Быть любимой

--- Лето 1923-го в деревне **** Предрассветный туман еще стелился по низинам, цепляясь за жухлые прошлогодние листья у околицы, но небо на востоке уже тлело узкой полосой расплавленного золота. Влажный воздух густо пахнет полынью, прелой соломой с крыш и дымком — кто-то уже растопил печь. Свинцовые тени медленно отползали в переулки, обнажая кривые заборы, столбы с провисшими проводами и ухабы на главной, не мощенной, а просто укатанной столетиями, дороге. Марья проснулась еще затемно, по привычке, отточенной за годы жизни в одиночку. Отца забрала Гражданская, мать сгорела от чахотки два года назад. Девушка потянулась к окну, рука нащупала шершавый подоконник. Изба пуста и тиха, лишь доносится мерное тиканье стенных часов-ходиков, доставшихся от деда. Резкий, раздирающий утро крик петуха отозвался эхом в груди — не просто звук, а прямая повестка: пора. Работа здесь не заканчивается никогда. Первым делом — с коромыслом к колодцу, на другом конце деревни. Железное ведро звякает о сруб, тяжелые дуги врезаются в плечи. Потом — пол в горнице нужно подмести и протереть тряпкой, следы вчерашней грязи с половиков выбить. Позавтракав в одиночестве куском хлеба с солью, Марья вышла во двор. Вдохнула полной грудью — пахло росой, пылью и чем-то сладковатым, может, липой за околицей. От сарайчика донесся нетерпеливый фырк. — Сейчас, Зорька, сейчас... — голос у Марьи с утра хрипловатый. Лошадь — наследство от отца. Она до сих пор помнила, как батька вломился в избу в ту студеную зиму, прижимая к полушубку дрожащего, покрытого инеем жеребенка. «Встретил на заре, у речки, совсем замерзала», — хрипел он. А маленькая Марья, увидев его большие испуганные глаза, тут же прошептала: «Заря. Зорька». Горло сдавило комом. Марья смахнула непрошеную слезу тыльной стороной ладони и потянулась к охапке сена. Потом были дрова. Топор, знакомый до мозолей на мозолях, тяжело врезался в полено с сочным хрустом. Ладони знали каждое движение, тело — каждый взмах. Работа не приносила удовольствия — она приносила выживание. Чувство выполненного долга. Усталость, которая не оставляет сил на пустые мысли. Марья шла на мельницу, что стояла на отшибе, у самой речки. Ее взяли туда подменной работницей — то зерно на ручной крупорушке молоть, то за подводниками, привезшими муку, присмотреть, в конторке книжки переписать. Работа была не пыльная, но ответственная, требующая внимания и грамоты. А грамоте ее, дочь бывшего фронтовика, перед войной успел выучить отец. Здесь, под ровный гул жерновов и шелест просыпавшегося зерна, она чувствовала себя на своем месте — не сиротой, а Марьей, чьи руки и голова нужны общему делу. --- Вечер в деревне наступал медленно и властно. Длинные тени сливались в одну сплошную синеву, и только на западе еще тлел багровый шрам от ушедшего солнца. С реки потянуло сыростью. Где-то кричали ребятишки, играя в «казаков-разбойников», да слышался скрип калиток — люди возвращались с работ. Марья брела по пыльной дороге, почти не чувствуя ног. Из кармана платья доносилась легкая мучная пыль, привычный запах рабочего дня. Все мысли были только о прохладной подушке и сне, который смоет усталость. Она не заметила, как из-за угла чье-то высокое тело преградило ей путь. — Ой! — она шагнула назад, машинально пробормотав: — Простите... Взгляд скользнул вверх — и сердце екнуло, уставшись в знакомую ухмылку. Дмитрий. Парень из богатой по местным меркам семьи, тот, что вечно похаживал с гармошкой и заигрывал со всеми девками по очереди. Смотрел на нее сейчас с притворной обидой и плохо скрываемым азартом. Марья попыталась обойти его, но он ловко схватил ее за запястье. Рука была твердой и шершавой. — Ну что ж ты, Марья, от меня, как зайчик, всё бегаешь? Даже поздороваться совестно? — голос у него был сладкий, приторный, как патока. Марья дернула руку, но он держал крепко.— А зачем здороваться? — выдохнула она, глядя куда-то мимо его плеча. — Чтобы опять про свадьбу горланил? Отстань, Дмитрий. Домой иду. — Ладно, ладно... — он наконец разжал пальцы, но его ухмылка стала только шире. — Потом договорим. Марья, не оборачиваясь, почти побежала по темнеющей улице, спиной чувствуя его наглый взгляд. Дома, заскочив в избу, она прислонилась к прохладной косяку двери, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Быстро скинула платье, осталась в одной старой, поношенной сорочке и рухнула на кровать. Но сон не шел. Перед глазами стояло наглое лицо Дмитрия, а в ушах звенела его слащавая речь. «Что делать-то?» — беззвучно прошептали ее губы в темноту. Ответа не было. Только тяжелая, свинцовая усталость, которая медленно затягивала ее на дно короткого, тревожного сна. ---