Быть любимой

--- Раннее утро 1923 года в городе*** Рассвет зажигал бледную полосу над крышами, выхватывая из полумрака остекленевшие лужи, облупленную штукатурку и трамвайные рельсы, блестевшие в рыжей грязи. Город просыпался с привычным, негромким гулом. Со двора доносился скрип колодца-журавля и отрывистые окрики возчиков, собиравшихся в обоз. Воздух, еще прохладный, пахнет угольной гарью, конским навозом и свежим хлебом — из дверей булочной на углу плыл соблазнительный пар. Где-то далеко, с вокзала, донесся протяжный свисток паровоза — жизнь налаживалась, приходила в движение. Даниил, командир отделения ЧК, проснулся без будильника, по внутреннему времени, отточенному войной. Смерть отца, погибшего под Перекопом, навсегда вытравила из него юношескую легкость, заменив ее стальной, молчаливой ответственностью. Умылся ледяной водой из таза, резко провел мокрыми ладонями по лицу. На примусе, с шипением и капризными вспышками, поджал яичницу с вчерашним хлебом. Ел стоя, у окна, глядя на пустынный переулок. В отделении ЧК он был, как всегда, первым. Пустой кабинет встретил его запахом махорки, дешевых чернил и старого паркета. Он зажег лампу под зеленым абажуром, и мягкий свет выхватил из тьмы груду папок на столе. Дома его ничего не держало — одна комната в коммунальной квартире, где за тонкой перегородкой слышны были чужие голоса, чужие ссоры.«Вон, Ксанка с Яшкой уже свою берлогу свили, — мелькнула у него мысль. — Семейная жизнь». У Валерки тоже на личном фронте всё складывалось. А у него... Вспомнил навязчивую девушку из райкома, ее восторженные глаза. Не то. Слишком пафосно, неискренне. Подтянулись остальные — Валерка, Яшка, Ксанка. Неуловимые. Сейчас их главная задача была не скакать в седлах с маузером наголо, а писать отчеты. Бесконечные, утомительные сводки, рапорты, докладные записки. «Сплошная канцелярщина», — вздохнул бы Яшка.«Для истории важно», — парировал Валерка.Но для командира это было важно по-другому. Это была другая война — война с беспорядком, с бумажной путаницей, и он нес за нее ответственность. --- Все уже разошлись, а он остался, заполняя документы на пару дней вперед. Хотел вырваться к тетке в Збруевку. Ксанка с Яшкой уже съездили, привезли гостинцев — деревенского сала и яблок. А у него не получилось, дела. Выехал бы на поезде, проветриться, теткины блины помять... Мысль о деревне казалась такой же далекой и желанной, как о теплом море. Стемнело. Пора закругляться. Погасил лампу и вышел на улицу. Вечер в городе был не столько романтичным, сколько контрастным. Электрические фонари кое-где выхватывали из тьмы островки света, но большая часть улиц тонула в глубоких сумерках, где угадывались лишь силуэты арок и флигелей. От реки тянуло сыростью и запахом дегтя. Данька шел не спеша, его шаги глухо отдавались по булыжнику. Он остановился на мосту. Небоскребов не было — их место занимали колокольни и фабричные трубы. Вода в реке была темной, густой, и отражала не яркие огни, а редкие, мигающие окна да бледный серп месяца. Ветер, пахнущий дымом и пылью, гулял по пустынной набережной. Он свернул с центрального проспекта в лабиринт узких переулков. Мимо проплывали не кафе, а «харчевни» и чайные, из распахнутых дверей которых несло дешевым кухонным чадом и громкими спорами. В скверике у памятника, окутанном ароматом влажной листвы и акаций, тихо перешептывались парочки. Городской шум был иным: не оглушительный гул, а редкие, но ясные звуки. Дробный стук копыт извозчика, скрежет трамвая на повороте, обрывки граммофонной пластинки из открытого окна, приглушенный смех из пивной. Это была не симфония, а скорее, разрозненная партитура новой, еще не устоявшейся жизни. Возвращаясь домой по темным улицам, где свет фонарей рисовал на асфальте не круги, а дрожащие, пляшущие тени, он чувствовал не вдохновение, а тяжелую, но знакомую усталость бойца, сменившего винтовку на канцелярское перо. Единственное желание было — выспаться. Засиделся он допоздна, собственно, как и вчера, и позавчера, и... В общем, понятно. В своей комнате, не зажигая света, он повалился на кровать, скинув сапоги. Было уже так поздно, что он не заметил, как провалился в короткий, беспокойный сон, где отчеты смешивались с образом деревенской дороги, уходящей в темноту.