Предначертано судьбой

Мюжгян стояла посреди улицы, глядя прямо перед собой, но ничего не видела. Перед глазами все плыло от слез, однако же силуэт Намыка, быстро идущего вдоль по улице, намертво врезался ей в память. Он не стал слушать ее оправданий, не пожалел ее и даже не обернулся, уходя. Они с Намыком всегда были вместе, с детских лет, Мюжгян доверяла ему все свои секреты, он любил повторять, что она бесконечно дорога ему, и он ни за что с нею не расстанется. Она вспомнила его ласковую улыбку, нежные руки, которые гладили ее по щекам, перебирали волосы, его голос, уверявший, что она — любовь всей его жизни… Перед отъездом Намыка в Анкару они с Мюжгян гуляли по улицам, взявшись за руки, и он, хитро улыбаясь, то и дело повторял, что ей не стоит смущаться, ведь отныне они, можно сказать, муж и жена. Сегодня голос и взгляд возлюбленного были совсем иными. Да, безусловно, она очень виновата перед своим женихом, но ведь у нее не было выбора! Или… или же Намык прав, и Мюжгян действительно пала так низко, что теперь ей навечно заказан вход в любой приличный дом. И никто, решительно никто не виноват в этом, кроме нее самой! Узнав, что Намык приехал за ней, сердце Мюжгян так и затрепетало от радости. Он вернулся! А значит, Мюжгян уже сегодня соберет свои вещи и уйдет из этого проклятого дома. Больше ей не придется терпеть притязания Нихат бея и проходить через унижения. Мюжгян перестанет испытывать неловкость от его прикосновений, и она больше не будет краснеть от его насмешливо-глумливого тона, когда он приказывает ей раздеться, повернуться, наклониться, сесть рядом с ним, и тому подобное. Правда, в последние дни Нихат больше не звал ее к себе, больше того, он словно и вовсе перестал ее замечать. Мюжгян сообщила хозяину, что вернулся ее жених, и очень скоро они сыграют свадьбу. Она не желала обманывать Намыка, и потому попросила Нихат бея просто оставить ее в покое. Поначалу ей показалось, будто Нихат бей обиделся на нее, или, может быть, он просто заревновал?.. Но ведь это же абсурд, да и что, собственно, Мюжгян могла дня него значить? Глупо ведь думать, будто он испытывал к ней какие-либо чувства, она — всего лишь прихоть пресытившегося богача, у которого никогда не было и нет недостатка в подобного рода забавах. Тем не менее, ей вдруг отчего-то стало немного жаль Нихат бея, и она попыталась объяснить ему, что не хочет обманывать своего мужа, поэтому просит правильно ее понять. Однако, Нихат бей в тот вечер был не совсем трезв, он грубо прогнал Мюжгян и заявил, что не желает иметь с ней ничего общего. А самое плохое заключалось в том, что Нихат бей чуть ли не в открытую признал факт близости с Мюжгян, и его слова слышал Ферхат. Ей было так стыдно, что хотелось сквозь землю провалиться, даром, что Ферхат, казалось, не обратил внимания на слова хозяина. Увидев наконец Намыка после долгой разлуки, Мюжгян бросилась к нему, обняла за шею и облегченно вздохнула: он здесь, и теперь все плохое забудется, как страшный сон. — Я так ждала тебя! — воскликнула она. — Так скучала… — Подожди, Мюжгян! — Намык, вздрогнув, отстранился и внимательно вгляделся ей в лицо. — Давай-ка отойдем подальше, — покосился он на охранников, стоящих у ворот, — а то здесь слишком многолюдно. Мне надо с тобой серьезно поговорить, — по-прежнему холодно глядя на нее проговорил Намык, когда они с ним остановились в глубине двора, у самых хозяйственных построек. — Я безумно рада, что ты вернулся, — улыбнулась Мюжгян, — ты знаешь, мне удалось кое-что скопить, и потому… — Скажи мне, Мюжгян, — повысив голос, перебил ее Намык, — это правда, что о тебе тут болтают? У нее моментально все похолодело внутри: — О чем… о чем ты говоришь, Намык? — спросила она хриплым от волнения голосом. Неужели ему уже успели донести про ее проступок, и теперь один Аллах ведает, что ему могли наговорить. — О тебе и молодом хозяине! — отчеканил Намык. — Почему, скажи мне, Мюжгян, охранники с порога мне заявляют, будто моя невеста пала так низко, что, не стыдясь, ублажает хозяина дома, куда поступила на службу, якобы для того, чтобы накопить денег на свадьбу?! — Намык… — голос Мюжгян дрогнул, и слезы сами собой потекли по щекам. — Выслушай меня, всё не так! — У тебя с ним ничего не было? — продолжал допытываться он. — Нет… то есть… я… Всё было, но совсем не так, как тебе наболтали! — Значит, — в его взгляде промелькнула боль, — это правда! Ты была с другим мужчиной! Как только у тебя совести хватило, Мюжгян?! И после этого ты еще смеешь мне в глаза смотреть и говорить о нашей свадьбе? — Я ничего не могла поделать! — расплакалась она. — Тебе тяжело, у тебя семья, нам нужны были деньги… Я работала изо всех сил! — Вижу уж, — презрительно усмехнулся, — какова твоя работа! — Зачем ты так? — покачала головой Мюжгян. — Ты же ничего не знаешь… — И не хочу ничего знать! — мотнул головой Намык. — Он меня заставил! — выкрикнула Мюжгян, покраснев от стыда. Намык вздрогнул, шагнул к ней и положил руку ей на плечо: — Что это значит? — тихо спросил он. — Ты хочешь сказать, тот человек… взял тебя силой? — Нет, — прошептала Мюжгян, опуская глаза, — то есть… он… я совсем запуталась! Нихат бей сказал, что выгонит меня, и я останусь одна, без денег и без работы. А я обещала тебе, что помогу… — Выходит, — Намык отдернул руку, будто прикоснулся к чему-то мерзкому, — ты сама легла с ним. Ради его грязных денег, да? — Нет! — вослкикнула Мюжгян. — Послушай… — Хватит! — прикрикнул он. — Я не желаю больше тебя видеть! Неужели ты всерьез полагала, что после такого я соглашусь жениться на тебе и привести в свой дом, к матери и сестрам? — Намык! — она протянула к нему руки. — Умоляю, прости меня! Я… я могу объяснить, ты не дослушал! Да… я жестоко ошиблась, но я была сбита с толку, я испугалась! Он еще раз укоризненно покачал головой и, не говоря больше ни слова, отвернулся от нее и направился к воротам. — Постой, Намык, не уходи! — Мюжгян бросилась следом за ним. — Я прошу тебя, дай мне шанс все объяснить, вымолить твое прощение! — Иди к тому, кто больше заплатит! — презрительно бросил он через плечо. — А я тебе не гожусь, слишком беден! — Намык, нет, нет, не уходи! — она схватила его за рукав, но Намык вдруг резко повернулся к ней и, размахнувшись, дал ей пощечину: — Не трогай меня, грязная потаскуха! — выкрикнул он и пулей вылетел за ворота. Не помня себя Мюжгян побежала за ним, догнала, вновь схватила за руки и встала перед ним на колени: — Прости меня, Намык, умоляю! Ну, хочешь, побей, ругай, называй низкой женщиной, я заслужила твой гнев, но только не уходи, не бросай меня! — Встань сейчас же, — воскликнул он, грубо хватая ее за плечи и заставляя подняться. — Ты разбила мне сердце, Мюжгян, — сжав ей плечи, проговорил он, — я ведь думал, что ты — чистая и порядочная женщина, но ты… Говоришь, тебя принудили, испугалась, что не заплатят, да? Тебе, что, жить негде? У тебя родных нет? Или я — совсем немощный и не смогу прокормить семью? Да даже если бы всё было так, ты обязана была отказать ему. И пусть бы ты умирала с голоду, ходила в лохмотьях и просила милостыню на рынке! Тогда я сказал бы, что моя невеста — честная женщина, с гордостью ввел бы ее в свой дом, ноги бы ей целовал! Но вместо этого ты продалась богачу за какие-то ничтожные гроши! Всё, разговор окончен, я больше не желаю тебя видеть! Живи как знаешь. Оттолкнув ее, он отвернулся и пошел прочь. Мюжгян уже и не звала его, поняв, что всё действительно кончено. Она чувствовала себя так, будто ее вываляли в грязи, но если подумать, то… наверное, Намык в чем-то прав, может быть, ей и в самом деле нужно было отказать Нихат бею? Но в тот момент, когда она была с ним наедине, у нее все перемешалось в голове… Да, она действительно виновата, но ведь Намык мог хотя бы посочувствовать ей! Или же она и в самом деле не достойна даже жалости?.. Мюжгян вытерла слезы и медленно побрела назад. Охранник Тарык что-то сказал ей, кажется, спросил, все ли с ней в порядке, и почему жених так быстро ушел. Мюжгян отмахнулась от него, меньше всего ей хотелось сейчас разговаривать с кем бы то ни было. Нихат бей сидел во дворе на своей любимой скамейке, где просто обожал коротать вечера, и курил: — Чего тебе? — спросил он, заметив, что Мюжгян молча стоит подле него. — Не до тебя, иди к себе! — Всё из-за вас! — прошептала Мюжгян. — Это вы виноваты, Нихат бей, только вы! — Чего-чего? — прищурился он, выпустив ей в лицо облачко табачного дыма. — Совсем уже свихнулась, что ли? — Вы погубили меня! — воскликнула она. — Заставили… запугали, спутали мои мысли! Но знайте, Аллах всё видит, рано или поздно он вам за все воздаст! — Вот что, милочка, — усмехнувшись, он отбросил сигарету в сторону, — оставь при себе свои дешевые угрозы, поняла? Я тебя ни к чему не принуждал, ты сама ко мне ходила и не сказать, что была против, верно? Ну, скажи, глядя мне в глаза, что тебе не нравилось! — Вы просто… однажды вы поймете, как низко поступили! — Если ты закончила со своими нотациями — только от тебя мне их не хватало! — то поди прочь! Надоела! Ступай к своему жениху, сколько раз повторять, а если он тебя послал подальше, то вини его, а я тут ни при чем. Поняла? А теперь скройся с глаз! Да, все верно, в одном Нихат бей прав, винить некого, того, что случилось, уже не исправить. Выходит, у нее остался лишь один путь… Мюжгян вошла в дом, осторожно заглянула на кухню: Бегюм стояла у раковины и мыла посуду. Мюжгян грустно улыбнулась: милая тетушка Бегюм всегда была добра к ней… Осторожно прокравшись в кладовую, Мюжгян бросилась к старому шкафу, с трудом выдвинула тяжелый нижний ящик и обрадовалась, увидев то, что искала: моток бельевой веревки. Крепко сжав веревку в кулаке, Мюжгян направилась в прачечную. На ее счастье на заднем дворе никого не было, и она тенью проскользнула внутрь небольшой пристройки и закрыла за собой дверь.

***

Хамит Асланбей сидел в своем любимом кресле в гостиной и размышлял о том, что, кажется, слишком многое упустил в свое время в воспитании собственных детей. Возможно, не следовало давать покойной Гюнеш так много воли, позволять ей фактически стать главой семьи. С другой стороны, у них ведь не было иного выхода: отец, светлая ему память, постоянно подчеркивал, что «любимая доченька Гюнеш» спасла Асланбеев от разорения, а потому теперь может полностью распоряжаться в доме, на фирме и в жизни своей семьи. Странно, думал иногда Хамит, прежде его отец любил повторять, что дело жены — смотреть за домом, и «держать женщину следует в черном теле, дабы не забывалась». Матушке (да примет Аллах ее в раю) частенько доставалось от излишне вспыльчивого Ахмета Аги. Впрочем, мама была человеком тихим, уравновешенным и очень мудрым. Она любила повторять, что самое лучшее — это не расстраивать отца, а если он, случалось, срывал на ней свою злость и гнев, то лишь вздыхала и говорила, мол, это только ее оплошность. Отец сразу же начинал стыдиться своей несдержанности, и они с мамой быстро мирились. Но после смерти матери, у отца Хамита начались проблемы со здоровьем, а потом и вовсе семья Асланбей оказалась на грани разорения. Сам Хамит в ту пору, честно признаться, мало чем отличался от своего собственного сына: его совершенно не интересовали дела семьи, и он проводил дни в праздных развлечениях. С родителями у него к тому времени значительно испортились отношения, он, положа руку на сердце, до сей поры не мог им до конца простить того, что они разлучили его с бедняжкой Ханде. Она была дочерью управляющего в поместье и казалась тогда Хамиту самой прекрасной девушкой на свете. Однако родители были против его романа с «безродной нищенкой»; отец отправил его на учебу, а Ханде мать выдала замуж. А чуть позже родители расстроили его помолвку с Гюль Эвджен, которую сами же ему сосватали. Видите ли, Гюль оказалась незаконнорожденной дочерью, которую ее отец прижил от служанки. Ну и что? Но мать с отцом раскричались, что «дурная кровь» им в доме не нужна, и Гюль не стала госпожой Асланбей. Зато его приятель и однокашник, Азат Шадоглу, наплевал на предрассудки, и теперь они с Гюль ханым счастливы. Ну, во всяком случае Хамиту хотелось так думать. Иногда ему в голову закрадывалась предательская мысль: может быть, стоило поступить так, как Азат? И тогда он был бы намного счастливее… Но что толку теперь сожалеть о прошлом, когда жизнь, можно сказать, прошла. Если бы только дети радовали Хамита, стали достойными людьми, с честью носили их древнюю фамилию, но увы, и тут его ждало разочарование. Сын и дочь выросли совершенно неуправляемыми эгоистами и в совершенстве овладели одной лишь наукой: тратить деньги на пустые развлечения. Впрочем, если вдуматься, то Хамит сам в этом виноват. Нельзя было столь беспечно относиться к воспитанию своих наследников и отдавать всё на откуп жене. Гюнеш разбаловала дочь, а сыном всю жизнь пренебрегала. Она повторяла, что мальчика нужно держать в строгости, дабы он вырос послушным, и Хамиту поначалу казалось, что жена совершенно права, а самому вникать в семейные дела не слишком-то хотелось. Вот и результат: сын теперь днюет и ночует в непотребных притонах, а Фюсун также от рук отбилась, стала грубой и своенравной — вся в мать. Хамит посмотрел на часы и глубоко вздохнул: вот, полюбуйтесь! Время уже двенадцатый час, а дочери до сих пор нет. Меж тем, он велел ей вернуться не позднее десяти! Она ведь специально это делает, хочет показать, что ни во что не ставит родного отца. В тот же самый миг дверь гостиной приоткрылась, и Фюсун заглянула в комнату: — Привет! — беспечно махнула она рукой. — Я приехала, — она с вызовом взглянула на Хамита, дескать, да, опоздала, давай, папаша, начинай читать мораль. Хамит же лишь усмехнулся себе в усы и кивнул: — Как повеселилась, дочка? — Да… всё нормально, — опешила Фюсун. — Мать Лейлы разрешила нам послушать музыку прямо на террасе… Бюлент магнитофон принес… Танцевали… — Ну, хорошо, — ответил Хамит, — иди теперь отдыхать, поздно уже. Если что-то нужно, то позови прислугу или Бегюм, если она еще не легла спать. — Я ничего не хочу, — пожала плечами Фюсун. — А что до прислуги, — хмыкнула она, — если ты о той побирушке, что помогает нашей Бегюм на кухне, то думаю, она сейчас обслуживает Нихата. По высшему, так сказать, разряду! — Фюсун, — строго взглянул на дочь Хамит, — что это за разговоры? — честно признаться, его буквально коробило, когда дочь принималась говорить подобные пошлости. Мало того, что это просто-напросто неприлично для воспитанной девушки, так Фюсун еще слишком мала для подобных тем. — Да тут к ней жених приезжал днем и дал под зад коленом за то, что она взяла моду развлекать Нихата прямо на куче грязного белья в прачечной, как он любит. Спроси кого хочешь, папа, наши охранники видели это позорище! — развела руками Фюсун. — На твоем месте, я бы вышвырнула ее за дверь. Ну, ладно, пока, спокойной ночи! Целую! Фюсун послала ему воздушный поцелуй, еще раз усмехнулась и скрылась за дверью. Следом в комнату вошла Бегюм. Она поставила перед Хамитом поднос со стаканом чая: — Вот, Хамит Ага, как и вы и просили! — Спасибо, моя милая Бегюм, — улыбнулся Хамит. — Что бы я без тебя делал?.. — Пустяки, — отозвалась она, — это же мои обязанности. — Бегюм, — Хамит осторожно дотронулся до кончиков ее пальцев, — ты же, конечно, все слышала. Он опять за старое взялся, да? Бегюм тяжело вздохнула в ответ: — Я не знаю, что и думать, Хамит Ага… Фюсун ханым ведь ничего не придумала, она просто повторяет то, что болтают охранники и прислуга. Я вот сама недавно слышала от Мерта… — Опять этот Мерт! — поморщился Хамит. Ему было прекрасно известно, что этот молодой человек пользовался в свое время особым расположением Гюнеш. Самому Хамиту, если честно, не было никакого дела до альковных привязанностей своей благоверной, но, как оказалось, Нихат тоже знал об этом. Однажды Хамит попросил свою жену не слишком-то афишировать свои похождения перед сыном, но та лишь рассмеялась ему в лицо. После смерти Гюнеш Хамит все же не стал увольнять Мерта, как-никак, но он безукоризненно исполнял свои обязанности. Нихат же раздражался и твердил, что отец «слишком мягкотелый», очевидно, его задевало поведение матери, хотя он и старался этого не показывать. — Если хотите, — проговорила тем временем Бегюм, — то я побеседую с Мюжгян, она ведь мне в дочери годится. — Спасибо тебе! — кивнул Хамит. — Ты — ангел-хранитель этого дома, Бегюм. — Да будет вам, Хамит Ага! — улыбнулась она. Она пододвинула ему чай, после чего почтительно кивнула и направилась к двери. Уже на пороге Бегюм столкнулась с Нихатом. Тот, заметив отца, хотел было тут же уйти, но Хамит окликнул его: — Нихат! — Что еще? — устало протянул Нихат и нехотя подошел к нему. — Я — бестолковый идиот, посланный тебе за твои грехи, не способен сделать то, о чем меня просят, всё порчу и однажды сведу тебя в могилу. Ничего не упустил? — Прекрати, Нихат! — вздохнул Хамит. — Ты же знаешь, что я забочусь о вашем будущем и хочу, чтобы ты твердо стоял на ногах, когда станешь главой семьи и возьмешь дело в свои руки! Ты уже взрослый мужчина, а ведешь себя как безалаберный подросток, пора взрослеть, Нихат, сколько я буду повторять?! — Если у тебя все, то я пойду спать, — холодно взглянул на него Нихат. — Что у тебя с Мюжгян? — в упор взглянул на него Хамит. — Какой еще Мюжгян? — поморщился Нихат. — Ах, ты о той девке, которая прибирается на кухне… У меня с ней ровным счетом ничего! Я могу идти? — Иди! — махнул рукой Хамит. С Нихатом бесполезно разговаривать! Хамит еще раз глубоко вздохнул: вот что прикажете с ним делать? Иногда он вспоминал, как Нихат, будучи еще совсем малышом, обожал прибегать к нему в кабинет. Он забирался к Хамиту на колени, рассматривал разложенные на столе бумаги, просил «дать ему документ на подпись». Хамит смеялся и говорил, что когда его дорогой сын подрастет, то станет всем управлять вместо своего отца. Когда тот мальчик отдалился от него настолько, что стал воспринимать его как пустого и никчемного человека? Нихат ни во что не ставит мнение Хамита, показывая ему тем самым свое презрение. Наверное, он так и не смог простить отцу, что тот не защищал его от гнева матери. Гюнеш и впрямь бывала иной раз слишком строга, она жестоко наказывала сына даже за малейшие проступки: — Я ничего не делал, — плакал еще совсем маленький Нихат, — почему мама ругалась? Я не виноват! — однажды, когда ему было лет шесть или семь, Гюнеш выпорола сына за то, что он разбил ее любимую фарфоровую чашку. Заплаканный Нихат прибежал к Хамиту, пожаловался, что чашка «случайно упала», а мама сильно рассердилась. Он прижался к нему, ища защиты, и в тот же самый миг Гюнеш разъяренной фурией влетела в комнату. Схватив сына за ухо, она заявила, что за то, что тот «науськивает отца на родную мать», она сейчас Нихату «еще добавит». — Гюнеш, постой, так нельзя! — попробовал остановить супругу Хамит. — Молчи! — осадила его жена. — Не смей вмешиваться, а уж тем более — потакать капризам этого испорченного мальчишки! А ну, — прикрикнула она на сына, — пошли, живо! Сейчас ты у меня узнаешь, как следует слушаться и уважать свою мать! Нихат расплакался еще сильнее, но Гюнеш была неумолима. Больше Нихат к отцу не приходил, перестал искать у него зашиты. Гораздо теснее он сблизился с дедом, отцом Хамита. Тот всегда был для Нихата непререкаемым авторитетом, его одного, пожалуй, сын слушался, любил и бесконечно почитал. Что ж, кажется, Хамит и впрямь упустил нечто важное в воспитании сына, придется теперь по мере сил наверстывать упущенное. И самое главное — следует разобраться в этой ситуации с Мюжгян. Пожалуй, следует повнимательнее присмотреться и к Нихату, и к этой девушке, а там уж… Если только то, что сказали ему сейчас Фюсун и Бегюм правда, то Хамит непременно положит конец бесчинствам сына. Нужно будет отправить балбеса на учебу, может быть, это вправит ему мозги. Вот ведь: болтается тут без дела, болван, потому и не знает, что еще вытворить!

***

Улыбаясь, Насух рассматривал на свет стакан с крепко заваренным чаем и поворачивал его в руках то так, то эдак, словно в том стакане была скрыта некая тайна, которую он пытался разгадать. Меж тем, Насух пребывал, что называется, на вершине блаженства: Айше любит его! Отпив глоток вкуснейшего чая (тетушке Фатьме нет равных в искусстве заваривать чай), Насух зажмурился и прижал ладонь к щеке. В памяти мгновенно ожило нежное прикосновение рук Айше. Она невесомо гладила его по щекам и шептала: — Насух бей, я… вы… Я думаю о вас каждый день, и ничего не могу с собой поделать. У меня никого нет дороже вас, Насух бей! Никого… Он улыбнулся и прижал к губам ее тонкие пальцы: — Айше… Ну, что ты?! — воскликнул он, заметив, как в ее прекрасных глазах вдруг заблестели слезы. — Не надо плакать, прошу, пусть твои глаза всегда сияют от радости! — Насух бей… — Да оставь ты этого «бея», милая! — улыбнулся он, вновь целуя ее руку. — Ведь мы… Я… Ты мне тоже стала очень дорога, Айше! Больше всего на свете ему хотелось вновь поцеловать ее, вдохнуть дивный аромат ее нежной кожи и волос, которые пахли полевыми цветами и медом, но он боялся показаться бестактным и испугать ее. Ему не хотелось смущать Айше и заставлять чувствовать себя неловко. Она же тем временем шагнула к нему и, вздохнув, склонила голову ему на грудь. Насух прижал ее к себе и зарылся лицом в шелковистые темно-каштановые волосы: — Айше… — прошептал он. — О, Айше! — Насух, — отозвалась она, запнувшись, очевидно, хотела по привычке прибавить «бей», — я… я понимаю, это неправильно, но… — она подняла на него глаза, — вы… Мне нельзя вас любить! Но теперь я не смогу запретить себе испытывать это чувство. Потому что иначе придется вырвать мне сердце! — Не говори так, Айше, прошу тебя! Даже думать не смей, будто ты не достойна любви, потому что только ты одна и достойна! Я никогда еще… никого… — смутился он. — И лишь с тобой понял, каково это — любить по-настоящему. Вот оно, то, о чем слагают песни, да? Она кивнула и улыбнулась сквозь слезы: — Да. И пусть! — прибавила она, потянувшись к нему. — Пусть хоть весь мир будет против, но я… никогда не смогу разлюбить вас… тебя. Никогда не смогу! Насух улыбнулся и, осмелев, вновь поцеловал ее… Потом они сидели, обнявшись, на берегу ручья и молчали. Насуху казалось, будто время остановилось: есть только он и Айше, и этот ручей, что тихо журчит, словно хочет подбодрить их, убедить в том, что все будет хорошо, и впереди их ждет счастье. Вскоре Айше поднялась, засобиралась домой, повторяя, что брат и сестры могут хватиться ее, да и Насуху скорее всего пора домой. — Конечно, — вздохнул он, — ты права! Но знаешь, давай встретимся завтра. Здесь, на этом самом месте! — Завтра нам надо на дальние виноградники, — задумчиво произнесла Айше, — но я думаю, что мы закончим там еще до обеда. Осталось совсем немного, урожай уже собран… — Тогда я буду ждать! — улыбнулся Насух. — Да, — отозвалась Айше, — я приду! А в среду… Может быть тогда, как обычно?.. — Ты пойдешь на базар, — кивнул он. — И мы с Кузгуном тебя проводим! — Хорошо, — кивнула она, вглядываясь в его лицо. — Тогда, до завтра! — сказал Насух, глядя в ее невероятные темные глаза. — До завтра! Да хранит тебя Аллах, Насух! — И тебя, Айше! — не выдержав, он снова обнял ее, поцеловал в лоб и прошептал на ухо, что никто отныне не сможет отнять ее у него. Да, завтра он снова увидит ее. И послезавтра тоже. И вообще, отныне они всегда будут вместе. Потому что без Айше этот мир станет тусклым и пустым. Она была права: очень важно встретить человека, рядом с которым ты захочешь пойти по жизни рука об руку. «Есть кто-то, рядом с которым ты живешь, а есть те, в присутствии которых даже дышать тяжело», — так, кажется, однажды сказала Айше. И это поистине золотые слова. — Брат, о чем задумался? — Юсуф сел рядом с ним и похлопал его по плечу. — А? — вздрогнул Насух. — Да так… Размышлял тут… — Ты где был-то? — спросил Юсуф. — Я тебя искал, искал, нигде тебя не было. — Ходил в деревню, — пожал плечами Насух. — Зачем? — не понял Юсуф. — Просто так! — чуть смутившись, Насух отвернулся. Ему не хотелось, чтобы Юсуф что-то заподозрил. Пока что он был еще не готов ни с кем делиться своей тайной. Это было нечто сокровенное и принадлежало лишь ему и Айше. — Воздухом захотелось подышать. А что случилось? — Да ничего, — отозвался Юсуф. — Тебя там просто Гюль ханым искала. Говорит, что уже начинает сердиться… — Правда? — встревожился Насух. — Что ж, тогда я пойду, а то, сам знаешь: маме под горячую руку лучше не попадать. — Давай, — кивнул Юсуф и налил себе чаю, — удачи тебе! Мама сидела в гостиной, нервно постукивая носком туфли по полу: знак того, что она взвинчена прямо-таки до крайности. — Где ты пропадал? — воскликнула она, поднявшись на ноги. — Я уже начала волноваться! — Извини, мама, — отвел взгляд в сторону Насух. — Я немного устал, решил отдохнуть, а потом прошелся немного, воздухом подышал. — Ну, ладно, — смягчилась мама, — я тебя искала, поскольку у отца возникли кое-какие проблемы. — Папе стало хуже? — встревожился Насух. — Нет, с ним все в порядке, но после ужина он получил не слишком-то приятные известия. Оказывается, партнеры из Аданы вздумали надуть нас! Что-то там напутали, вернее, намеренно исказили данные в отчетах и контрактах… Отец тебе все подробно объяснит, сам понимаешь, я в мужские дела не лезу. Ступай сейчас же к нему, а после собирайся в Адану. Прямо сегодня! — Но ведь уже ночь! — воскликнул Насух. — Чем раньше ты уедешь, — невозмутимо отозвалась мама, — тем скорее прибудешь в Адану и сможешь сам во всем разобраться. Иди, не заставляй отца ждать, ты ведь знаешь, что ему нельзя волноваться! — Да, — вздохнул Насух, — конечно. Уже иду! Нужно найти способ связаться с Айше, думал Насух, поднимаясь в комнату отца. Объяснить ей, извиниться, она ведь будет ждать… Сунув руку в карман, Насух нащупал вдруг жестяную коробочку. Мятные леденцы, что он купил для Айше. «Болван!» — хлопнул он себя по лбу. Забыл отдать ей… Впрочем, обрадовался Насух, нет худа без добра, так даже лучше, потому что теперь он знает, как передать ей весточку! У Насуха разом отлегло от сердца, и он поспешил к отцу. Мама права: чем раньше он уедет, тем скорее вернется, и вновь увидит свою дорогую Айше.