Сборник зарисовок

Вне зоны доступа мы неопознаны Вне зоны доступа мы дышим воздухом Вне зоны доступа Вполне осознанно вне зоны доступа мы Вне зоны доступа Вне зоны доступа Наступила ночь. Холодная, мокрая, беспощадная. Дождь барабанил по ветхим доскам старого заброшенного дома, и этот монотонный, но пронзительный ритм был единственной музыкой в их маленьком, украденном мире. Каждая капля, ударяясь о полуразрушенную крышу, казалась вздохом, а иногда – всхлипом. — Фель, а что будет дальше?.. — голос Кристины был тонким, как струна, натянутая до предела. Она прижалась к Феликсу, дрожа от пронизывающего холода и какого-то глубинного, необъяснимого страха. Его объятия, обычно такие надёжные и тёплые, казались теперь лишь слабым, иллюзорным убежищем. Холод проникал сквозь тонкую ткань её куртки, пробирался под кожу, замораживая надежду. Феликс нежно поцеловал её в макушку, вдыхая запах её влажных каштановых волос, смешанный с запахом старой пыли, сырости и чего-то неуловимо горького, словно предчувствие. Пусть для других она была невидима и неосязаема, но не для него, он мог её чувствовать. — Я не знаю, Крис... — его ответ был таким же неопределённым, таким же туманным, как их будущее. Его сердце сжималось от тревоги, но он изо всех сил старался сохранить спокойствие, быть её опорой. Два подростка, семнадцатилетние Феликс и Кристина, познакомились в новой школе. Не так чтобы "недавно" — год назад, когда Феликс, мальчик с открытым сердцем и душой, полной мечты, переехал в этот новый, чужой для него город. Одиннадцатый класс подарил им любовь, которая расцвела быстро и пышно, словно южный цветок, не угаснув даже после выпускного. Их отношения были сложным танцем между страстью и запретами. Родители были против, само собой. И Феликса, и Кристины. Их семьи были словно с разных планет, представители разных социальных слоёв и взглядов на жизнь. Единственное, в чём они сходились – в категорическом неприятии этой «неуместной» связи. «Он не твоего круга», «Она слишком свободолюбива для тебя», «Вы слишком молоды» — эти фразы эхом отдавались в их ушах, но не волновали. Их любовь была их собственным миром, их личной вселенной, и все запреты лишь делали её ярче, острее, ценнее. Каждое тайное свидание было победой, каждый поцелуй — декларацией войны против родительских предубеждений. Сегодня же они сбежали. Просто исчезли. Раз и навсегда. Отключив телефоны, чтобы не дать ни единого шанса себя найти, они поздно вечером направились на поляну, на которой обычно проводили свои украденные часы. Это было их место. Их секретное святилище, где небо казалось ближе, а мир — понятнее. Здесь они делились своими мечтами, планами на будущее, строили замки из обещаний. Купив немного еды — несколько бутербродов, пачку печенья и пару банок газировки, — они направились под крышу старого заброшенного дома на окраине города. Дождь, начавшийся внезапно, усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Он хлестал по крыше, словно миллионы маленьких молоточков отбивали похоронный марш по их беззаботному детству. Ветер завывал в щелях, создавая жуткую, но почему-то притягательную мелодию. Внутри было темно и сыро, пахло гнилым деревом, плесенью и отголосками чьих-то прошлых жизней. Но это было лучше, чем стоять под холодными струями ливня. Они сели на пол, прижавшись друг к другу, делясь остатками тепла и наивной надеждой, что вот-вот наступит утро, и все их проблемы покажутся не такими уж страшными. Что они просто вернутся, и всё будет, как прежде. — Как думаешь, они нас сильно ищут? — прошептала Кристина, пытаясь рассмотреть его лицо в почти кромешной тьме. Лишь редкие, жуткие вспышки молний на миг освещали его профиль, выхватывая из темноты каждую морщинку беспокойства. Феликс покрепче обнял её. Его сердце билось тревожно, как пойманная птица, но он старался не показать этого. Он чувствовал её дрожь, и это только усиливало его желание защитить её. — Конечно. Представь, что у них сейчас в головах творится. Моя мать, наверное, уже весь город на уши поставила, звонит всем подряд. Твои, думаю, не отстают. — Он усмехнулся, пытаясь придать голосу лёгкость, но смех вышел каким-то надрывным, полным скрытой боли и неопределённости. — Наверное, уже полицию подняли. — А Саша... — Кристина запнулась, её голос дрогнул. Саша был её старшим братом, который всегда был на её стороне, но даже он, при всей своей поддержке, не одобрял их побег. Он был их связующим звеном с реальностью, голосом разума. — Саша найдёт нас, Крис. Он всегда знает, где ты. Мы же вернёмся утром. Скажем, что просто погуляли, что поссорились с вами всеми. Переждут ночь и успокоятся. Всё образуется. — В его словах была наивная, но такая искренняя уверенность, свойственная подросткам, бросающим вызов всему миру, верящим в свою непобедимость. Но эта уверенность была так же хрупка, как и старые, прогнившие стены этого дома. Он пытался убедить её, но в первую очередь — себя. За окном полыхнула молния, ослепив на мгновение всю округу, и тут же раздался оглушительный раскат грома, от которого задрожали стёкла в рамах, а пыль с потолка посыпалась мелким дождём. Кристина вскрикнула и уткнулась лицом в плечо Феликса, крепко-крепко сжимая его куртку. — Боже, Фель! Как же страшно... Это какая-то зловещая ночь. Чувствую себя, как в фильме ужасов. — Тише, тише... Я с тобой. Всё хорошо. Я никуда не уйду. — Он гладил её по волосам, пытаясь передать ей хоть часть своей силы, своего тепла. — Это просто буря, Крис. Она скоро закончится. И утром будет солнце. Всё будет хорошо. Но всё не было хорошо. Смерть наступила незаметно. Не долгие часы они там сидели, мечтая о свободе, о будущем, о простом счастье, которое должно было начаться завтра. Они не знали, что "завтра" для них уже не наступит. Они обменивались мечтами: о маленьком домике где-нибудь подальше от города, о работе, о детях, о том, как однажды их родители поймут и примут их выбор. Их убил не дождь, не холод, не гнев родителей, который они так наивно пытались избежать. Их убил мужчина, который давно уже не видел в людях живых существ, а только… неплохой завтрак, обед и ужин. Он был охотником, вышедшим в непогоду за "провизией", и старый заброшенный дом был одним из его излюбленных мест для "рыбалки". Он вошёл бесшумно, как тень, ступая по влажной земле с грацией хищника. Они даже не успели осознать его присутствия. Они были слишком поглощены друг другом, своими страхами и надеждами. Они не увидели блеска острого предмета, который он держал в руке. Ни крика. Ни стона. Лишь короткий, пронзительный вдох Кристины, оборвавшийся на полуслове, когда её глаза распахнулись в последнем, немом ужасе, и мгновенное, тяжёлое безмолвие, поглотившее всё. Вскоре они «легли» продуктами в холодильник. Аккуратно упакованные, словно заготовки для зимнего ужина. Спустя несколько дней их нашли. Точнее, нашли фрагменты. Расчленённые, изувеченные, они не поддавались опознанию даже для самых опытных экспертов. Пропавшие подростки, сбежавшие в ночь, так и не вернулись. Их души, лёгкие и невесомые, наблюдали. Они были здесь, рядом, но невидимы и неслышимы. Они парили над своими домами, над своими семьями, запертые в немом кошмаре. Они смотрели, как их родные неутешно рыдают, надрывая сердца от боли потери, от пустоты, оставшейся после их исчезновения. Смотрели, как их матери, согнувшись над фотографиями, шепчут их имена, словно молитву, надеясь, что дети отзовутся. Смотрели, как отец Феликса, обычно такой сильный и собранный, молча сидит у окна, глядя в никуда, его лицо было мёртвой маской горя. Смотрели, как Саша, брат Кристины, сходит с ума, перебирая их вещи, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то след, хоть намёк на то, что это неправда. Их не могли опознать. Это была дополнительная, невыносимая пытка для их близких. Никто не знал, где их дети. А их дети были здесь. Рядом. — Что будет дальше? — прошептала Кристина, её незримый голос звучал как эхо потерянного ветра, как последний вздох умирающей надежды. Она увидела, как её мама прижала к груди её любимую игрушку, старенького плюшевого медведя, и её незримое сердце сжалось от боли, которую она не могла облегчить, от слёз, которые не могла вытереть. Феликс, такой же невидимый, такой же беспомощный, смотрел на свой дом, на свою комнату, в которой теперь царила гнетущая тишина. Его любимая гитара стояла в углу, пылясь, никто не прикасался к ней. Он чувствовал эту боль, эту тоску, но она была чужой, агонией, которую он не мог разделить. Он был призраком собственного горя. — Я не знаю, Крис... — его голос, теперь лишь мысль, растворился в пустоте, столь же бескрайней, как и их новое, необъяснимое существование. Он пытался дотянуться до неё, до своей матери, до отца. Но его незримые руки проходили сквозь них, как сквозь дым. Они не могли коснуться. Не могли говорить. Не могли утешить. Они были заперты в этом лимбе, этом нигде, наблюдая за агонией тех, кого любили, и не зная, ждёт ли их что-то ещё, кроме этой вечной, холодной пустоты. Было ли это их адом? Или просто следующим этапом? Никто не знал. И это неведение было самой страшной пыткой. Проходили дни. Недели. Расследование зашло в тупик. Родители, опустошённые и обессиленные, перестали плакать, их слёзы просто иссякли. Теперь они просто существовали, словно тени, перемещающиеся по дому. Взгляд матери Феликса стал отсутствующим, она часами сидела, глядя в одну точку. Отец начал пить, пытаясь заглушить боль. Саша бросил учёбу, его глаза стали такими же пустыми, как и у его матери, но в них ещё теплилась искорка бессильной ярости. Он всё ещё что-то искал. Каждый день он ходил к тому заброшенному дому, к той поляне, выискивая то, что упустила полиция. Феликс и Кристина следовали за ним. Они видели его боль, его отчаяние. — Фель, он ведь себя погубит, — прошептала Кристина, её незримые слёзы катились по незримым щекам. — Он так и не смирится. — Мы ничего не можем сделать, Крис. Мы... мы больше не здесь, — в голосе Феликса слышалась такая глубокая печаль, что она проникала даже в их бесплотную сущность. Он чувствовал, как его собственное бессилие разрывает его на части. Он хотел кричать, схватить Сашу за плечи, показать ему, что они рядом! Но его голос был лишь беззвучным эхом в мёртвой тишине. Иногда они пытались. Пытались сдвинуть предмет, вызвать сквозняк, уронить что-то. Но всё было бесполезно. Их сущность не имела веса, не имела силы. Они были просто наблюдателями в трагедии, которая разыгрывалась на их глазах. Они видели, как их убийца возвращался в тот заброшенный дом. Он ухмылялся, осматривая место "охоты". Кристина чувствовала, как в ней закипает незримая ярость. — Этот монстр... — её голос был полон такой ненависти, какой она никогда не испытывала при жизни. — Мы должны его остановить! Мы должны заставить его заплатить! — Как, Крис? Мы ничего не можем. Мы мертвы, — отвечал Феликс, его тон был голосом горького смирения. Он понимал её чувства, но понимал и свою абсолютную беспомощность. Эта бесплотная жизнь была тюрьмой. Тюрьмой из воспоминаний, боли и бессилия. Они были вечными зрителями своих собственных похорон, своей собственной агонии, которую продолжали переживать их близкие. И конец этой пытке не предвиделся. Они были заперты. Между жизнью и смертью. Между "было" и "никогда не будет". Оставалось только ждать. Ждать, когда этот мир отпустит их, или когда они сами найдут способ отпустить его. И каждый день этой вечности был лишь очередным раскатом грома в их безмолвном, бесконечном ливне.