Быть любимой

Яркий субботний свет заливал горницу, пробиваясь сквозь занавески из домотканого ситца. Пылинки плясали в солнечных лучах, словно живые. Марья проснулась не сразу — постепенно, чувствуя, как тепло летнего утра разливается по телу. Она потянулась, и на губах у нее дрогнула улыбка — сегодня ее день, свободный от работы на мельнице. Глянула на стенные ходики с пожелтевшим циферблатом — стрелки показывали всего семь. Можно не торопиться. Накинув на плечи старенький ситцевый халат, прошла в сени, где вчерашний хлеб лежал под чистым полотенцем. Растопила печку, поставила чугунок с остатками вчерашней каши. Аромат иван-чая, заваренного с веточками смородины, наполнил избу — терпкий, знакомый с детства. Позавтракав, Марья достала из сундука веретено и кудельку льна. Уселась у распахнутого окна, откуда доносилось пение зябликов и мычание коров на выгоне. Под ловкими пальцами тонкая нить тянулась ровно и послушно, превращаясь в будущее полотно для рубахи. В этом был свой ритм, своя музыка — поскрипывание веретена, шепот льняных волокон. Казалось, сама мать сидит рядом, как бывало, и учит: «Легче, дочка, не торопись...» К полудню, закончив прясть, она отложила работу в сторону. Выпила чаю из блюдца, по-деревенски, закусывая колотым сахаром. Прибралась в горнице — вымела пол веником, протерла лавки тряпицей. После уборки изба словно светилась — начищенные до желтизны половицы, пахнущие дымком и травами, вышитые рушники на стенах... Простота, но какая-то особая, бережная чистота. После обеда накинула на голову платок и вышла за околицу. Лето стояло в самом разгаре — ромашки белели по обочинам, в полях алели головки клевера. Она нашла знакомую пригорку под раскидистой ольхой и присела на теплую, пахучую траву. Закрыла глаза, подставив лицо солнцу. — Ку-ку! Марья вздрогнула и открыла глаза. Перед ней, раскинув руки, стояла Феня, ее подруга-соседка. — Феня! Испугала... Здравствуй. Ты как здесь оказалась?— Да так... прогуливаюсь, — с невинным видом ответила брюнетка. Марья прищурилась:— Чтобы ты просто так гуляла? Не верю! Признавайся, что случилось. Елена расплылась в улыбке:— Слушай, мне тетка Устинья сказывала — к тетке Дарье племянник приехал, из города. Иду я сегодня, вижу — парень. Вид мрачный, но видный собой. А он — не здоровается! Ну, я из принципа мимо прошла. Блондин, Марь... Блондин! Как раз по моей части. Хочу еще раз увидеть, поговорить, а я сегодня в клубе убираться должна... Субботник там завтра. — В другой раз встретишь, не уедет он сразу...— Не хочу в другой раз! — капризно надула губы Феня. — Слушай... А ты не могла бы за меня в клубе прибрать? А? Марья вздохнула:— Ну...— Пожалуйста! Я тебе потом, чем хочешь, одарю! — Ладно, — сдалась Марья. — Сделаю.— Спасибо! Ты зайди через черный ход, чтобы тебя никто не видел. Я побежала! --- Летний вечер медленно спускался на деревню. Солнце клонилось к лесу, отливая небо золотом и малиновыми полосами. Марья шла по проселочной дороге, в воздухе витал медовый запах цветущих лип. Где-то за рекой кричали перепела. Уличных фонарей здесь не было — только зарево заката да бледный серп месяца в подернувшейся дымкой синеве. Клуб — бывший помещичий дом — стоял темным силуэтом на пригорке. Марья обошла его с тыла и скользнула в черный ход. Внутри пахло пылью, дегтем и старой бумагой. «И зачем я только согласилась?» — мелькнуло у нее в голове. Взяв в подсобке метлу, она принялась за работу. Под шуршание веника сама собой полилась песня — та самая, что мать певала, за прялкой сидя. Сначала тихо, потом смелее — голос звенел в пустом зале, отражаясь от голых стен: А ты сидела и мечтала У раскрытого окна... Вдруг она замерла — будто в дверной щели мелькнула тень. Пригляделась — никого. «Показалось...» Закончив, она опустилась на скамью у стены. Тишина в опустевшем клубе была особенной — не мертвой, а звучной, наполненной едва уловимыми шорохами. Слышно было, как за стеной шуршат мыши, как скрипят старые половицы, остывая после дневного зноя. В такой тишине мысли текли плавно и ясно, словно воды в лесном ручье. Не нужно никуда торопиться, не нужно ни с кем говорить — можно просто быть собой. «Хорошо тут...» — подумала Марья, закрывая глаза. — «Тихо, спокойно...»