Быть любимой

--- Деревенская летняя ярмарка гудела, как растревоженный улей. Вдоль главной улицы, вздымая золотую пыль, тянулись ряды разноцветных палаток, с которых несло душистым медом, дымком от шашлыков, терпким запахом кожи и сладким — спелых яблок. Воздух звенел от гула сотен голосов, гармошки, смеха и зазывных криков торговцев. Марья пришла на гулянку с подругами — Феней и Нюркой. Нюра, запрокинув голову, кружилась на месте, впитывая шум и суету. — У-ух! Я аж с четверга дожидалась! Ярмарка-то какая разудалая! — И не говори, — подхватила Феня, поправляя яркую косынку. — Душа прямо разворачивается! А ты чего, Марья, молчишь? Небось, опять по хозяйству соскучилась? Марья улыбнулась, пряча руки в складках простого ситцевого платья. — Дела, Фень, дела... Хотела управиться к обеду, да не вышло. — Да брось ты! — толкнула ее плечом белокурая Феня. — Гляди кругом-то, каждый день так не живут! — И то верно, — сдалась Марья, и подружки, смеясь, влились в пеструю толкучку. Они медленно двигались меж прилавков. Феня с Нюркой так и норовили притормозить у лотков с побрякушками — бисерными браслетиками, стеклянными серьгами-гроздьями, дешевыми парчовыми лентами. Марья же молча наблюдала за их восторгами, и на душе у нее было светло. Ее взгляд скользнул по развалу и наткнулся на висящее на гвозде белое платье. — Ой, смотри-ка! — дернула Феня Нюру за рукав. — Марька пригляделась к наряду. — Тебе б пошло, — тут же оценила Нюра. — С твоей-то статью... Марья скептически сморщила нос. — Ну, не знаю... — Берите, красавица, не раздумывайте! — вкрадчиво вступил торговец, щелкая пальцами. — Шелк первый сорт, из самой Москвы! Девушка на мгновение взяла в руки подол, потеребила ткань. — Извините, хозяин, но это не шелк. На ощупь жестковата, к коже липнуть будет. И швы... поглядите-ка, косые. Лицо у торговца сразу потемнело. — Э-э-э, мадам! Покупайте — хорошо, а нет — проходите, не задерживайте народ! И товар поменьше тискайте, а то еще замараете! Марья, не повышая голоса, ответила: — А коли товар не из золота, чего его так блюсти? — А тебе что за дело? Может, и из золота! — фыркнул он. — Нет уж, — уже с легкой усмешкой парировала Марья. — Просто дивно, откуда таких, простите за слово, скупердяев делают? — Чего-о?! — продавец сделал шаг вперед. — Ой, и на «ты» перешел, и слухом, видать, не вышел! — Марья повернулась к подругам. — Пойдемте, девки. Оставим гражданина с его совестью разбираться, коли она у него завелась. Она отвела взгляд, сердце у нее чуть сжималось от обиды за тех доверчивых, кого этот крикливый мужлан наверняка обдувает. Едва они отошли, как Феня, сияя, хлопнула Марью по спине. — Ах ты даешь! Такого нахального по перву числу! — И не говори! — восхищенно выдохнула Нюра. — Я бы слова не нашла, а ты его... в щепки! Марья смущенно улыбнулась, по-девичьи передернув плечами. — Само как-то вырвалось... Ну его! Пройдя дальше, они набрели на другой прилавок, не такой крикливый. Среди аляповатых, выцветших на солнце сарафанов Марья вдруг увидела один — нежно-голубого цвета, из простого льна. Крой был ладным, без лишних выкрутасов, а у горловины — скромная вышивка вроде бы васильков. Рукава-колокола, легкие и свободные. — Примерь, касатка, — раздался над ухом тихий, хрипловатый голос. Рядом стояла пожилая женщина, лицо в морщинках, но с удивительно добрыми глазами. — Ткань-то льняная, дышит. В такую жару — благодать. — А примерить где ж? — с улыбкой на лице спросила Марья. — А вон за ширмочкой, милая. Все как полагается. Минуты через три Марья вышла из-за занавески. Сарафан сидел на ней будто влитой, мягко облегая стан и подчеркивая тонкую талию. Простота наряда только оттеняла ее светлую, чистую красоту. — Ну как? — робко спросила она. Феня выразительно подняла большой палец. Нюра ахнула: — Ты в нем... ну прямо картинка! Красавица! — Ой, замолчите! — рассмеялась Марья и, покраснев, обняла подруг. — Ладно, беру! Расплатившись и получив от старушки одобрительный кивок, они пошли дальше. Марья прихватила еще и небольшой платочек с васильками, в тон сарафану. Подруги, недолго думая, обвешались бусами и побренкивающими серьгами. Вокруг плыла музыка, пахло жареным мясом и сдобным хлебом. И вдруг из самого центра площади донеслись торжественные, залихватские звуки гармони и бубна. Толпа густела, устремляясь к деревянному подмостку, где уже стояли зазывалы. — Доброго здравия, люди добрые! — гремел румяный детина в расшитой рубахе. — Милости просим на нашу ярмарочную слободку! И горожан, и заезжих гостей! Улыбки шире — и товар мой весь, гляди, разойдется, как горячие пирожки! Эй, ты, удалец, не зевай — подходи, цену сходную назначу! С ним рядом вертелась живая, черноглазая женщина. — Хвастать-то, Мирон, ты мастак! Товар твой еще поглядим, какой есть. А ну, девки-голубки, не робейте, ко мне поближе! Покажите свой товар лицом! Марья с подругами переглянулись. — Давай попробуем! — азартно прошептала Феня. — Я... я не могу, — засмущалась Марья, отступая назад. — Без меня. — Да брось ты! — Нюра взяла ее под локоть. — Когда еще такой случай выпадет? Пошли, весело будет! Поддавшись их напору, Марья сдалась. Феня, недолго думая, махнула рукой ведущей: мол, мы! Девчонки, смеясь и толкаясь, взобрались на сцену. Ведущий, увидев их, хитро подмигнул зрителям. — Ага! Вон как наша Катерина девиц принабрала! Ну, не отставать же нам! Эй, парни-молодцы, шагай сюда, удаль свою показать!