Быть любимой

--- 20 мая 1923 года, суббота Марья проснулась еще до солнца — от привычки и от тяжести на сердце. Сегодня — годовщина. Как мать умерла, так в доме и стало пусто, хоть и прошло уже три года. Она перекрестилась на темный угол с иконой, шепча заученные с детства слова: «Упокой, Господи...» Но упокоения не было, лишь привычная, тупая боль. На мельницу, что стояла на речке за околицей, она вышла затемно. Несла в узелке краюху хлеба да пару вареных картошин — обед. Старик-мельник, дядя Трофим, уже был на ногах. Знал про ее день. Не словами — взглядом, кивком. Молча протянул ей не мешок с мукой для размола, как обычно, а связку сушеной рыбы: «С хозяйкой, Марья... помянуть». А подмастерье его, Ванька, смущенно сунул ей в руку примятый полевой цветок. Они понимали. Ровный, утробный гул мельницы, струя золотой муки, пыль, оседающая на ресницах, — все это было своим родным миром, где можно было на время укрыться от тоски. ** После смены, отстояв свою очередь за пайкой — мукой да крупой, — Марья свернула к покосу. Не для баловства — нарвала у дороги пучок простых, луговых цветов: лютиков, куриной слепоты, несколько алых гвоздик. И пошла на погост. Сидела у холмика с простым деревянным крестом долго. Не плакала — слез уже не оставалось. Смотрела на выцветшую, пожелтевшую фотокарточку, вделанную в крест, и говорила вслух, как живой: «Вот, мам, весна нынче ранняя... Картошку я уже посадила, как ты учила... Одна только...» И странно — от этих простых, будничных слов на душе становилось светлее, будто мать и впрямь слышала ее. ** Возвращаясь домой, Марья обнаружила, что вода на исходе. Вздохнула, взвалила на плечи коромысло с двумя ведрами и пошла к колодцу. В голове вертелись мысли: успеть бы избу прибрать, пирог к приходу гостей поставить... Обратный путь с полными ведрами был тяжелым. Она шла, глядя себе под ноги, снова уходя в себя. И не заметила, как на повороте, из-за угла сарая, на нее наткнулся кто-то. От неожиданности одно ведро грохнулось оземь, окатив ее подол ледяной водой. — Простите, я задумался! — тут же сказал мужской голос. Марья подняла глаза. Перед ней стоял незнакомый парень, городской, по одежде видно. Она ничего не ответила. Просто молча, с тем же потухшим взглядом, подняла пустое ведро и пошла прочь, чувствуя на спине его удивленный взгляд. Дома, переодевшись в сухое, растопила печь. Месила тесто для картошкиника — того самого, с укропом, чей рецепт переняла у матери. Пахло теперь в избе не тоской, а теплом и едой. Ждать пришлось недолго. В дверь постучали. На пороге стояли подруги — бойкая соседка Феня и жена дяди Трофима, тетка Нюра. Феня, с хитрыми глазами, протянула горсточку леденцов-петушков, купленных, наверное, у заезжего коробейника: «Ребятне моей, а я тебе пару прихватила». А тетка Нюра, степенная, молча развязала узелок и выложила на стол несколько своих, круто посоленных огурцов. Вечер прошел за разговорами. Вспоминали мать Марьи, ее шутки, ее манеру говорить. Смеялись сквозь слезы. И в какой-то момент Феня не выдержала: — Марья, спой! Спей, как мать твоя любила... ту, про цыганку. Марья не стала отнекиваться. Сняла со стены старенькую, дореволюционную гитару, подстроила и запела тихо, чуть срывающимся голосом: Дайте ходу пароходу!Поднимите паруса!Дайте мальчику свободуЗа красивые глаза! И дальше — про цыганку, про девичью долю, про любовь да про измену, про гроб черным бархатом обшитый... Песня была страшная, безысходная, какими их и любили в деревнях. Подруги слушали, не шелохнувшись. А когда Марья допела последнюю строчку — «Висел парнишка молодой...», по загорелым щекам тетки Нюры медленно поползли редкие, тяжелые слезы. Она их даже не смахнула. ** Расходились затемно. Обнялись на прощанье крепко, по-деревенски.— Держись, дочка, — хрипло сказала Нюра. — Вместе как-нибудь.— Завтра на мельницу, не проспи! — донесся с улицы бойкий голос Фени. Марья закрыла дверь и осталась одна в тихой, наполненной вечерней прохладой избе. Этот день был полон горя и памяти. Но в нем нашлось место и для простого человеческого тепла, которое, как одеяло, укрыло ее боль. Это был не шаг к исцелению — раны такие не заживают. Но это был шаг к тому, чтобы научиться с этой раной жить.