Луна свидетельница

Луна, хранительница тайн темноты и шепота печалей, этой ночью сторожила своё дитя. Только грезы ее дитя не были сладкими. Сказки в этой головушке не водились, песни заливные не звучали, мечты света не видели. Кошмары власть над временем имели. И щурился Техен во сне, и Господина звал, и слезы безутешные лил. Кого же дитя своим Господином зовет? О ком сокрушается?... Что душу его терзает, да так, что соленые капли одна за другой по щекам бледным катятся, на чистую подстилку падают, в лучах Луны растворяются. Ведь палками слезы не выбились, за клеветой не появилися, обидой тронуты не были. Сидит ЧонГук среди ночи и одеждой, и духом с ночью сливается. Ветер трогает его волосы и несет на себе запахи осени. Скоро двери начнут запираться, ондоль* станет нагреваться руками слуг, а сад на время положение самого посещаемого места двора потеряет, обретёт единение и покой без суеты наложниц и Господ. ЧонГук поглядывает на спину в бинтах да кровавых подтеках, вина в сознанье его подкрадывается. И спас паренька, и наказание даровал. Тень его уста слушала, его приказы исполняла. Руки Тени не дрогнули, жалость сердце не тронула. Лишь на мгновенье задержался взор Тени на опущенной голове Джина. Ни один человек толпы заметить не мог, лишь от Чона действие не укрылось. Для Тени, сильного воина, время по-иному течет. Секунда равняется буйству переживаний. Со скоростью стрелы он свои чувства отпускает, и следом обратно в глубь прячет, да не появляются они еще долгие месяцы. Чон Тень свою ни о чем не спрашивает, потому как верит ей, как самому себе. Думы тяжелые медленно гаснут в голове, глаза тяжестью наливаются. Ложится в ложе Господин двора, к юному дыханию рядом прислушивается, под шелест листьев засыпает. Так и проходит тихая ночь дворца, и Луна тому свидетельница.

* * *

Техен просыпается от топота людей за дверьми. Тело охватывает волна тянущей боли, спина пылает в агонии. Юноша гасит в себе накатившую волну паники и заставляет себя оглядется. Лежит он на мягком матрасе. Вокруг просорная светлая комната, с открытыми окнами. Посреди стоит столик с бумагами и чернилами. И только резной шкаф, да особый склад потолка выдают богатсво помещения. Техен со скрипом в зубах садится на подстилку. К груди руку прикладывает, слушает ровные стуки сердца. Только живым себя не чувствует. Смотрит по сторонам на окне находит свою рубаху стиранную, что от стирки утренней еще влажная. Руки с болью в рукова тянет, тихо шипит да кого-то устами проклинает. — Не на Тень ли мою ты обиду держишь? — голос бархатный из окна слышится, открывается ширма из дерева и рисовой бумаги, связывающая комнату с верандой двора. — Или может на меня гнев твой направлен? Стоит перед Техеном верный воин Империи, прославленный Страж Севера. Ножны его пусты, в наряд выходной он не облачен. И понимает юноша, что во дворце внутреннем оказался. По лицу его догадка читается, страх взгляд не трогает. — Приветсвую вас, Господин Чон. — Техен в поклоне склоняется, на колени становится, к земле голову прикладывает, боль через силу в себе давит. — Не посмеет слуга Империи клеветать на Императорскую семью. Не сможет разум спасенного держать обиду на спасителя. — Но сердце не разум. Ему не прикажешь, так ведь. Встань юный Вороненок, не порть зря работу моего лекаря, что весь вчерашний вечер над тобой хлопотал. Сжав руки в кулаки, поднимается Техен, глазами с Господином пересекается, взгляд строгий выдерживает. От этой юношеской смелости касается ЧонГука лёгкая улыбка. Он садится за свой стол, бумагу в сторону убирает, приглашает паренька расположиться рядом. Недоверчиво глядит Техен на спасителя. — Не хочет ли Господин потешится над глупым слугой Империи? Не по статусу мне место с Вами делить. Альфа сразу подмечает знания парнишки в этикете. И новость, что Техен знал о его статуте при первой встрече также не остается незамеченной. — Разве ложе мое ты со мной не делил этой ночю? ЧонГук остается довольным, когда уши омеги краснеют от легкого смущения, но лицо это не показывает, все также неприступно смотрит на Господина. — Ваш язык режет также остро, как Ваш меч, Гоподин Чон. — Не было во мне желания задеть твои чувства. Садись Техен, а если выучка не позволяет, можешь считать это приказом Господина. Очень скоро несколько слуг приносят еду. Слишком простую, чтобы быть едой семьи Императора, но абсолютно понятную и безопасную для самого Техена. Юноша берет ложку только после самого хозяина дома, к еде прикасается также следом. — Лекарь добавил в похлебку целебные травы. Ребра твои должны быть целыми, но если будет болеть при глубоком дыхании, обратись ко мне. Пару дней лекарь будет навещать тебя, наносить мази и менять перевязки. Потом придется приходить к нему. Кажется, до этого момента Техен не осознавал, насколько он голоден. Суп кажется вкусным, питательным и вмеру горячим. Руки наливаются тянущей болью, но к ней он постепенно привыкает, пока по животу растекается приятное чувство сытости. ЧонГук практически не ест. Его притягивает омега, что наконец перестает быть похожим на фарфоровую куклу. Щеки наливаются румянцем, по лицу крадется детская наивность, из взгляда Тьма отступает. В эти минуты от Техена отбивается запах туманного дыма, диких трав и пыльной сладости сушеных каштанов, и на время альфа чувствует пробивающийся аромат рододендрона. Весеннего цветка горных склонов Северной части Империи, по которым ЧонГук когда-то возвращался из своего первого военного похода. Альфа решает оставить беседу на вечер. Может оттого, что сейчас ему необходимо спешить на встречу со старшим Господином семьи Мун для обсуждения вопросов приграничья. Или оттого, что скоро должен наведаться лекарь, который будет верно исполнять поручение Господина и всеми силами пытаться залечить свежие рубцы Вороненка. А может все потому, что внутри Чона таится неясное предчувствие о приближающейся угрозе. И ступает она тихими шагами, и крадется медленно, и темень за собой несет ту же, что в душе Техена осела. Пусть правда еще некоторое время поживет в покорной тишине.

* * *

Техен территорию внутреннего двора по кусочкам из памяти восстанавливает. Как вчера помнит он запах пергамента, разведенной туши и благородного благовония, что старик зажигал во время ночного обучения названного внука. "Старший Господин, не надо. Скорее идите в свои покои, ваше состояние требует хорошего сна и должного отдыха. Давайте я вас провожу" А старик все сердился: "Когда же жалость тронет твое сердце, и называть меня ты дедушкой будешь? Неужели так сложно уважить больного старца..." А Техен все грустно улыбался. Уже тогда лишь слова старика могли тронуть теплые чувства мальчишки. Слишком рано он познал боль утраты. Слишком сильную обиду затаил в сердце, да с обидой неподъемный груз сам на себя взвалил. И сейчас легче его ноша не стала. Потому Техен твердо решает, как можно дольше оставаться во внутреннем дворе. Ведь стены здесь научились слушать, земля пропиталась слезами обиженных, и через каждый час на свет рождался новый слух. "Словам не верь, но правду подсекать средь сплетен ты учись." И Техен слушал. Шелест листвы в засыпающем саду. Шуршание мётел из бамбука, что подметали каменные дорожки двора. Плеск воды от мытья белья. Скрип дверей за стенами комнаты. Голоса слуг. — Сегодня Госпожа Хван приказала продолжать квашение кимчи. — Зачем же ещё? Будто она считает, что следующий год будет неурожайным? — Возможно у семьи Мун проблемы. Хотя мне рассказывали люди у лечебницы, что урожай этого года был неплох. — Весы Императора нынче склоняются к семье Хван. Оттого и делает она, что вздумается. — Тише, Юна. Гость Господина же может услышать. — Не гость он, сестра. — Да тише, говорю же. То были юные голоса. В словах юнцов больше смелости и неосторожности. Оттого текут эти речи, как горные речушки: быстро, дерзко, неумело. В речах старших больше покоя. Не обсуждают они приказов Господ, не несут в себе смелых идей. Словно широкая река беседы строются, на давних устоях держатся. — Господин Чон просил новые чернила в кабинет подать и бумаги подготовить. Старые стелажи также надобно принести с записями о северных походах. — Хорошо, что бумаги Господином лично заполняются. Госпожа Хван последний раз документы сама писала лет эдак семь назад. Еще до смерти Императрицы. — Верно. Все служанка ее пишет, да вечно капает тушью на вещи. Ее платья потом ни одна прачка отстирать не может. — Говорят, младшая наложница новый наряд пошить захотела... Так и проходит день двора. В заботах и хлопотах слуг.

* * *

Возвращается ЧонГук поздно. В комнату ступает тихо, но твердо. Теперь точно знает, его подобранный Вороненок не спит, Господина дожидается, в разговор увести желает. И хмурит лицо альфа, когда видит парнишку, что действительно сидя на коленях у окна его встречает, в пол снова кланяется. — Господин Чон. Позвольте, мне... — Как только ты выздоровишь, сразу же отправишься к СокДжину. Здесь задержаться я тебе не позволю. — Но... — Ты не глупое дитя, Техен. Не навлекай на себя мой гнев. — Как пожелает Господин. Техен чувствует, как обдает его волной собственного бессилия. И догадывается он о причине отказа. Тьма в его венах закипает, отчаянием наружу рвётся. Но сдаваться юноша не желает, любыми средствами во дворе останется. Будь то его тело, его сердце или его душа.