Изабель: молитвы и поцелуи

***

      Школьные коридоры постепенно стихали. Смех, крики, спешные шаги, сплетни — всё растворялось, будто кто-то медленно убавлял громкость до тишины. Ученики уходили один за другим, будто течением вымывало их из школьных стен, а вместе с ними исчезала суета дня. Среди уходящих была и я. Волосы снова собраны в небрежный пучок на затылке. Юбка — та самая, которую Мина «во имя любви» превратила в оружие, — теперь опять прикрывает колени плотной серой тканью. Блуза застёгнута по самую шею, будто я стыжусь даже капли открытой кожи. На лице ни грамма косметики — только упрямый румянец, который не исчезал с момента, как я покинула библиотеку после встречи с тем, кто стал моим новым…испытанием. Или искушением? Ноги сами ведут к автобусной остановке, но мысли давно унеслись в другое место — к нему. К его спокойному, будто холодному, но всё же живому взгляду. К тому, как он произносил слова — размеренно, уверенно, как будто всегда знает, что сказать. Даже его едва заметная, насмешливая улыбка — эхом отдавалась в моём сердце. Часы я не проверяла. И так знала — опаздываю. Родители, наверное, уже с ума сходят. Но даже это не заставляло ускориться. Я шла медленно, прижимая к груди не Библию, а… «Ромео и Джульетта» — прочитали мои глаза, когда я села в самом конце салона автобуса. Обложка была изрядно потрёпанной, но в моих руках выглядела как самая ценная вещь в мире. Пальцы держали её так крепко, будто я боялась, что книга исчезнет, стоит мне чуть ослабить хватку. Я понятия не имела, о чём именно это произведение. Но уже могла догадаться. И эта догадка наверняка должна привести меня к долгим молитвам на коленях перед иконой, умоляя Господа простить меня за смелость читать подобное. Церковь никогда не приветствовала такую литературу. Родители — тем более. Я могла бы отказаться. Сказать Минхо, что мне запрещено. Он бы понял…или просто не стал бы слушать. Но я молчала. Не потому, что боялась сказать «нет». А потому, что не хотела говорить «нет». Я пришла в эту школу, в этот новый мир, чтобы наконец-то хоть раз почувствовать себя живой. Чтобы хотя бы попробовать то, что другие подростки принимают как должное. Я хочу читать то, что захочу. Хочу слушать не церковный хор, а музыку — громкую, ритмичную, такую, от которой у девочек в первом ряду автобуса дрожат плечи в такт. Я хочу иметь обычный телефон, заходить в Интернет, общаться, вести соцсети. А вместо этого — у меня рюкзак, в котором спрятан старенький кнопочный мобильный. В нём только номера родителей и служителей церковной школы. Этот кусок пластика не способен ни на что больше. Но там же, глубоко под учебниками и тетрадями, прячется другое: маленькая косметичка с красной помадой и тушью. Моя первая. Подарок Юны. И я, дрожа, приняла его.       Дорога домой коротела, как будто кто-то перематывал плёнку. Я узнала знакомые улицы и тут же спрятала книгу глубже в рюкзак. На её место — Библия. Моя защита, мой щит…который сегодня едва ли защитит меня от гнева Божьего. — Почему так долго? — мама возникла на пороге быстрее, чем я успела войти. — Где ты была? Я звонила, но твой телефон выключен. Даже в школу звонила — учительница сказала, что уроки давно закончились! — Ах…правда? — я замялась, лихорадочно роясь в рюкзаке. — Наверное…батарея села. Мама выдохнула, словно пережила удар: — Ты никогда ещё так не задерживалась. — Я была в библиотеке, — поспешила объяснить я, почти на автомате. — Готовлюсь к важному тесту по геометрии, — и снова…ложь. — Возможно, мне придётся задерживаться там чаще. Не волнуйся. Я опустила голову, крепче вскинула рюкзак на плечо и прошла мимо неё. — Бель, тебе нужно следить за телефоном. Если отец узнает, он… — дверь моей комнаты захлопнулась, и мамины слова растворились в щели. Но я услышала их. Даже слишком ясно. Мне было жаль. Родители всю жизнь вкладывали в меня свет. Они любят меня. Заботятся. Хотят защитить. Но их «хорошее» и моё — две разные вселенные. Я могла бы сдаться. Отказаться от мечтаний. Стать той, кем они хотят меня видеть — послушной, благочестивой, тихой. Я верю в Бога. Никогда не отрекусь. Но…я зашла слишком далеко. И возвращаться — всё равно что умереть.       Опустившись на край кровати, не снимая рюкзака, я долго смотрела на своё отражение в зеркале. Передо мной — снова «монашка Изабель»: бледная, закрытая, такая правильная, что это почти больно. А ведь час назад я выглядела иначе. С волосами, падающими на плечи. С губами, оттенёнными помадой. С глазами, подчёркнутыми тушью. Юбка едва касалась колен… И я была похожа на одну из тех звёзд, что вспыхивают на тёмном небе — ярко, пусть и ненадолго. Интересно, о чём подумал Минхо, когда увидел меня тогда? Он заметил меня. Я это знаю. В его глазах мелькнуло что-то…но так быстро, будто он тут же спрятал это под маской. Её, похоже, он надевает часто — маской, через которую не прорваться. Но я — не сдаюсь. Я уже солгала. Нарушила десятки правил. Соврала тем, кто видел правду обо мне всю жизнь. Соврала ему. Всё ради того, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к нему. И я не остановлюсь. Я не знаю, сколько продлится моя «новая жизнь». Может, она рухнет завтра. Но у меня нет времени ждать. Мне нужно всё успеть.              Я глубоко вдохнула и наконец сбросила рюкзак. Переоделась. Встала на колени перед иконой, сложила руки. Молитва сама сорвалась с губ — тихая, дрожащая. Я просила прощения. А между строк — помощи. Я верю, что Господь слышит меня. Даже когда я ошибаюсь. Даже когда иду не тем путём. — Бель, — голос отца прозвучал у двери, обрывая мою молитву. — Молишься? Он не удивился, но в его взгляде вспыхнула тихая гордость. Я кивнула. — Время ужинать, — сказал он мягко (значит, мама не рассказала ему о моём опоздании). — Я не голодна. Можно я…пропущу? Я хочу продолжить молитву, — слова сами слетели с губ. — Хорошо, доченька, — он сразу согласился. — Господь услышит тебя. Папа ушёл, а я осталась под взглядом икон, которых в моей комнате больше, чем воздуха. Когда я убедилась, что родители меня не потревожат, я выложила учебники на стол…и застыла. В глубине рюкзака блеснула тёмная обложка. Запрещённая книга. Моё новое искушение. Моё новое оружие. Я осторожно достала её. «Ромео и Джульетта». Что скрывают эти старые страницы? Что за «особенную» часть имел в виду Минхо? Зачем он выбрал именно это произведение? И главное — куда приведёт меня эта книга? Ждать я не могла. Времени — не было. Я погасила свет, оставив включённой только маленькую лампу над кроватью, забралась под одеяло и раскрыла первую страницу. Глаза жадно побежали по строкам. Губы беззвучно повторяли каждое новое слово. И я вдруг поняла — сегодня началось нечто гораздо большее, чем просто чтение.

***

      Будильник взорвался над самым ухом. Резкий металлический писк будто пронзил тишину ножом. Я дёрнулась так резко, что книга безвольно сползла с груди и мягко шлёпнулась на подушку. Несколько секунд я просто моргала, пытаясь понять, что происходит и почему за окном уже светло. Только когда взгляд снова упал на раскрытый том «Ромео и Джульетты», я поняла правду. Я не спала. Ни минуты. Я провела всю ночь, погружённая в историю так глубоко, что перестала существовать сама ночь. Мне казалось, что сердце ещё бьётся в том же бешеном ритме, с которым оно работало всё это время, пока я следила за их любовью, за каждым словом, каждым вздохом, падением и взлётом. Теперь я знала, о какой сцене говорил Минхо. О той самой. О той, от которой даже мои уши вспыхнули, а в животе будто сжались крылья сотни взволнованных птиц. Если мы должны будем…изобразить что-то подобное… Я чуть не задохнулась только от мысли. Я закрыла лицо ладонями. Господи, я же готова была взорваться прямо там, под лампой, шевеля губами, читая эти строки. И это всё он…Минхо. Но времени на размышления не было. Я вскочила с кровати, хотя ноги дрожали от бессонной ночи. Если родители поймут, что я провела её не в молитве и не во сне, а за запрещённой книгой, мне конец. Собиралась я быстро, почти вслепую — привычная юбка, блуза, форменная рубашка. Я даже умудрилась улыбнуться матери, когда проходила мимо кухни: — Доброе утро. Слишком бодрое для человека, который не сомкнул глаз. Но, кажется, она ничего не заподозрила.       В автобусе я села на то же место, что вчера, и только после этого позволила себе достать из рюкзака маленькую косметичку — ту самую красную помаду и тушь. Сердце забилось сильнее. Если уж я собираюсь вернуться в школу не как «монашка Изабель», то должна выглядеть соответствующе. Хотя бы попытаться. Я представила, как делала это Мина: лёгкое движение кисточки, уверенный штрих, никаких сомнений. А у меня рука дрожала. Но я старалась — отчаянно, решительно. Для него. Чтобы он увидел. Чтобы хотя бы на секунду его взгляд задержался на мне. Когда автобус остановился у школы, я слезла, сделала глубокий вдох и свернула за здание — туда, где никто не увидит. Там я быстро подвернула юбку, ещё сильнее, чем вчера. Расстегнула две верхние пуговицы. Распустила волосы, стараясь, чтобы они лежали красиво, как в тот день, когда Мина колдовала надо мной. Я вдохнула. И, держа спину ровно, вышла из-за угла — готовая, воодушевлённая, почти гордая. Я уже представляла, как скажу ему, что прочла книгу. Как поделюсь впечатлениями. Какими именно — лучше не думать, иначе мои щеки вспыхнут, как в огне. Но я не успела сделать и трёх шагов. Бац! Я врезалась в кого-то настолько резко, что меня качнуло назад. Заморгала, пытаясь понять, кто… — Эй, осторожнее! — парень схватил меня за локоть. Светлые волосы. Ухмылка. А потом его лицо исказилось от удивления. — Подожди…Монашка?! Я застыла. Рядом с ним стоял Минхо. Минхо. Такой прямой, спокойный, будто бы это всё — просто обычное утро. Но я заметила, как его взгляд медленно скользнул по мне — от волос до подола юбки. Не задерживаясь, но и не пропуская ничего. А вот его друг… — Ничего себе! Это же ты!.. — тот наклонился ближе, щурясь. — Не знаю, что с тобой случилось, но…оказывается, ты ещё ничего себе. И он сказал это так искренне, так ошеломлённо, что я вспыхнула. Мне стало стыдно и приятно одновременно — странное ощущение, как горький шоколад на языке. Пусть это сказал не тот, от кого я мечтала это услышать… Я не успела прийти в себя после столкновения с другом, как вперёд шагнул Минхо. Не просто подошёл — словно вырос прямо из воздуха. Тень от его фигуры легла на меня, и я машинально выпрямилась, будто перед учительницей. Он смотрел на меня сверху вниз, взгляд тяжёлый, прямой, будто рентген, который не оставляет ни тайны, ни надежды спрятаться. Он даже не моргнул, разглядывая мою ярко накрашенную помаду, распущенные волосы, оголённую шею. Но в его глазах было что-то ещё — тонкая нитка напряжения, которую я приняла за раздражение. — Ты в школу пришла или в бордель? — тихо, но так резко произнёс он, что у меня внутри всё обвалилось. Друг рядом фыркнул от шока, а мне показалось, будто весь мир вокруг стал громче — голоса, шаги, шум дороги — всё сплелось в один гул, а я стояла посреди этого хаоса в своём нелепом, вызывающем виде. — Я…я… — слова не хотели складываться. Минхо чуть наклонился ко мне, и я почувствовала, как его тень ложится на моё лицо. Теперь он был ближе, чем позволяла моя способность дышать спокойно. — Ты знаешь, что в школе запрещено так ярко краситься? — его голос стал твёрже. Я кивнула, хотя он не ждал ответа. Я чувствовала, как под помадой дрожат мои губы. Моя смелость, такой гордой казавшаяся утром перед зеркалом, рассыпалась. — Сотри это, — сказал он и прежде чем я поняла, что он собирается делать... …его большой палец скользнул по моим губам. Одно короткое движение — но оно сбило мне дыхание. Горячий след от его пальца разрезал красную помаду, растерев её по щеке. Я зацепила взглядом выражение его друга — тот замолчал и от удивления приоткрыл рот. А я…я не смогла даже двинуться. — Сколько бы ты ни красилась, — продолжил Минхо уже ровнее, холоднее, — ты всё равно была и будешь «монашкой». От этих слов всё во мне болезненно сжалось. Не от грубости — её не было. От того, что он будто снова поставил меня на место, туда, откуда я сама отчаянно пыталась выбраться. Ли отошёл на шаг, как будто разговор был закончен. Даже не посмотрел вторично, что получилось у него на моём лице — алая размазанная полоса предательски жгла кожу. — Иди умойся и приведи себя в порядок, если не хочешь проблем, — бросил он коротко. И уже отворачиваясь, резко кивнул другу, чтобы тот двигался за ним. Они ушли быстро, почти одновременно, не оглядываясь. А я осталась. С губами, раздавленными его прикосновением. С помадой, размазанной по лицу. С сердцем, упавшим куда-то под землю. И только теперь я ощутила, как предательски щиплет в глазах. Но я глубоко вдохнула. Сжала кулаки. И тихо сказала себе: — Никто не обещал, что будет легко...