наплевать! Ну и пусть! Пусть катится ко всем чертям вместе с этим домом и всеми своими идиотскими понятиями о «чести семьи». Нихат уедет отсюда и хотя бы несколько лет будет свободен от попреков и тычков со стороны милого папочки. Лондон так Лондон, делать нечего! Вот только на сей раз он займется изучением архитектуры, как и мечтал в свое время. Однако, мать, помнится, разоралась, что это, дескать, «пустая блажь» и заставила его изучать финансы. Нихат подчинился, поскольку иначе мать и вовсе тогда его никуда не отпустила бы. Но на сей раз он уж сумеет настоять на своем, пусть папаша возмущается сколько влезет, Нихат давно уже не ребенок.

***

Айше достала из буфета тарелки, чтобы накрыть на стол, но вдруг самым непостижимым образом нижняя тарелка выскользнула из рук, упала на пол и разбилась вдребезги. Охнув, Айше поставила оставшиеся три тралеки на стол и принялась собирать осколки. Слезы застилали ей глаза, и она даже не заметила, как порезала руку. — Сестра, что случилось? — воскликнула Элиф, вбегая на кухню. — Ой, у тебя кровь… — Ничего, — Айше выбросила осколки в мусор, взяла полотенце, намочила и приложила к ране. — Пройдет… Я сейчас накрою на стол. Поди позови Ханифе и Месута. — Тебе точно помощь не нужна? — спросила Элиф, настороженно глядя на нее. В ответ Айше лишь молча помотала головой. Обед прошел в молчании, только Ханифе с Элиф время от времени переговаривались друг с другом. Месут пообещал сводить их в ближайшее время на прогулку к реке, и они обе не могли дождаться этого радостного дня. После того, как сестры, поев, убежали во двор, Айше собрала посуду и отнесла ее на мойку. Когда она уже вытирала тарелки, Месут, допил наконец свой чай. Он всегда подолгу засиживался за чаем, так как читал книгу или газету, совсем как когда-то папа. Отставив в сторону пустой стакан, Месут подошел к ней и тронул за плечо: — Айше, всё в порядке? — спросил он. Она кивнула: — Да, всё хорошо! — она даже сумела улыбнуться, чтобы брат ничего не заподозрил. — И почему вы сегодня наперебой интересуетесь, всё ли у меня в порядке? — стараясь казаться беспечной и беззаботной, спросила Айше у брата. — Да потому что ты вот уже который день сама не своя ходишь! — ответил Месут, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Пришла на днях из деревни — будто светилась от счастья, а когда чай заваривала нам, пела. Прямо как мама… — тихо прибавил он. — А вчера вернулась домой и двух слов никому не сказала. Плакала сегодня утром, думаешь, я не заметил? И вот — опять… — Не переживай! — она погладила его по плечу. — Это просто… ну, бывает у меня плохое настроение. Я… вспомнила папу и маму, — вздохнула она, — во сне их видела вчера. Будто мы все вместе, и всё у нас хорошо… — Ох, сестренка! — Месут обнял ее и чмокнул в щеку. — Просто ты слишком устала, но ничего, урожай собран, скоро мы получим жалованье, сможем отложить немного… А потом — накопим денег и снимем свой дом, да? — Да, — улыбнулась Айше, — как мечтала мама. Ладно, — Айше поцеловала брата и принялась убирать посуду обратно в буфет, — ты совершенно прав, Месут, я действительно так устала, что буквально с ног валюсь. Пойду немного отдохну… Заперев дверь в свою комнату, Айше легла на кровать и отвернулась к стене. Неужели всё кончено, и то безграничное счастье, которое она испытывала всего пару дней тому назад, ей приснилось? Айше вновь и вновь вспоминала поцелуй Насуха, и сердце ее словно таяло от нежности. Если бы можно было вернуть то мгновение, сделать так, чтобы они оба навечно остались там, у ручья! Стояли бы рядом, Насух держал ее за руку, целовал ее, гладил по волосам… Они с Насухом договорились встретиться на следующий день, и Айше с трудом дождалась условленного момента. Месуту и сестрам она сказала, что пойдет в поместье, узнать, как дела у тетушки Фатьмы, не нужна ли ей помощь. Правда, обычно Фатьма сама посылала за Айше своего племянника Фахри, но мало ли, вдруг он не смог улучить минутку, чтобы заглянуть к ним. Да и вообще тетушке Фатьме будет приятно, если Айше зайдет навестить ее просто так. Кстати сказать, подумала Айше, надо бы и впрямь сходить, проведать добрую женщину, которая была так добра к ним. После смерти матери Айше она не забывала несчастных сирот, всегда готова была протянуть им руку помощи. Айше прождала Насуха у ручья почти до темноты, но он так и не пришел. На следующий день, когда Айше пошла на базар, она также тщетно высматривала на дороге знакомую фигуру Насуха вместе с его любимым конем. Айше терялась в догадках: сначала она перепугалась, что с Насухом случилась какая-то беда. Однако же, никто из работников ничего не говорил, а если бы, не дай Аллах, с хозяином что-то случилось, слухи мгновенно разнеслись бы по всей округе. Потом Айше подумала, что у Насуха возникли какие-нибудь важные и неотложные дела. Но когда и через день он никак не дал о себе знать, Айше загрустила. Неужели, думала она, родители Насуха каким-либо образом прознали о его встречах с Айше и категорически запретили ему ходить к ней. Похоже на то… Что ж, если подумать, они, наверное правы, как можно допустить, чтобы сын хозяина поместья запросто беседовал и — хуже того — признавался в любви простой крестьянке! Выходит, он больше не придет, а значит, та встреча и тот поцелуй были всего лишь недостижимой мечтой. Тем не менее, сердце сжималось от боли и тоски, Айше хотелось лишь одного: увидеть Насуха еще раз хотя бы издали. Тетушка Фатьма, хвала Аллаху, была здорова. Она обрадовалась Айше, напоила ее вкусным чаем, расспросила о младших сестрах, о Месуте, а после посетовала, что у них тут накопилась целая гора белья, которое нужно перестирать и перегладить, а помощницы до сих пор нет, хотя Гюль ханым и говорила, мол, нужно нанять кого-нибудь. Айше тут же вызвалась помочь, благо, работы на виноградниках осталось совсем немного. — Значит, завтра я приду прямо с раннего утра, хорошо, тетушка Фатьма? — сказала Айше. — Ты просто ангел, моя милая! — улыбнулась ей Фатьма. Вот и прекрасно, обрадовалась Айше, чем больше она будет занята, тем меньше времени у нее останется на размышления и сожаления. Когда Айше была уже у самой развилки, ее вдруг окликнули: — Айше, Айше, постойте же! Обернувшись, она увидела Фахри, который бежал к ней со всех ног: — Насилу вас догнал! — воскликнул мальчишка, вытирая пот со лба. — Что такое, Фахри? — спросила Айше. — Тетушка забыла что-то мне передать? — Вам передали. Вот! — Фахри протянул ей небольшую жестяную коробочку. — Только не тетушка… Я все никак не мог подгадать, чтобы вы одна были. Так приказано! Ну… я пошел! — Но кто… — она хотела спросить, кто передал ей, и что это вообще за коробочка, но Фахри уже умчался. — Ничего не понимаю! — пробормотала она. Рассмотрев коробочку, Айше поняла, что это всего лишь мятные леденцы, а значит… Улыбнувшись, Айше открыла коробочку, взяла один леденец, и тут сердце ее радостно забилось: сверху лежал небольшой клочок бумаги, явно вырванный из небольшой записной книжки. Вернувшись домой, Айше сразу же отправилась к себе в комнату. Хвала Аллаху, сестры были в своей спальне, и, очевидно уже готовились ко сну. Месут же по своему обыкновению сидел на кухне и читал. Айше закрыла дверь, зажгла свет и, усевшись на кровать, достала из коробочки с леденцами послание Насуха. «Вынужден уехать на несколько дней. Срочные дела. Так велел отец. Прости! Встретимся, когда вернусь. Сразу дам знать. Н.» — было написано в записке. Перевернув листочек, Айше увидела на обороте приписку. Всего одно слово, написанное маленькими печатными буквами: «Люблю!» Айше почувствовала себя так, будто после долгой, темной, совершенно беспросветной ночи наступил наконец рассвет, и солнечный луч робко пробился из-за туч. Насух не забыл, он… любит ее! Она перечитала коротенькое послание несколько раз, улыбнувшись, прошептала еле слышно: «Люблю… Да, я тоже очень люблю тебя!» — и прижала листок к губам.