Предначертано судьбой

Айше отложила платье, которое мастерила для Элиф: совсем немного осталось, только подол подшить. Впрочем, сегодня у нее уже просто не осталось сил. Кроме того, свеча почти догорела, а на улице уже стемнело. Ничего, завтра Айше непременно все доделает, и будет у Элиф обновка ко дню рождения. Конечно, Ханифе станет дуться, ей ведь тоже хочется красивое платье, но придется подождать, пока старшая сестра подкопит денег и сможет выбрать в магазине новый обрез ткани. Можно перешить для Ханифе одно из своих старых платьев, скажем, то, темно-зеленое, которое для Айше сшила мама. Но во-первых, Ханифе ведь все равно обидится, уж Айше-то знает свою младшую сестренку, ей хочется совершенно новое платье, а не то, что принадлежало сестре. А во-вторых… пусть Айше и было стыдно, но все ж таки — жаль расставаться с маминым подарком. Тем более, что то платье до сих пор как новое, ведь Айше берегла его и надевала только когда шла в город за покупками и по праздникам. Она убрала шитье в шкаф, после чего заглянула в комнату к сестрам: Элиф и Ханифе, видимо, утомившись за день, уже спали. Брата Айше нашла на кухне; Месут сидел за столом, подперев рукой щеку, и читал. Айше усмехнулась, увидев это, и села рядом. — Интересно? — спросила она. — А? — брат поднял на нее глаза и улыбнулся. — Очень! — ответил он. — Правда, я уже читал «Следопыта» в детстве, помнишь? — Помню, — усмехнулась Айше, — я ведь раньше тебя прочла! — Ага, — кивнул Месут, — потому что сумела отобрать у меня, а я первый тогда в библиотеке школьной увидел и взял. — Потому что ты… — начала Айше, а Месут тут же подхватил и договорили они уже хором: — … будешь тянуть-тянуть, и пока тебя дождешься — сто лет пройдет! — А потом ты ко мне приставал, чтобы я рассказала, что дальше, — улыбнулась Айше. — Но ты никогда не сдавалась, говорила, что если скажешь — будет не интересно читать, — отозвался Месут. — Кстати, а где бы взял эту книгу? — спросила Айше. — У Фахри, — ответил Месут. — Он сказал, ему ее молодой хозяин подарил перед отъездом. А он читать не любит, глупыш! — Ты бы заканчивал на сегодня, брат, — Айше встала из-за стола и принялась разжигать плиту, чтобы вскипятить и заварить чай. — Темно ведь, глаза испортишь! — Да, ты права, Айше, да и устал я сегодня, — он закрыл книгу и отложил ее на край стола. — Чаю хочешь? — обернувшись через плечо, спросила Айше. — Пожалуй, — тихо проговорил Месут и глубоко вздохнул. — Ты чего? — озабоченно взглянула на него Айше. После чего она достала из кухонного шкафа стаканы и поставила на стол перед братом. — Да так… — снова вздохнул Месут. — Просто ты сейчас обернулась, посмотрела так… Совсем как мама. — Ох, брат! — Айше взяла его за руки, крепко сжала и печально улыбнулась. — Я так по ней скучаю, — прошептал Месут. — И я тоже! — отозвалась Айше. — Ладно, — кивнула она, — давай пить чай, он уже готов. Когда-то давно, когда они еще жили в Мардине, и когда у них была большая, крепкая и дружная семья, то есть, иначе говоря, в те времена, когда еще живы были папа с мамой, то вечерами они все собирались вот так, за вечерним чаем. Точнее, примерно за час-полтора до прихода папы мама прибиралась в доме и готовила ужин. Весело напевая какую-нибудь песенку, она накрывала на стол, а Айше всегда помогала ей. Во-первых, она чувствовала себя такой взрослой, даром, что ей тогда всего-то лет семь-восемь было. А во-вторых, ей очень нравилось наблюдать за мамой, такой она была красивой в те минуты, и дело так и спорилось у нее в руках. Когда они с мамой раскладывали вилки, за дверью, на лестнице раздавались папины шаги, лицо мамы озаряла улыбка, и она шла открывать. Айше с Месутом бежали следом, поскольку папа редко возвращался с работы без гостинцев для «своих милых сорванцов», как он звал старших сына и дочь. Элиф с Ханифе были тогда совсем крошками, но и они также, услышав, что папа наконец вернулся домой, тут же оставляли своих кукол и бежали к нему в объятия. После вечернего чая отец помогал им с братом готовить уроки, особенно, если у них что-то не получалось. Потом мама укладывала младших сестер спать, а после возвращалась в гостиную. Отец обычно читал газету, и когда приходила мама, он улыбался ей, кивал, приглашая сесть рядом: — Отдохни, моя Азизе, устала ведь за целый день! Наверняка ни разу не присела… — Да, ты прав, — отзывалась мама. — А вы почему до сих пор не в постелях? — заметив Айше и Месута, спрашивала она, нахмурив брови. Они наперебой просили «позволить им посидеть еще чуточку», и папа всякий раз вставал на их сторону: — В самом деле, Азизе, рано ведь еще, пусть посидят, поиграют… — Завтра их не добудишься! — ворчала мама, но, заметив улыбку и ласковый взгляд отца, всякий раз смягчалась и разрешала им остаться в гостиной. Айше обожала эти тихие и такие уютные вечера, когда папа с мамой сидели рядышком на диване и тихо беседовали друг с другом. Мамины глаза начинали ярко сиять, стоило ей только посмотреть на папу, а он, ласково обнимая ее за плечи, старался развеселить и подбодрить ее. Папа говорил, что пока они все вместе, никто и никогда не сможет причинить им вред, а еще он всякий раз прибавлял, что сделает все, дабы обеспечить любимую жену и детей самым лучшим: — Как я тебе и обещал, Азизе! Вот увидишь, однажды наступит день, когда мы будем жить в своем доме, наши дети будут учиться… Только представь себе, как наш Месут поступит в университет! Станет уважаемым человеком: врачом или, скажем, архитектором. Станут его звать Месут бей и кланяться при встрече! — Ах, Мехмет, — мама склонила голову отцу на плечо, — к чему все это? Ты же и сам знаешь, что это, скорее всего, просто пустые мечты! Да, пусть Месут учится, потом станет тебе помогать, девушку себе найдет из приличной семьи… И дочки тоже — замуж, даст Аллах, выйдут по любви. Будут счастливы… Больше мне ничего не надо! А еще — чтобы ты был со мной, мой Мехмет. — Я тебя никогда не оставлю, Азизе, ведь ты — моя жизнь! И все же хорошо было бы дать нашим детям образование, — задумчиво прибавил он. — Месуту да и Айше тоже. Она ведь девочка очень умная, способная… — Поживем — увидим, Мехмет! — вздохнула мама. — Но все же… не увлекайся слишком уж. Нужно трезво смотреть на вещи: самое лучшее, что мы можем дать нашим детям — крышу над головой и возможность заработать на кусок хлеба. — Ты права, милая… Айше казалось тогда, что на всем свете нет никого счастливее их, и она, как и мама, верила: так будет всегда. Тот день, когда все рухнуло, она помнила чуть ли не по минутам, даром, что была тогда еще мала. С утра мама накормила их с братом завтраком и отправила в школу. Всю дорогу Айше уговаривала брата сбежать с последнего урока и пойти в городской парк. Там, как гласила пестрая афиша, появившаяся на их улице больше пяти дней тому назад, открылся кинотеатр, а в нем демонстрировали новый комедийный фильм. Дневной сеанс начинался тогда же, когда и последний урок, а на вечерний, во-первых, у них с Месутом не хватило бы денег, а во-вторых, мама их все равно не отпустила бы. Однако же, Месут наотрез отказывался сбегать с последнего урока, поскольку у него была математика, которая и без того ему тяжело давалась. — Да я помогу тебе, что там делать-то! — настаивала Айше. Ей, в отличие от брата, эта наука давалась легко, и она частенько решала примеры и за себя, и за брата. Учитель еще удивлялся, почему это Месут всегда приносит идеально сделанные домашние задания, а у доски с трудом два и два складывает. — Нам попадет и от учителей! — стоял на своем рассудительный Месут. — Вот так всегда! — всплеснула руками Айше и отвернулась от брата. — И чего ты такой… бука?! — А ты… ты… — начал было Месут, но тут же осекся, потому что Айше жалобно посмотрела на него, закусив губу. Это тоже действовало безотказно: брат не выносил, когда она расстраивалась. — Ой, глазастик! — покачал он головой. — Вот так всегда: обязательно ж попадем в какой-нибудь переплет. Или от мамы достанется… Но ладно уж! — улыбнулся он. — Только ради тебя! — Братик! — захлопала в ладоши Айше. — Ты самый лучший! Айше прождала брата в условленном месте — у школьных ворот — чуть ли не четверть часа, но он так и не пришел. Очевидно, не смог улизнуть, а может быть, передумал в последний момент. Вздохнув, Айше побежала на урок географии, где ей пришлось еще выслушать нотацию учителя за опоздание. Хорошо хоть не турецкий язык был последним уроком, потому что учительница Айлин могла, чего доброго, и линейкой по рукам надавать за то, что опоздавший «крадет драгоценное время у себя и своих товарищей». А учитель Фикрет лишь укоризненно вздохнул, кивнул, чтобы Айше прошла на свое место и, как ни в чем ни бывало, продолжил урок. — Ну, прости меня! — виновато взглянул на нее Месут, когда они встретились после уроков. — Я хотел уже идти к тебе, но тут Назым пристал, чтобы я ему дал списать задание. Я дал, потому как он тоже меня не раз выручал! Кто ж знал, что он будет так долго возиться… Прости, глазастик, хочешь, пойдем в парк просто так, погуляем? — Пошли! — согласилась Айше. — И… слушай, брат Месут, вот только назови меня еще раз этим дурацким словом, и я за себя не отвечаю! — Прости, глаз… сестренка! Не сердись, ладно? Мир? — Ладно уж, подлиза! — смилостивилась Айше. Месут засмеялся, взял ее за руку, и они побежали в парк. Да, брат иногда подшучивал над ней: как-то раз он услышал, что Айше так назвал папа. Однажды, когда они были совсем маленькие, а младшие еще даже не родились, Айше, играя во дворе, упала и расплакалась. Месут перепугался и тоже принялся плакать, а выбежавшая во двор мама, никак не могла их успокоить. Тогда пришел папа, взял их за руки и отвел в дом. Он усадил их с братом себе на колени и сказал, что сейчас они пойдут все вместе и «зададут перцу» тому противному камню, о который споткнулась его милая доченька. — Как это? — моментально перестав плакать, спросила Айше, вскинув на отца взгляд. — Очень просто, мой маленький глазастик, — рассмеялся папа, — найдем и в порошок его сотрем! Чтобы никто уже не спотыкался, да? — Да! — хором воскликнули Айше с Месутом. Папа потом позабыл об этом прозвище, а Месут запомнил, и иногда, желая подшутить над сестрой и развеселить, называл ее так. Много лет спустя, когда Айше прочет «Убить пересмешника», тут же вспомнит брата, и воспоминание это отзовется болью в ее израненном сердце, поскольку к тому моменту и брат, и все их детские игры, тепло и нежность, что связывали их семью, — все это останется лишь в воспоминаниях… В парке они пробыли около часа, съели по мороженому, посмотрели на афиши около кинотеатра, немного поспорили, страшно ли кататься на карусели, или это сущая ерунда (Айше настаивала на последнем), и пошли домой. — Вы почему так поздно? — спросила мама, открыв дверь. — Мы… меня после уроков задержали, мамочка! — выпалила Айше первое, что пришло в голову и незаметно пихнула Месута в бок, чтобы, если что, подыграл ей. Правда, она не подумала, что сказать, если мама спросит, за что ее наказали, но мама, не произнеся больше ни слова, отвернулась и пошла в комнату. — А где папа? — спросил Месут, когда они вошли вслед за ней. — Тоже задерживается, — вздохнула мама. Она хотела прибавить что-то еще, но тут Ханифе (ей было тогда всего три с половиной года) подбежала к ней и попросила взять ее на ручки. Она в тот день немного приболела, поэтому капризничала… Мама накормила их с Месутом, после они уложили младших сестер и вернулись в комнату. Мама уже места себе не находила, поскольку папа никогда раньше не приходил так поздно. Да и вообще, если он задерживался, то всегда находил способ предупредить жену. — Аллах-Аллах, лишь бы не случилось ничего плохого! — то и дело повторяла мама. Около полуночи (Айше и Месут отказались ложиться спать, пока не придет папа), в дверь позвонили. — Наконец! — воскликнула мама и кинулась открывать. — Мехмет, ну разве можно… — начала она, но тут же осеклась, открыв дверь и увидев на пороге соседку, Гюльджан ханым. — Азизе… здравствуй! — избегая смотреть маме в глаза, проговорила та. — Доброго вечера тебе, тетушка Гюльджан, — отозвалась мама, — проходи! К добру ли в такой час?.. — Ох, Азизе… — всхлипнула Гюльджан ханым и указала взглядом на разом притихших Айше и Месута. Мама велела им идти к себе и готовиться ко сну, а когда они попросили разрешения остаться, покачала головой, прибавив при этом, что сейчас не время пререкаться. Тяжело вздохнув, они с братом отправились к себе, но не успели переступить порог комнаты, как вдруг раздался протяжный крик: — Нет, нет, это неправда! Мехмет… неправда… Скажи, тетя Гюльджан, скажи, что это какая-то ошибка, он не мог… он жив, умоляю, скажи! Перепугавшись, Айше и Месут бросились обратно к маме, где и узнали, что их папа больше никогда не вернется домой. На стройке, где он работал, произошел несчастный случай. Строительные леса были плохо закреплены, в результате несколько рабочих сорвались с высоты и разбились насмерть. Среди них был и несчастный отец Айше. Мама с той страшной ночи разучилась улыбаться… Вот так в неполных десять лет закончилось детство Айше, потому что отныне их ждали нелегкие дни: мать выбивалась из сил, стараясь прокормить своих детей. Она ходила по чужим домам стирать белье и убираться, вечерами мыла полы в пекарне рядом с домом, но все равно им вскоре пришлось съехать из дома, где они жили, и перебраться в квартиру поменьше. За несколько лет их семья сменила несколько таких тесных квартирок, переезжая с места на место, чтобы мама могла найти работу. Когда Айше с Месутом подросли, они оставили школу, чтобы помогать ей. Брат стал работать в пекарне: приходил по утрам, помогал вытаскивать из печи хлеб и сдобу, раскладывал их на прилавке, а после — прибирался в кухне. Айше же ходила вместе с мамой и помогала ей в прачечной, где она тогда трудилась. Одно время казалось даже, что жизнь налаживается, но потом мама заболела и, к несчастью, потеряла работу. Они вновь были вынуждены собрать вещи и переехать из Мардина. Так семья Айше и оказалась в поместье Шадоглу… Айше собрала со стола стаканы, вымыла их, тщательно вытерла кухонным полотенцем и собиралась уже было пойти спать вслед за братом. Месут заявил, что уже не в силах разобрать ни буквы и пожалуй, дочитает книгу завтра. Айше пожелала ему спокойной ночи и наотрез отказалась от помощи: невелик труд — вымыть два стакана, а брату нужно как следует выспаться. Она потушила свечу и решила выйти ненадолго во двор, подышать воздухом. Накинув на плечи шаль, так как вечером значительно похолодало, Айше вышла на улицу. Вдруг ее внимание привлек какой-то шум: во двор большого хозяйского дома въехала машина. Задний двор дома хозяев, к слову, был прекрасно виден, поскольку домик сезонных рабочих, где жила Айше, находился совсем неподалеку, их разделял огород тетушки Фатьмы и небольшой фруктовый сад. Во двор тут же выбежали люди, он осветился, поскольку они, разумеется, принесли с собой фонари. Из машины выбрался шофер, обежал ее кругом, открыл дверь, и оттуда выбрался какой-то человек. Кажется, вспомнила Айше, должен был вернуться сын хозяев, наверное, это он и есть. Интересно, какой он?.. Впрочем, пожала плечами Айше, какая в сущности разница? Зевнув, она закуталась поплотнее в шаль и пошла в дом. В самом деле, время уже позднее, глаза буквально закрываются, а ведь завтра вставать ни свет ни заря. До того, как пойти работать на виноградники, Айше пообещала помочь тетушке Фатьме на кухне, так что пора ложиться, чтобы не проспать.

***

Делать было совершенно нечего. Нихат от скуки только что мух не считал! Черт бы побрал старого, как выражается милейшая Фюсун, маразматика, его папашу. После того случая в компании, когда Нихат послал подальше того ушлого отцовского делового партнера и отказался заключать контракт, отец рассвирепел и завил, что до конца месяца Нихат не получит больше ни гроша. — Будешь трудиться в компании, как рядовой сотрудник! — гаркнул папаша. — И до зарплаты ничего не получишь! Хватит, я сыт по горло твоими выходками! — Как тебе будет угодно… папа! — процедил Нихат. На прощание он как следует хлопнул дверью отцова кабинета. До чего же ему надоело клянчить деньги у этого кретина, будто он какой-то бродяга! Почему отец не может просто отдать ему все, что причитается, в конце концов Нихат уже не сопливый подросток. Или папочка соскучился по этакой самостоятельности, потому что пока жива была мать, он сам был вынужден ходить к ней на поклон с протянутой рукой. Насколько Нихату было известно, Асланбеи оказались на грани разорения, и Ахмет Ага, дед Нихата, женил своего сына, его отца, на дочери весьма состоятельного человека. Так мать вошла в их семью и быстренько все прибрала к рукам. Вспомнив об этой женщине, Нихат вздрогнул. Его до сих пор, бывает, бросает в холодный пот, когда он слышит стук каблуков на лестнице. Слава Аллаху, Нихат быстро вспоминает, что мать умерла, а это, наверное, кто-то из прислуги или же Фюсун. В детстве он чуть только под кровать не кидался прятаться, стоило заслышать за дверью материны шаги. Означать это могло одно — сейчас откроется дверь, а вслед за этим он услышит резкий голос: — Вот ты где, поганец! Ну-ка быстро подойди ко мне! — Я не виноват! — да, это звучало донельзя жалко, но что же делать, если у Нихата внутри все так и сжималось, стоило только услышать эти слова. — Иди сюда, а то хуже будет! — мать входила в комнату и закрывала поплотнее дверь. После чего палец ее с ярко-красным острым ногтем указывал на кровать. Нихат знал, что это означает и спорить было бесполезно. Он ложился лицом вниз и покрепче сжимал зубы. — Знаешь, за что получишь? — спрашивала мать. Разумеется, он знал: за то, что нагрубил ей, за то, что ударил сестру, порвал ее тетрадку, сломал игрушку, испачкал новые ботинки, опоздал к ужину… Мать порола его ремнем, а после запирала в комнате, лишив обеда и ужина. Иногда она запрещала прислуге даже воду ему давать, но к счастью, добрейшая Бегюм не раз ослушивалась хозяйку. Она тайком приносила Нихату разные вкусности, утешала его, вытирала слезы, укачивала, как маленького, говоря, что скоро все пройдет, так к чему же плакать попусту… Иногда Нихат думал даже, что лучше бы Бегюм была его матерью. Когда он стал взрослым, мать все равно нет-нет да порывалась «воспитывать» его прежним способом. Правда, он стал все чаще огрызаться, говоря, что матери стоило бы поберечься, а то ведь он и сдачи может дать. В ответ она пару раз огрела его по спине своей тростью, с которой практически не расставалась, но все ж таки стала меньше к нему цепляться. — Не смей мне грубить, щенок! — презрительно бросала она ему. — Я — твоя мать, ясно? И ты обязан слушаться и подчиняться мне! — Да уж! — неизменно отзывался Нихат. К тому времени он уже прознал про кое-какие грязные делишки мамочки, и потому у него на языке так и вертелись слова, мол, не ей, какой-то жалкой потаскухе, читать ему мораль, а уважать ее так и вовсе не за что. Он мечтал, что однажды сможет высказать ей в лицо всю правду, раз уж отец почему-то не решался. Но увы, к сожалению, ему не представилось подходящего момента. Когда матери стало плохо, и ее увезли в больницу, Нихата не оказалось дома. Он в ту пору весело проводил время со своей возлюбленной Наджмие. К слову, она была близкой приятельницей матери, и последняя, как потом выяснилось, была вовсе не против, чтобы Наджмие обучила Нихата всему, «что требуется знать настоящему мужчине». В каком-то смысле, именно мать поспособствовала их сближению, настояла на том, чтобы ее подруга стала, так сказать, «наставницей» Нихата в науке любви и страсти. Что ж, хоть что-то путное сделала в своей никчемной жизни! С Наджмие Нихат узнал наконец, что это значит, когда тебя любят, она относилась к нему не как к неразумному, ничего из себя не представляющему существу. Она называла его «нежный мой цветочек» и повторяла, что он — лучший любовник из всех, что у нее были. В ее объятиях Нихат чувствовал себя сильным, способным на все, казалось, он за эту женщину готов был, что называется, в огонь и в воду. Стоило Наджмие попросить, и он, наверное, луну бы с неба достал. Отец, узнав об их связи, принялся орать, что Нихат выжил из ума, а «этой мерзавке» он непременно откажет от дома. Но тут мать вдруг встала на сторону сына и заявила, что ее подругу отец попросту не посмеет выставить из дома, а что до всего остального, то это даже хорошо, что Нихата есть кому «поучить уму-разуму»: — Глядишь, станет мужиком, а не тряпкой, как его папочка! — презрительно скривившись, произнесла она. В ту минуту Нихат готов был прямо-таки расцеловать ее… К несчастью, позже выяснилось, что отец был прав. Наджмие оказалась такой же, как и его мать. Она отказалась остаться с Нихатом, хотя он чуть не на коленях (вот же идиот!) умолял ее не бросать его. Когда они начали встречаться, ему было всего семнадцать, и в ту пору Наджмие была замужем, но через три года ее муж скончался. Вскоре Нихат сделал ей предложение, но Наджмие рассмеялась ему в лицо: — Ну, нет, мальчик мой, — сказала она, — второй раз я в это ярмо не полезу, довольно с меня! — Но ведь его ты не любила, а мы… я все сделаю, чтобы ты была счастлива! — Ай, Нихат, — покачала головой Наджмие, — какой же ты наивный еще! Ведь ты от отца пока зависишь, вот и подумай сам, согласится ли он на этот брак. Я старше тебя, да и вообще… Поди, присмотрит для тебя девушку из приличной семьи, чтобы все честь по чести было. Вот и не перечь ему! А мы… нам ведь и так хорошо, правда? — Но… — Все, птенчик мой, — перебила его Наджмие, — разговор окончен! И чуть ли не на другой день эта… женщина вышла замуж за какого-то ублюдка, у которого, разумеется, водились деньги, и уехала с ним в Америку. Дрянь! Нихат до сих пор не мог прийти в себя. Как у нее только наглости хватило: смотрела ему в глаза, плела, что любит, а сама… Да она ничем не хуже девок из борделя! Те хотя бы честны перед собой и перед своими клиентами: плати деньги и получай взамен ласки да поцелуи. А эта негодяйка смело лгала, глядя ему в глаза, говорила, что любит, а как только появился тот, кто готов заплатить больше — побежала со всех ног к нему. Все они такие! Дешевки продажные! И разве заслуживают они хоть сколько-нибудь хорошего отношения, да и вообще пригодны ли для чего-нибудь, кроме одного?.. — Вы, Нихат бей, просто еще не встретили ту, кто по-настоящему тронет ваше сердце, — сказал ему один раз Ферхат, после того, как Нихат пожаловался ему в очередной раз на свое житьё-бытьё. — Да брось ты! — отмахнулся от него Нихат. Что бы он, в сущности, понимал! Странно, Ферхат вроде бы взрослый уже человек, а рассуждает как подросток: «одна-единственная», «та, кто войдет в сердце»… Где только понабрался подобной чуши? Сидеть пнем во дворе Нихат устал, да к тому же день выдался довольно душным. Сестрица уехала погостить к своей подруге, пока не начался учебный год, она во всю развлекается, и тут ее даже как-то не за что осудить. Нихат и сам бы поехал вечерком куда-нибудь повеселиться, да вот беда: папочка уперся, как баран, и денег ни за что не даст. — Доброго вам дня, Нихат бей! — в комнату вошла та самая девица, которую на днях Нихат встретил на кухне у Бегюм. Почтительно склонив голову, она вошла в комнату и принялась смахивать пыль с каминной полки. Нихат уселся в отцовское кресло, закинул ногу на ногу и принялся внимательно разглядывать новенькую служанку. Да, кажется, в прошлый раз он не ошибся и с первого взгляда понял, что девчонка-то хоть куда! Он усмехнулся, глядя на ее стройную фигуру и красивые ноги. Такая, если приласкает, то наверняка уж от всей души… Нет, упускать этакую цыпочку он ни за что не намерен. — Мерджан! — позвал Нихат. — Поди-ка и принеси мне чаю. Скажи там, на кухне, пусть Бегюм заварит как я люблю. А ты принесешь. — Да, Нихат бей, — ответила девчонка. — Но вот только… я Мюжгян, — тихо прибавила она. — А, ну да, Мюжгян, — кивнул Нихат. Он встал с кресла и подошел к ней: — Извини, у меня плохая память на имена. В школе, помню, вечно путал и называл учительницу Ширин то Несрин, а то Берен. Мюжгян хихикнула, но тут же закусила губу и опустила взгляд. Нихат, заметив это, вновь усмехнулся, после чего осторожно тронул ее за плечо: — Не надо так смущаться, Мюжгян, — проговорил он и отвел выбившуюся из-под ее косынки прядь волос со лба. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень красивая, когда улыбаешься? — Что вы, Нихат бей!.. — окончательно смутилась она. Нихат провел ладонью по ее плечу, как бы невзначай легонько коснулся груди, но тут же, боясь спугнуть, отстранился и, как ни в чем ни бывало, уселся обратно в кресло: — Ну так ты ступай на кухню-то, — сказал он, — чай приготовь. И принеси. Я у себя буду… Мюжгян. — Да, Нихат бей, как прикажете, сейчас принесу! — Мюжгян наконец-то подняла на него глаза, робко улыбнулась и поспешила на кухню. Что ж, подумал Нихат, поднимаясь к себе в комнату, кажется, теперь в этом доме уж точно не будет скучно. По крайней мере, какое-то время…