Быть любимой

--- 20 мая 1923 года Суббота. Даниил проснулся с непривычным чувством — сегодня не надо было в отделение. Решение созрело еще позавчера: он вырвется к тетке в Збруевку. Выехать на целый день. Он встал с железной койки, умылся ледяной водой, с наслаждением растянув скованные ночным холодом мышцы. Вместо яичницы наскоро заварил на примусе кашу. Вышел на обшарпанную лестничную площадку, откуда был виден пыльный двор-колодец, где уже возились ребятишки. Пора. Он вышел из подъезда и направился к гаражу отдела. Сегодня ему выделили для поездки «тюльпан» — старенький, видавший виды Форд «Т», рыжий, с потрескавшейся кожей сидений. Мотор завелся не с первого раза, с характерным для «жестянки Лиззи» треском. **_Вид из окна менялся по мере того, как фордик, подпрыгивая на ухабах, вырывался за городскую черту. Асфальт быстро кончился, сменившись грунтовкой, весенней хлябью высохшей лишь наполовину. Летняя природа расстилалась вокруг: не пасторальные картинки, а бесконечные, еще не везде засеянные поля, чахлые перелески, покосившиеся телеграфные столбы. Солнце припекало крышу машины, и Даниил, щурясь от пыли, с трудом отодрал заевшую боковую форточку. В салон ворвался поток воздуха, пахнущий полынью и дымом далекого пожара. Он улыбнулся, снял фуражку, давая ветру остудить вспотевший лоб. Дорога вела то через редкие березовые рощи, дававшие желанную тень, то снова выскакивала на открытое пространство, под палящее солнце. Над ним было просто огромное, высокое небо, под которым он, маленький человек в стареньком автомобиле, мчался по разбитой дороге в глушь. Вдали, за поворотом, показались первые избы Збруевки. Даниил свернул с дороги и заглушил мотор у знакомого, покосившегося забора. **_Дом тетки стоял обнесенный низким, потемневшим от времени плетнем. Сам дом был обычной деревенской избой-пятистенкой, сложенной из потемневших, посеревших бревен. Мох торчал из щелей, но ставни были начисто вымыты. Даниил постучал в низкую дверь. Ему открыла невысокая, сухонькая старушка в выцветшем ситцевом платье, поверх которого был накинут старенький платок. В руках она держала пучок свежесорванного щавеля. — Ой, Даня! Господь с тобой! — тетя Дарья просияла, и морщинки вокруг ее глаз разбежались лучиками. Голос у нее был хрипловатый, простуженный, но от этого не менее теплый. — Здорово, родной! А Ксанка где ж? — Здравствуйте, тетя! — Даниил наклонился, чтобы обнять ее. — Она, можно сказать, прикрывает меня, работы невпроворот. А я вдруг решил уехать. — Ну и ладно, и ладно! Что ж на пороге-то стоишь? Заходи в избу, заходи! Парень вошел внутрь. Стояла русская печь, огромная, беленая, занимавшая пол-избы. Полы были не плотные, а обычные деревянные, половицы кое-где скрипели под ногами. Свет проникал сквозь маленькие, свинцовые стекла окон, заливая комнату золотистыми пятнами, в которых плясали пылинки. Стены украшали выцветшая лубочная картинка, фотография отца в старой рамке и пучки сушеной травы. Мебель была простая, грубоватая: лавки, большой стол, застеленный домотканой скатертью, и сундук в углу. Но именно эта простота и рождала уют. Здесь пахло травой, печеным хлебом и старой древесиной. Тишину нарушало мерное тиканье больших стенных ходиков с гирями. Налюбовавшись, Данька пошел вслед за теткой в сени, где стояли крынки с молоком. — Даниил, — взмолилась тетка, — не сбегаешь ли до колодца? Совсем вода на исходе, а я, старая, забыла с утра сходить. — Сейчас, тетя! — он легко подхватил коромысло с двумя ведрами. — Как раз прогуляюсь! Колодец он нашел быстро. Задумавшись о рапортах, которые ждали его в понедельник, он на повороте резко столкнулся с кем-то. Деревянное ведро с грохотом покатилось по земле, расплескав воду. — Простите, я задумался! — тут же сказал Даниил, поднимая ведро. — Сейчас наберу вам. Но девушка (а это была девушка, лет восемнадцати, в драном, но чистом платье) лишь молча посмотрела на него. Взгляд у нее был не просто грустный, а потухший, глубоко уставший. Она молча взяла у него из рук пустое ведро, развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Даниил смотрел ей вслед, пораженный. Он, привыкший читать лица задержанных, увидел в ее лице не досаду, а отрешенность. И он невзначай заметил, как сильно поношено ее платье, и как неестественно, болезненно худы ее плечи под тонкой тканью. Он встряхнул головой, отгоняя мысли, и принялся накачивать тяжелую, холодную воду. --- Вечер пришел быстро. Даниил сидел на завалинке, глядя, как солнце садится за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Война кончилась, а в деревне все та же вековая тишина и та же вековая нужда. Позже, в горнице, тетя Дарья постелила ему на широкой лавке. Никакого электричества здесь не было — он зажег керосиновую лампу, от которой по стене плясал огромный теневой круг. Чаю он себе не делал — тетя с вечера поставила у печки глиняный горшок с травяным взваром. Он устроился с книгой — потрепанным томиком Джека Лондона. Время пролетело незаметно. Даниил взглянул на ходики: маятник качался, отсчитывая секунды в тишине. Стрелки показывали полночь. Тетя Дарья давно спала. Он потушил лампу, лег на жесткую постель и закрыл глаза. За раскрытым окном, в густой деревенской тьме, неумолчно трещали сверчки, и их монотонная, вечная песня убаюкала его быстрее любого городского шума.