Разрушенные нити судьбы

В то время как братья разбирались в своих непростых отношениях, у колыбели маленького Мо Вэйина неустанно трудились целители. Непосредственно жизни ребенка уже, казалось бы, ничто не угрожало, но страх перед возможной казнью за малейшую оплошность заставлял врачевателей бдительно оберегать наследника. Диагноз был неутешителен — у малыша врожденный недостаток духовной энергии и патологически расширенные меридианы. Пока что ци Главы Сюэ поддерживала его, но неконтролируемые вспышки энергии могли произойти в любой момент и повлечь за собой еще большие повреждения. Целители в ужасе безуспешно пытались всеми способами излечить его — как так, наследник империи и двух известнейших совершенствующихся, и не сможет практиковать заклинательство? Вдобавок у Мо Вэйина оказалось слабое здоровье, он мог заболеть от, казалось бы, незначительных изменений в погоде. Первая тяжелая болезнь случилась с ним еще до года — тяжелая форма кори, передавшаяся от одной из нянек. После этого император провел тщательную проверку слуг, допущенных к наследнику, а целители день и ночь бились над болезнью, чудом не допустив осложнений. Помимо постоянного присутствия целителя — сначала из-за долгого восстановления Вэйина, а после и просто для перестраховки — у императорского отпрыска была и тщательно подобранная кормилица, готовая прийти по первому же зову. Няня, прошедшая строжайшую проверку, также регулярно находилась в комнате, хотя её помощь требовалась крайне редко. Мо Вэйин был на удивление спокойным младенцем: он почти не плакал, легко засыпал и не тревожил ночами, радуя сменяющихся нянек своим покладистым нравом. Приставленные к нему няни не могли нарадоваться подобному младенцу — по слухам малыш пошел характером в свою мать — был спокойным и тихим. Он любил играть с игрушками, висящими на цепочке над кроваткой, тихо что-то булькал на воркования отца, пытаясь достать украшение из его волос; радостно мявкал и угукал на руках своего дяди. Беспроблемный, замечательный ребенок. Пока он не научился сидеть. Когда в детском стульчике он начал весело что-то лепетать — все умилялись. А затем подали ребенку перемолотые в кашицу овощи. Мо Вэйин, никогда не отказывавшийся прежде ни от груди кормилицы, ни от бутылочки позже, неожиданно смену способа кормления не оценил. Хотя, как выяснилось позже, наследник императора просто не любил есть овощи. Обычно ребенок молча воротил нос от предоставленной ему еды, не желая проглатывать и ложки. Многочисленные няньки понимали, если не с первого раза, то хотя бы со второго — «Не хочешь овощи, золотце? Ну держи бутылочку с молочком!». Вот только одна из нянек, самая взрослая из представленных к нему, вырастившая не одного ребенка, по имени Жэнь Ниу, если и осознавала каприз ребенка, то потакать ему не собиралась. И Вэйин, в рот которому настырно пихали деревянную ложку с невкусной для него кашей, реветь не стал. Ровно так же, как и мириться с этой вселенской несправедливостью. Он сощурил свои фиалковые глазенки, доставшиеся ему от отца, переводя взгляд с ложки с невкусной едой на няню, которая упорно стояла на своём. В его маленькой головке кипело возмущение: «Почему эта женщина не понимает? Это невкусно!». Вэйин был очень находчивым ребёнком. Жэнь Ниу, не собирающаяся сдаваться, победно улыбнулась, когда ребенок открыл рот и все-таки дал запихнуть ему овощную безвкусицу. Ага, сдался! Но не тут-то было. Секунда — и эта самая каша оказывается на детском столике, выплюнутая изо всех сил, и стекающая прямо по слюнявчику. Ребенок собирался лишь выплюнуть, не целясь в кормящего его человека, но все же ненароком попал и в лицо своей няне. А затем малолетний бунтарь отправляет ладошки прямо в поставленную на столик тарелку и остервенело дрыгает ногами: «Нет! Не буду! Не хочу!». В его маленьком мире разразилась настоящая овощная революция. — Маленький господин, ну что же вы такой привередливый. — Жэнь Ниу вздыхает, но больше запихнуть еду не пытается. Заставлять Императорского отпрыска есть силой — все равно, что подписать себе смертный приговор. — Не хочет ребенок овощи, есть и другая еда, которая может ему понравится, — стражники пропускают вошедшего человека, единственного, кто может входить в детские покои кроме родителей и многочисленных нянь. — Вя-яяявь! — малыш, заприметив входящего дядю, начинает радостно махать ногами, сидя на стульчике. — Вороненок, что же ты так изводишь приставленных к тебе людей? — Сюэ Мэн улыбнулся, доставая мальчика из его невольного плена и слегка подкидывая в воздух, тщательно придерживая. Мо Вэйин продолжал радостно кричать:"Вя!», подлетая вверх. Глава Сюэ обернулся к кротко стоящей няне и велел принести другое перемолотое блюдо. И, наконец, в рацион малыша ввели рыбу. В отличие от овощей, от нее мальчик не отказался и позволил засунуть ложку себе в рот, хлопая в ладоши. Вэйин, довольный своим выбором, с аппетитом уплетал рыбу, забыв о недавнем бунте. Его фиалковые глазки сияли от удовольствия, а маленькие ручки активно хлопали в ладоши, выражая полное одобрение. Жэнь Ниу, наблюдая за ним, облегченно вздохнула. Она знала, что с императорскими детьми нужно быть предельно осторожной, и этот маленький господин был тому ярким подтверждением. В глубине души она понимала, что с таким характером, как у Вэйина, скучать ей точно не придется. Этот маленький господин был полон сюрпризов, и каждый день обещал быть новым испытанием для ее терпения и находчивости. После еды его отпускают на мягкий ковер, разрешая до дневного сна вдоволь поразвлекаться. Вэйин для своего возраста освоил ползание достаточно рано. И с новым способом передвижения для него открылись новые границы — в детской пока что находилась лишь кроватка, ширма и сундук с игрушками. И если все углы, область первых двух вещей Вэйин уже как следует исследовал, то вот закрытый сундук для него является чем-то новым. Первым делом Вэйин пробует предмет на зуб, а уже потом пытается залезть по нему. Няня, проводившая Сюэ Мэна из комнаты, пресекает подобное поползновение. Сажает его в темницу. За решетку. В кроватку. Вэйин знал, что скоро время дневного сна, но ведь он не успел все исследовать! «Вя-вя-вя…» — ребенок лопотал что-то на своем языке, но Жэнь Ниу не спешила искать компромисс. Она позвала прислугу, чтобы убрать беспорядок, созданный малышом, и отвернулась. Вэйин, еще не умеющий стоять, но уже весьма способный к проказам, сначала сидел на попе. Затем, оттолкнувшись от мягкого матраса и ухватившись за перила, он начал подниматься. Этот ребенок, не умеющий лишь одного — спокойно сидеть на месте, напрягся, ухватился за прутья и целенаправленно полез вверх. Когда няня обернулась, то с ужасом поняла, что ребенка, оставленного там всего минуту назад, больше нет. Ее сердце глухо забилось от страха, а фантазия перебирала множество вариантов, как император, известный своим не самым доброжелательным нравом, их казнит. Хоть по дворцу и ходили слухи, что темперамент Тасянь-Цзюня стал более отходчивым, это не касалось вопросов, связанных с его сыном. Жэнь Ниу сглотнула комок страха, потирая шею, и лишь чудом услышала лопотание где-то в стороне. Ребенок, которого совсем недавно оторвали от сундука, не оставил попыток его исследовать. Сундук не был заперт, и проворному малышу ничего не стоило открыть его и со счастьем в глазах утонуть в спрятанных игрушках, которые он с остервенением пытался попробовать на зуб. Няня лишь задушенно выдохнула, стирая выступившие капельки пота, и достала малыша из игрушек. Кажется, тот не протестует, только потому что успел попробовать все игрушки на зуб. Если быть честным, то попробовал он пожевать даже ножки стула. Лишь после этого Вэйин наконец засыпает на дневной перерыв от проказ, но Жэнь Ниу с прискорбием осознаёт, что у неё ещё пол рабочего дня. И зачем она соглашалась на целый день смены вместо половины суток?

***

Время летело неумолимо, и вместе с ним стремительно развивался Вэйин. Для своего возраста он освоил ползание, ходьбу и лазание поразительно рано. Но настоящий переполох начался, когда он научился бегать. Комната, казавшаяся прежде безграничной, была исследована вдоль и поперек. И тогда Вэйин возжелал новых горизонтов — мира за пределами двери, куда обеспокоенные его слабым здоровье целители настойчиво не выпускали. И няньки, продержавшиеся на посту хотя бы пару недель, уже знали: их подопечный — настоящий вихрь. Массивные двери детской всегда были на замке, и никакие уловки Вэйина не помогали ему выбраться. Но тут появилась она — новенькая няня, нерасторопная и неопытная. Она сменила предыдущую, не уследившую за наследником в самый неподходящий момент, и еще не осознавала, в какую игру она ввязалась. — Будь очень внимательна с наследником, он крайне ловок. Упустишь его из виду — можешь лишь молиться, чтобы он не успел за это время удрать из комнаты, — наставляла ее Жэнь Ниу в первый день работы. Единственная, которой удалось удержаться на этом месте. — Ой, ничего сложного, — отмахнулась новенькая после своей первой смены. Вэйин провел весь день со своим дядей, свободным от дел пика, и вел себя смирно. Но судьба распорядилась иначе. Настал черед ее первой ночной смены во дворце. Уверенная, что Вэйин будет спать, девушка добросовестно выполнила первый час работы: уложила уставшего от игр малыша, укрыла одеялком, почитала сказку и дождалась, пока наследник уснет. Затем, посчитав свою миссию выполненной, она решила вздремнуть. Вэйин, как и любой нормальный ребенок, действительно спал. Ровно два часа. А потом в его шаловливой головке зародилось непреодолимое желание увидеть родителей. А если Вэйин что-то решил, он добивался своего. Вылезти из кровати для наследника не было чем-то необычным, а вот выползти за пределы комнаты в приоткрытую дверь было новым! Конечно, он не знал, где находится кабинет отца, но очень хотел узнать. И если бы не один из стражников, обычно дежурящий у двери детской, у него бы это непременно получилось! В комнату его вернули, невнимательная нянька к нему больше не приходила, а отец с первым же лучиком солнца явился в детскую. С тех пор двери больше запирать не забывали.

***

— Ну скажи: «папа»! — Мо Жань, у которого оказалась пара часов, чтобы провести время с сыном, сидел перед Вэйином на корточках. Он уже битый час пытался добиться от своего сына единственного слова. Нет, говорить Вэйин уже умел вполне неплохо, но упорно не желал называть своего же родителя правильно! — Отец! — Мо Вэйин радостно заголосил, сидя на коврике с игрушкой собаки в руках. Мо Жань издал полузадушенный стон, закрыв лицо руками. Жэнь Ниу, прибирающая игрушки лишь улыбалась, прекрасно зная, что именно Чу Ваньнина ребенок зовет папой, тогда как их император для него по какой-то причине именуется как «отец». — Черт! — сотни просьб, и ни одна не достигла цели. Досада захлестнула его. Мо Жань обиженно смотрит на сына, тогда как мальчик теряет к нему какой-либо интерес. — Мо Жань? — в этот момент тишину детской нарушил голос Чу Ваньнина. Он вошел, и его взгляд, упавший на знакомые фиалковые глаза сына, смягчился улыбкой. Он хотел что-то спросить у императора, но тут неожиданно Вэйин подползает, к нему, дергает за подол ханьфу с детским любопытством. — Папа, а что такое черт? — ребенок интересуется незнакомым словом. Мо Жань вскидывает голову. В детской повисает напряженная тишина. Мо Жань почувствовал, как кровь прилила к щекам. Кроме того, что Чу Ваньнин явно не будет рад тому, что малыш выучил неподходящее слово, Мо Жань понятия не имел, как теперь отвечать сыну. Как объяснить это слово сыну? Как объяснить, что иногда, несмотря на все усилия, ты терпишь неудачу, и единственное, что остается — это выпустить пар, пусть и таким грубым способом? Он перевел взгляд на Чу Ваньнина, ища поддержки, но тот лишь слегка приподнял бровь, ожидая, что же достопочтенный император придумает. — Это… это такое слово, Вэйин, — начал Мо Жань, запинаясь, пытаясь подобрать правильные слова. Он почувствовал себя невероятно глупо, стоя перед своим сыном и не зная, как объяснить столь простое, но в то же время такое сложное понятие. — Это когда… когда ты очень-очень расстроен. — Расстроен? Как когда я не могу дотянуться до игрушки? — Вэйин нахмурил крошечный лобик. — Да, примерно так. Но иногда расстройство бывает сильнее, чем когда ты не можешь дотянуться до игрушки, — Мо Жань облегченно выдохнул. Всё же его сын одаренный и умный, сразу же понял, что хотят до него донести. Чу Ваньнин, до этого молча наблюдавший за происходящим, наконец, подал голос, присаживаясь на корточки рядом с сыном. — Вэйин, это слово, которое лучше не говорить. Оно не очень красивое и подобным образом не принято выражаться. Есть много других слов, чтобы выразить свои чувства. Гораздо более красивых и приятных. Он нежно провел рукой по волосам Вэйина. — Помнишь, читая сказки, мы учили слова о любви и радости? Вэйин кивнул, и его лицо озарила улыбка: — Любовь! Радость! Счастье! Тишина в детской теперь была не напряженной, а наполненной теплом и умиротворением. Когда малыш обнял их своими маленькими ручками за шеи, вдыхая родные запахи родителей, Мо Жань посмотрел на Чу Ваньнина, и в его взгляде читалось невысказанная благодарность. Маленькое происшествие, начавшееся с нехорошего слова, превратилось в еще одно напоминание о том, как важно быть внимательным к словам и чувствам, особенно когда речь идет о воспитании ребенка. Чу Ваньнин не отличался в проявлении своих чувств, да и не поощрял большинство его шалостей. Вэйин хоть и часто обижался, когда папа в очередной раз норовил прочитать ему лекцию, которую Вэйин маловероятно, что возьмет на вооружение, начиная от правильного произношения слов до столового этикета. Тем не менее Вэйин никогда не сомневался, что его любят. Просто очень часто любовь скрывалась под непроницаемым лицом отца, которое наследник научился читать лишь с возрастом. В пятилетнем возрасте ребенок пробрался на кухню. Слуги во дворце обожали его и часто баловали угощениями. Увидев маленького господина, они, конечно же, не упустили случая угостить его сладостями. Шоколадные пирожные таяли во рту, и одного Вэйину явно было мало. Он, не особенно долго думая, схватил со стола весь поднос и был таков. С огромной тарелкой сладостей его встретил Чу Ваньнин, выходящий из покоев отца. Мо Вэйин лишь чудом не врезался в него и не растерял драгоценные пирожные. Ему всё же пришлось остановиться и поклониться родителю, как и подобает младшим. Чу Ваньнин с недоумением воззрился на поднос, увенчанный горой сладостей. — У нас сегодня какой-то банкет? — глаза Чу Ваньнина сузились, когда он взглянул на макушку, выглядывающую из-за горы сладостей. Вэйин не видел папу, но его голос был столь пронзительным, что заставил его поежиться. — Поставь поднос. Вэйин вздохнул, послушно оставляя пирожные ближайшем столике и поднимая глаза на родителя. Взгляд Чу Ваньнина, казалось, проникал в самую душу. — Ты собирался съесть все эти пирожные сам? И предупредил ли поваров, которые могут хватиться пропажи? — Но ведь эти пирожные для меня! Почему я не могу съесть столько, сколько хочу? — возмущенно воскликнул ребенок, топнув ногой. — Потому что ты не один во дворце, Вэйин, — спокойно, но твердо ответил Чу Ваньнин. — Слуги старались, готовя эти угощения. Ты думаешь, им приятно будет обнаружить, что их труд пропал в одно мгновение? Вэйин надулся, но, видя серьезное лицо отца, но не посмел спорить. Он подошел к Чу Ваньнину и встал рядом, сжимая кулачки. — Но они такие вкусные! — воскликнул он. — И слуги всегда сами дают мне, когда я прихожу на кухню! — Слуги любят тебя, это правда, — согласился Чу Ваньнин, мягко погладив сына по голове. — И они балуют тебя, потому что ты их маленький господин. Но даже в любви есть границы, Вэйин. Ты можешь съесть сколько хочешь, но не все. Ты должен учиться делиться и заботиться о других. Он взял одно пирожное с подноса и протянул сыну. — Вот, возьми. Но теперь остальными ты поделишься. Позови слуг, которые тебе нравятся, и предложи им. А потом, когда ты съешь свою долю, мы пойдем к поварам и извинимся. Так будет правильно. Вэйин посмотрел на пирожное, потом на родителя, и в его глазах мелькнула искра понимания. Он кивнул, и на его лице появилась робкая улыбка. — Хорошо, папа. Я поделюсь. И извинюсь.

***

Тасянь-Цзюнь обожал своего сына, души в нем не чаял, создавая для него мир без отказов. И лишь слишком поздно он понял, что это — путь в никуда. Или, быть может, он просто отказывался видеть трещины в этом идеальном фасаде. С младенчества Вэйин был солнцем, вокруг которого вращался целый штат слуг. Их дни проходили в угодничестве, в попытках угадать желания, которые еще не успели родиться, в надежде на повышение, на мимолетную благосклонность господина, на ту самую кроху внимания, что могла бы стать билетом в лучшую жизнь. Для них Вэйин был не ребенком, а золотой жилой. Хотел игрушку — получал. Жаждал сладкого — тут же приносили. Начинал хныкать — его тут же убаюкивали, нашептывая, какой он дивный, какой он уникальный. Вэйин впитал это как воздух. Но среди этой толпы были и те, кто видел в нем не ступеньку своей карьеры, а ребенка. Те, кто искренне заботился, кто пытался вложить в него не только комфорт, но и зерна правильного воспитания. Они хотели показать ему, что мир не сводится к его прихотям, что есть место для заботы, для любви к другим. Но Вэйин отвергал их наставления, предпочитая вкус вседозволенности. Воспитание казалось ему скучным, навязчивым. Он жаждал безграничного внимания тех, кто видел в нем лишь средство; любил, когда его баловали, когда ему позволяли все, когда его хвалили, даже если он ничего не сделал. Ведь все и так давалось ему слишком легко. Ситуация начала беспокоить отца Вэйина. Он видел, как сын растет, окруженный лестью и потаканием, и понимал, что это может иметь негативные последствия. Хуже всего, что он поспособствовал подобному сам. Тасян-Цзюнь безгранично любил своего сына, обожествлял его, создавая для него мир, где слово «нет» было неведомо. И лишь когда тени уже сгустились, он осознал пагубность своего выбора. Он видел, как мальчик становится эгоцентричным, неспособным к сопереживанию, окруженным лишь теми, кто готов ему льстить. Однажды вечером, когда луна освещала дворцовые сады, император позвал сына к себе в кабинет. Для Вэйина, привыкшего к тому, что отец сам приходил к нему, это было необычно и вызвало легкое недоумение. Мо Жань, погруженный в ворох бумаг, глубоко вздохнул, когда стража доложила о прибытии сына. Он предпочитал баловать и потакать Вэйину, но чувствовал: если не повлиять на ребенка сейчас, он потеряет его навсегда. — Вэйин, — впервые за всю свою жизнь, будучи императором, чье имя внушало трепет всему миру, Мо Жань ощутил острое чувство бессилия. Он подбирал слова, словно пытался выход в лабиринте, но то и дело натыкался на тупик. — Я хотел бы поговорить с тобой о твоих слугах. — О моих слугах? — юный наследник был явно озадачен. По воле отца он уселся на предложенный стул. Мо Жань прочистил горло, все еще не находя способа донести свои опасения до собственного чада. Мысль о том, чтобы поделиться тревогой с Чу Ваньнином, мелькнула, но император неожиданно всем сердцем захотел разобраться сам. Его терзал страх, что это желание может оказаться опрометчивым и лишь усугубит ситуацию. — Они все заботятся обо мне! Вот только… — Вэйин вдруг замялся, начал беспокойно ерзать на деревянном кресле. Мо Жань внимательно наблюдал за сыном. Неуемная энергия, желание схватить статуэтку птицы с отцовского стола — так же вел себя маленький Вэйин, когда о чем-то беспокоился. Внезапное озарение — вот он, его сын — придало Мо Жаню уверенность: еще не произошло непоправимого. — Только? — голос императора прозвучал стальным, но с едва уловимой мягкостью. Вэйин перестал теребить статуэтку, потупив взгляд в пол, словно изучая орнаменты. Видимо, ковры были невероятно интересны. — Старый садовник Ван несколько дней назад отчитал меня! — ребенок внезапно воскликнул, всплеснув руками. — Я всего лишь пробежал мимо него! А он наорал! — И всё? — Мо Жань иронично выгнул бровь. Старик Ван, безусловно, был брюзгой, но не раз доказывал свою преданность семье Мо. — Действительно ли ты только пробежал? — Ну… Я пробежался по клумбе… — выдал наследник, покраснев, и император лишь горестно вздохнул. Да, садовник и правда бывал чересчур ворчлив и всегда желал поучить молодое поколение уму-разуму. В то время как наследник империи привык к потаканию и лести, предпочитая обходить старика десятой дорогой. — Вэйин, — начал Мо Жань, смягчив тон. — Старик Ван заботится о саде. Это его работа, и он относится к ней очень серьезно. Когда ты бегаешь по клумбам, ты портишь его труд. Ты понимаешь это? Вэйин молчал, продолжая рассматривать ковер. Мо Жань ждал, не торопя его с ответом. — Да, — прошептал он наконец. Мо Жань не успевает порадоваться прогрессу, как ребенок, наконец, отлепляет глаза от ковра и с возмущением во взгляде смотрит в глаза отцу. Его начинает трясти от негодования. — Но он ведь наорал на меня! Он меня совсем не любит! Все другие слуги только и делают, что пытаются мне угодить! А он, как и няня, только и делает, что ворчит на меня! Мо Жань смотрел на сына и видел перед собой не просто избалованного наследника, а ребенка, который еще не научился отличать истинную заботу от лести. Слуги, которые угождали Вэйину, на самом деле лишь потакали его слабостям, не желая брать на себя труд воспитания. Старик Ван и няня, напротив, пытались научить его ответственности, но их методы казались Вэйину лишь проявлением «нелюбви». — Вэйин, — Мо Жань снова смягчил голос, стараясь, чтобы каждое слово прозвучало как можно убедительнее. — Ты говоришь, что другие слуги пытаются тебе угодить. Но разве это настоящая забота? Разве тот, кто любит, будет позволять тебе портить чужой труд, разрушать то, что другие создавали с таким старанием? Вэйин нахмурился, его гнев начал уступать место замешательству. Он перестал трястись, но взгляд его оставался напряженным. — Старик Ван наорал на тебя не из злости, — продолжил Мо Жань. — Он накричал, потому что ему было больно видеть, как ты топчешь его работу. Он любит этот сад, Вэйин. Он вкладывает в него свою душу. И когда ты бегаешь по клумбам, ты ранишь его так же, как если бы ранил его самого. Император сделал паузу, давая сыну время осмыслить сказанное. Он видел, как в глазах Вэйина мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но тут же сменилось упрямством. — Но он все равно на меня наорал! — снова вспыхнул наследник. — Я не хочу, чтобы меня ругали! — Никто не любит, когда его ругают, — тихо ответил Мо Жань. — Но иногда крик — это единственный способ достучаться до того, кто не слышит. Старик Ван не хотел тебя обидеть. Он хотел, чтобы ты понял. Понял, что твои поступки имеют последствия. Понял, что забота — это не только потакание, но и умение видеть чужой труд, уважать его. Вэйин наконец поднял глаза, в них мелькнуло что-то новое — не просто детское любопытство, а зарождающееся понимание. — Помнишь, как ещё много лет назад, на территорию сада проник речной гуль? Тебе на тот момент было всего три года, — Мо Жань подается вперед и ласково поглаживает сына по голове. — Одна из нянь, которая сейчас выполняет любую твою прихоть, гуляла тогда с тобой. В одиночестве, без стражи, потому что так захотел ты. А когда на вас напали, она бросила тебя одного с нечистью. Вэйин помнит. Ужас, сковывающий тело. Боль от резкой всыпшки энергии, о которой так переживали целители. Женский крик и розовое платье убегающей няни за дальней колонной. — И произошло бы непоправимое, если бы не старик Ван, бросившийся на твою защиту с одними вилами. Против речного гуля. Заклинательскими силами он не обладал, но стоял за тебя горой. А Жэнь Ниу, которая пытается тебя воспитывать, всю ночь провела у твоей постели, укачивая и отпаивая успокаивающими отварами. Она примчалась из своей деревни сразу, как узнала о происшествии, хотя в эту ночь у неё не было смены. Беспокоилась за тебя. Они любят тебя, Вэйин. Просто их любовь проявляется не так, как ты привык. Они видят в тебе не только наследника трона, но и ребенка, о котором нужно заботиться, которого нужно воспитывать. И иногда это значит говорить тебе то, что ты не хочешь слышать. Любовь — это забота, понимание и готовность помочь, даже когда это трудно. Я хочу, чтобы ты научился различать тех, кто действительно заботится о тебе, и тех, кто просто хочет получить выгоду. Мо Жань замолчал, давая сыну время переварить услышанное. Он видел, как в глазах Вэйина отразилось не только воспоминание о пережитом страхе, но и зарождающееся осознание того, что истинная забота может проявляться в самых неожиданных формах. Он привык к тому, что его желания исполняются мгновенно, что все вокруг стараются угодить ему. Но теперь он начинал понимать, что это не настоящая любовь, а лишь маска, скрывающая истинные чувства. В голове Вэйина начали выстраиваться новые связи, новые ассоциации. Он начал видеть разницу между теми, кто просто льстил ему, и теми, кто действительно заботился о нем. Он вспомнил, как служанка Мэй, всегда улыбающаяся и готовая выполнить любую его просьбу, однажды украла у него дорогую игрушку, чтобы подарить своему сыну. А конюх, дядя Чжан, который никогда не говорил ему комплиментов, всегда следил за тем, чтобы его конь был здоров и ухожен. Он никогда не бегал за ним с конфетами, но бережно поддерживал, когда Вэйин учился кататься на лошади. — Цени тех, кто пытается сделать тебя лучше, а не просто угодить тебе. Потому что именно эти люди будут твоей опорой, когда тебе понадобится настоящая поддержка, а не просто услуга. На следующее утро, которое выдалось на редкость солнечным, Вэйин не мог выбросить из головы слова отца. Погруженный в раздумья, он и сам не заметил, как оказался в императорском саду. Там, среди благоухающих цветов и журчащих фонтанов, он продолжал перебирать в памяти каждое сказанное слово. Его мысли были заняты лишь отцовскими наставлениями, которые звучали в его голове с новой, тревожной силой. Он остановился у пруда с золотыми рыбками. Вэйин провел рукой по гладкой поверхности воды, нарушая ее зеркальное спокойствие. Золотые рыбки, словно испугавшись его прикосновения, метнулись в глубину, оставив после себя лишь легкую рябь. — Необычно видеть молодого господина в саду, не бегающим по клумбам, — старик Ван, неожиданно появившийся за спиной, обозначил своё присутствие. Вэйин обернулся, отряхивая руки от воды. Разумеется, значимого результата это не принесло, и он поспешил вытереть мокрые ладони о собственные одежды. Старый садовник лишь покачал головой и протянул наследнику белый носовой платок с вышитым на нем неизвестным цветком. — А что это за цветок? Он такой красивый… — Вэйин никогда не думает прежде, чем говорить. Вопрос разрешает тишину. Мальчик уже было готов костерить себя за излишнюю любознательность, но старик Ван неожиданно улыбается. Вэйин так не привык, чтобы он улыбался, что это даже немного вводит его в ступор. — Это лилия, мой господин, — старик указал на клумбу, находящуюся всего в паре шагов от наследника. Необычайно красивые цветы, будто звезды, упавшие с небес на зеленую землю, трепетали на тонких стеблях. Их лепестки, словно крылья бабочек, были окрашены в самые нежные тона. Вэйин замер, с упоением воззрившись на диковинные растения. И лишь один цветок выбивался из общей картины — лилия с переломленным стеблем, одиноко стоящая среди своих сестер. Вэйин сглотнул, пока мысли в его голове плясали похоронный марш — именно по этой клумбе несколько дней назад пробежал наследник, уничтожив такую красоту. — Простите меня, — слова с губ срываются быстрее, чем он их анализирует. Старик Ван, казалось, не услышал раскаяния, или же просто не придал ему значения. Его взгляд, обычно строгий и сосредоточенный, теперь был полон какой-то тихой грусти. Он медленно подошел к сломанной лилии, осторожно коснулся ее поникшей головки. — Красота хрупка, мой господин, — произнес он тихо, словно обращаясь к самому себе. — И требует бережного отношения. Как и слова, что мы произносим, и поступки, которые совершаем. Одно неосторожное движение — и след остается навсегда. — Я обещаю, что буду аккуратнее, — Вэйин опустил голову, чувствуя, как слова старика впиваются в его душу. Но старик Ван, тот самый, которого Вэйин считал безжалостным и ужасным, мягким движением кладет руку ребенку на плечо и неловко сжимает. Он ничего не отвечает, но это и не нужно. Лишь спустя какое-то время он наконец осмеливается поднять глаза, замечая в свободной руке садовника упаковку семян. Кажется, старик тоже подмечает его взгляд и кивает на пруд, в котором вновь начали резвиться золотые рыбки. — Думал посадить в нашем саду лотосы, но почему-то они который раз не приживаются. Хотя и условия подходящие. Словно проклятие на этих цветках какое и им здесь не место… Хотя, наверное, всё дело в семенах, купленных в империи. У нас эти растения слишком редкие, — старик Ван недовольно цокает языком, но всё же горестно качает головой. — Ну и ладно. Молодой господин, вам понравились лилии? Не поможете мне посадить новый цветок, заместо потерявшегося? — Конечно, помогу! — Вэйин, забыв о своей неловкости, с энтузиазмом кивает. Он с радостью готов искупить свою вину, и возможность помочь старику Вану кажется ему прекрасным шансом. Старик Ван, заметив перемену в настроении наследника, снова слегка улыбается, и эта улыбка уже не кажется Вэйину такой уж странной. Она скорее напоминает робкий рассвет, пробивающийся сквозь тучи. — Вот и хорошо, — старик протягивает Вэйину небольшую лопатку. — Здесь земля мягкая, податливая. Вэйин берет лопатку, чувствуя ее прохладную гладкость. Они вместе идут к клумбе, где еще недавно стояла сломанная лилия. Вэйин осторожно выкапывает небольшую ямку, стараясь не повредить корни соседних цветов. Старик Ван наблюдает за ним с тихим одобрением. — Вот так, всё правильно, ты умница — садовник расплылся в улыбке, такой искренней, радостной и непривычной, что Вэйин почувствовал тепло в груди. Это было совсем не похоже на ту лесть, которую он привык слышать от других слуг. Наследник взглянул на свои руки, и внезапно его словно обухом по голове ударило. Он ведь уже помогал. Давно, в этом же саду, внимая требовательным наставлениям и заслуженной похвале. Садил розы, слушал о тонкостях ухода за ними, за их нежными лепестками, копался в грязи и земле, но был счастлив. Как же он мог забыть эту работу с господином Ван? Неужели потакание сиюминутным желаниям оказалось для детской памяти значимее, чем по-настоящему счастливое времяпрепровождение? Ужаснувшись этому открытию, Вэйин принял твердое решение: вести себя иначе. Чтобы больше не забывать, кто искренне заботится о нем, а кто лишь играет роль. Он перестал требовать, начал прислушиваться и наблюдать. Заметил, как некоторые слуги, лишенные его внимания, стали раздражительными. Другие же продолжали заботиться с прежней теплотой. Он увидел, как Жэнь Ниу подкладывает ему одеяло, когда он засыпает. Он видел холодные глаза и натянутые улыбки тех, кто старался угодить дорогими подарками. Теперь Вэйин видел это. И ему стало стыдно, что он не замечал искренней заботы. В глубине души он надеялся искупить вину. Возможно, садовник Ван простит его, если он привезет лотосы из места, где их разводят?

***

Любой, кто впервые встречал Мо Вэйина и был знаком с его родителями, неизменно принимал его за сына Чу Ваньнина. Казалось бы, всё говорило об этом: и тяга к сладкому, и статная, хоть и детская, внешность, и острый ум. Но лишь родители и приближенные императора знали истину: внешность и любовь к сладкому — вот и всё, что унаследовал он от Чу Ваньнина. С годами становилось всё очевиднее, что сходство с Мо Жанем куда сильнее. Особенно — в искусстве навлекать неприятности. Постоянные слуги уже сбились со счета, сколько раз у наследника менялись няньки и целители — большинство просто не выдерживало ужаса, когда их подопечный резко пропадал или, что еще хуже, подвергал свое здоровье опасности. И чем старше становился этот маленький виновник переполоха, тем масштабнее становились его проделки. Если трехлетний Мо Вэйин ограничивался тем, что подкладывал родителям в постель лягушку, то в пять лет он уже притащил им целого речного гуля. Каждый новый день приносил в жизнь дворца всё новые и новые сюрпризы: то вместо картинок в учебниках по географии, призванных знакомить юного наследника с различными видами животных, преподаватель обнаружил на страницах с насекомыми копошащихся жуков; то Вэйин, начитавшись всё того же учебника, проникся жалостью, что птицам зимой не хватает пропитания и — сердобольная душа — устроил им грандиозный пир в отцовской дворцовой оранжерее. А однажды он и вовсе решил, что дворцовым котам к лицу голубой цвет. И если первые шалости ещё хоть как-то объяснялись любопытством к неизведанному или же жалостью, то вот перекрашенные коты. даже сам Мо Вэйин, кажется, не понял, зачем это сделал. Император, обожая своего сына, с каждой новой проделкой восхищался изобретательности наследника, едва сдерживая смех при мысли о том, какой новый шедевр абсурда ожидает его завтра. Смех он сдержать не смог, когда, проходя по коридорам, направляясь к главному залу, заприметил юбки-пачки, сшитые из кружевных занавесок, на страже у входа. Мо Жань сначала вытаращился на произведение искусства, пытаясь понять, что именно это означает: бунт, новый вид дворцовой стражи или же сюрприз от любящего удивлять своими проказами наследника. Виновник замешательства появился, как и всегда, словно из неоткуда, с невинным видом вопрошая: — Отец, я видел, как подданные боятся заходить в зал для аудиенций. Тебе не кажется, что так стража выглядит более… Располагающе? Император сдался. И, что самое удивительное, гнев не омрачил его. Он просто рассмеялся, представив, как эти балерины будут отражать вражеские атаки. И на следующий день совершенно не удивился, когда каждая лошадь была экипирована именными вязанными шапочками. Правильно, зима же! Всадники тепло одеваются, а лошади чем хуже? В голове императора мелькнула мысль: а не завести ли пергамент? Пусть дворцовые писцы скрупулезно записывают каждую выходку его наследника. Возможно, это станет самой необычной летописью, которую когда-либо видели все империи…

***

Вэйин знал дворец, как свои пять пальцем — каждый закоулок, каждую комнату и каждый потайной ход, исхоженный им вдоль и поперек в буйном детстве, полном проказ. Единственная комната, которая была для него всегда закрыта в виду опасности: это мастерская Чу Ваньнина, на которую после ухода всегда вешали магический замок. Но Вэйин, неугомонный и любопытный, не мог оставить просто так неисследованную своими шаловливыми ручками территорию. Преодолев магическую защиту, хоть и с немалым трудом, он прошмыгнул в неизведанную таинственную комнату. Мастерская встретила его полным хаосом: разбросанные книги, инструменты, недоделанные эксперименты и ещё множество диковинных предметов, названия которых Вэйин не знал. Среди всего этого Вэйин видел лишь бесконечное поле для исследований. Он метался по комнате, словно вихрь, лишь чудом не наступив на какой-нибудь неизвестный, и весьма вероятно опасный, механизм. И хоть его любопытство требовало пощупать всё, что валяется в беспорядке на полу, где-то глубоко неожиданно завозилось, казалось бы, несуществующее чувство самосохранения. Отец разрешал ему исследовать всё, если это не несет в себе опасности и с каждым годом, по мере взросления, для него открывалось всё больше возможностей. Дворец, пик Сышэн. Но в школе при этом существовали запреты один из которых — не идти на Ночную охоту одному без сопровождения старших. И хоть дядя Сюэ всегда с племянником был очень добрым, но именно он впервые наказал Мо Вэйина, когда тот пренебрёг правилами и в одиночку отправился в лес, для него являющийся на тот момент запретной территорией. Дядя тогда впервые был в гневе, когда старшие ученики притащили племянника к нему в кабинет. Этот случай стал для Вэйина первым уроком о границах дозволенного, о том, что даже самая манящая неизвестность может таить в себе реальную угрозу. Почему-то мастерская неожиданно начала казаться таким же опасным местом, как и лес. И лишь книги в той комнате в него, они казались тихими и не опасными хранителями знаний — он схватил одну из них и начал вертеть ее в руках. Видимо, книга тоже была необычной, потому что символы на ней неожиданно загорелись, словно пробудившись ото сна, и спас Вэйина от ожога руки лишь чудом появившийся за спиной Чу Ваньнин, оттащивший сына за шиворот от книги. Вэйин, наверное, впервые за свою жизнь почувствовал вину: последний раз он чувствовал подобное только, когда в пять лет разрисовал книжку Чу Ваньнина оставив в ней пусть и яркие, но неуместные следы. Сейчас, виновник, опустив глаза в пол, шаркая носочком и шмыгая носом, лишь спустя минуту молчания осмелился поднять взгляд на отца. В глазах Чу Ваньнина плескалась буря чувств: негодование, гнев, ярость, но особенно остро ощущался ужас — ужас за жизнь своего ребенка, за ту тонкую грань, которую он едва не переступил. В этот момент Вэйин понял, что его любопытство, его неуемное желание исследовать, должно быть уравновешено ответственностью и пониманием последствий. — Папа, я… Я… Мне было любопытно… Я не подумал… — мальчик всхлипнул, сжимая пальцы на своей накидке. Вэйин редко признавал свою вину. Взгляд Чу Ваньнина смягчился. Он подошел ближе, его шаги были тихими, но ощутимыми в напряженной тишине комнаты. Вэйин стоял, вновь опустив голову, впервые не зная, что ему делать. Чу Ваньнин опустился на колени перед сыном, его руки осторожно легли на плечи Вэйина. В его глазах, еще недавно пылающих гневом, теперь читалась лишь безмерная усталость и глубокая любовь. — Вэйин, — его голос был мягким, но твердым. Так же с ним когда-то вел воспитательную беседу дядя Сюэ. — Я знаю, что ты любопытен. Это хорошо. Это часть тебя. Но мир не всегда такой, каким кажется. Есть вещи, которые нужно изучать с осторожностью, с уважением к их силе. Он провел рукой по волосам сына, приглаживая непослушные пряди. — Твой дядя Сюэ был зол не только потому, что ты ослушался его, но и потому, что испугался за тебя. Я тоже испугался, Вэйин. Очень сильно. Потому что я мог не успеть. Вэйин поднял голову, его глаза были полны слез, но в них уже не было прежней растерянности. Он видел в глазах отца не осуждение, а понимание. — Я больше так не буду, папа, — прошептал он, его голос дрожал. Чу Ваньнин кивнул, его губы тронула слабая улыбка. — Я верю тебе. Но помни, что даже самые интересные открытия могут иметь свою цену. И иногда эта цена слишком высока. Он обнял сына, крепко прижимая его к себе. Вэйин уткнулся носом в плечо отца, вдыхая знакомый запах сандала и старых книг. Он чувствовал себя в безопасности, но урок был усвоен. И он знал, что с отцом рядом, он сможет научиться всему. Чем старше становился Вэйин, тем более дурными слухами обрастал его отец. Император Тасянь-Цзюнь за пределами своей империи превратился в зловещую фигуру, чье имя боялись произносить вслух. Говорили о его безжалостности к врагам, о быстрых казнях и разрушительном гневе. Но его народ знал и другую сторону правителя: милость Тасянь-Цзюня была столь же щедра, сколь и кара. Вэйин жил в роскоши и драгоценностях, но остро ощущал потребность, которую невозможно купить за деньги. Он был одинок. У него были родители, всегда готовые выслушать все его тревоги, вот только ему не хватало общения с ровесниками. Вэйин был не злым, но его неугомонный нрав и неумение контролировать свои импульсы часто приводили к мелким, но досадным неприятностям. Он как магнит, притягивал неприятности, увлекая за собой всех, кто оказывался поблизости.Он мог опрокинуть вазу с редкими цветами, случайно поджечь занавеску, пытаясь разжечь огонь для игры, или устроить погоню за придворными котами, которые, казалось, были единственными существами, способными выдержать его натиск. Дети дворцовых слуг, зная его характер, боялись, что он затянет их в неприятности. К тому же, наследник был болезненным с рождения, словно нежный цветок в оранжерее, отчего мог слечь с лихорадкой даже от обычного дуновения ветерка. Лишь благодаря дяде Сюэ, который изо дня в день подпитывал его своей духовной энергией, Вэйин оставался неугомонным и полным энергии. Эта энергия так и бурлила в ребенке, постоянно ища новые приключения и, конечно же, неприятности. Хрупкость принца так же была причиной отторжения для игр с детьми слуг, они боялись ему навредить и стать причиной гнева императора. Дети знатных семей тоже не стремились к дружбе с наследником престола. Они предпочитали спокойные занятия, такие как шахматы и уроки этикета, считая принца слишком шумным, неугомонным и непредсказуемым. Вэйин был одинокой птицей. Он, окруженный стеной одиночества, мечтал о настоящем друге, о ком-то, кто не испугается его неуемной энергии и не отвернется из-за его слабости. Однажды, когда осень сменила зиму, наследник бесцельно слонялся по дальним углам дворца в поисках очередных одиноких приключений, он сам не заметил, как оказался в крыле для слуг. Несмотря на свой статус, он часто бывал здесь — ему нравилось смотреть за тем, как взаимодействуют другие дети, хоть его самого и не принимали в их веселую компанию. Внезапно наследника привлек шум, доносящийся из-за двери кухни. В этом месте всегда кипела жизнь, но сегодня оно казалось особенно оживленным. С присущим ему любопытством Вэйин, словно юркая мышь, проскользнул в помещение и спрятался за внушительным мешком с мукой. Его взгляд скользил от одного нового лица к другому. Группа незнакомых ребят разного возраста была полна страха и надежды — не смотря на слухи об императоре, в империи все знали, что работа во дворце щедро поощряется и все стремились попасть именно сюда. Набиться на работу на дворцовую кухню — не предел мечтаний, но уже хороший старт к обеспеченной жизни. Один из них отчего-то выделялся — скромная одежда, незнакомый акцент дальних неведомых, земель. У Вэйина словно перемкнуло в мозгах — он не был знаком с этим ребенком, но отчего-то ощущал необъяснимое родство душ. Странное, но совсем не пугающее чувство. Вэйин, недолго думая, выскочил из укрытия. Он всегда сначала делал, а уже потом анализировал и сокрушался из-за импульсивных решений. — Ты! — он подбегает к выбранному ребенку, словно маленький вихрь и указывает пальцем. Его лицо озаряет озорная улыбка. Незнакомый мальчик из дальних краев, напуганный внезапным появлением, отшатывается. — Будешь моим слугой! В панике незнакомец лихорадочно оглядел своего новоявленного господина. Расшитый красным шелком ханьфу и атласная лента кричали о его высоком статусе. Не сдержав удивленного кряка, мальчик поспешно рухнул в поклоне, осознав, кто перед ним. Старший повар, отряхивая руки о фартук, почтительно склонился перед наследником, не смея перечить. Вэйин редко злоупотреблял своим положением, но никто не осмеливался ему возражать. Кроме, пожалуй, лишь одной фигуры — самого императора. Если слуги, желающие работать на кухне, проходили собеседование у главного повара, то претенденты на службу при наследнике подвергались гораздо более суровому испытанию — им приходилось общаться с самим императором, чье присутствие внушало трепет всем без исключения. — Ты не из наших мест? — Мо Жань не выказывает удивления, когда в тронный зал, словно вихрь, врывается его неугомонный сын. Легкое недоумение скользит по лицу императора, когда Вэйин выталкивает вперед мальчишку в поношенной одежде. Одного взгляда на незнакомые черты лица достаточно, чтобы Мо Жань понял: перед ним — подданный чужого государства. — Я с территории пяти великих орденов, мой господин, — слуга низко кланяется. Он кажется решительным и бесстрашным, но от цепкого взгляда Мо Жаня не ускользает, как у того при поклоне трясутся колени. Император долго смотрит на чужака, ощущая нарастающую настороженность. Вэйин просил этого ребенка к себе в услужении, но Мо Жань редко доверял выходцам других государств. Особенно, если речь шла о пяти великих орденах. — Путь оттуда до империи Мо неблизкий. Почему же выбор пал именно на наше государство? — Мо Жань опирается рукой на подлокотник трона, внимательно наблюдая за чужаком и сыном. Подозрения немного отступают, когда он видит, как Вэйин прилип к мальчику-слуге, словно репей. Сын всегда стремился найти общий язык с детьми слуг, но никого из них особенно не выделял. В этом мальчике было что-то странное, что-то, что отличало его от других. — Я хотел бы поступить в школу заклинательства. В нашем государстве могут позволить себе обучение лишь знать и приближенные к ним, у обычных слуг нет такой возможности. А накопить достаточно средств не хватит и всей жизни, — мальчик было смотрит решительно, но отводит глаза, сжимая в ладонях потрепанную одежду. Мо Жань лишь кивает, соглашаясь с его доводами. Ни для кого не секрет, что цена обучения непомерно высока, и далеко не каждый может позволить себе путь культивирования. — И я узнал… что в вашей империи есть возможность учиться, даже если ты не знатного рода. Что есть школы, куда принимают по способностям, а не по происхождению. Мо Жань приподнимает бровь. Это было правдой. Его империя, в отличие от многих других, стремилась к развитию, и доступ к знаниям, к культивированию, был открыт для всех, кто проявлял талант и усердие. Это было одно из достижений, которым он гордился. Он перебирает пальцами по подлокотнику своего трона, вглядываясь в лицо сына, полное безграничного счастья. Его сыну нужен друг. И, честно говоря, Мо Жань совсем не желает, чтобы им становился кто-то из этих зазнавшийся, высокомерных и избалованных знатных отпрысков, которые смотрят на его сына с высока. Слуга-мальчишка то и дело смотрит на его сына с детским любопытством и это греет сердце Мо Жаня. Он чувствовал тонкую нить, связывающую этого мальчика с его сыном, нить, тянущуюся из глубин прошлой жизни. Он не понимал, что это значит, но инстинкт подсказывал ему, что этот ребенок должен быть рядом с Вэйином и никогда не причинит ему зла. И он, взвесив все «за» и «против» соглашается. — Хорошо, ты останешься при моём сыне. Начинай готовиться к вступительным испытаниям в школу заклинательства, — произносит Мо Жань, и его голос звучит твердо, но без прежней настороженности, смягченный внезапно возникшей симпатией. — Но помни, мальчик, твоя верность принадлежит императору и наследнику. Предательство не будет прощено. В самом мальчике было что-то, что вызывало у него странное чувство — нечто похожее на предчувствие. Так Сяо Лун стал главным слугой наследника империи. Судьба двух мальчиков переплелась, словно нити шелка, сплетаясь в узор.