Разрушенные нити судьбы

Бескрайняя гладь воды нарушалась исходящими от огромного судна волнами. Да уж, денег империи Мо не занимать. С чего бы это «призрачное государство» в этот раз так процветает? Цзян Чэн не сдержался и злобно пнул ногой борт корабля, великодушно выделенного им с лёгкой руки императора. Тот словно пытался раздавить их своим величием с помощью этого жеста доброй воли, показывая, кто и кому будет кланяться в ноги и умолять о снисхождении. И тогда, возможно, этот достопочтенный окажет просившим великую милость. Мы ведь обязаны помогать слабым мира сего. Бесит. Как же бесит. Этот ритуал словно издевался! Почему Пристань Лотоса было стёрта с лица земли, а какая-то империя просто сочится богатством и властью из всех щелей? Почему она снова не сгинула бесследно в пламени разрушающей силы нынешнего императора? Несправедливо! Цзян Чэн не для этого согласился на сомнительные темные штучки Вэй Усяня, не для этого он не спал ночами, мучаясь от кошмаров. Где обещанный мир и спокойствие в Пристани Лотоса, которые должны были настать без появления раздражающего мальчишки-сироты? Ну да, если подумать, то ничего такого Вэй Усянь не обещал, но все же… Это нечестно. Почему его жизнь снова пошла под откос, даже без наличия рядом этого притягивающего все неприятности мира человека? Цзян Чэн снова ударил носком ботинка ни в чём не повинный кусок дерева. Ну хорошо, может быть, Вэй Усянь притягивал не прям все неприятности. Но точно большую часть! — Ну нет, народ, вы его видели? — если этот безымянный матрос и пытался понизить голос, то у него явно плохо получается. — Наш великий государь милостиво согласился им помочь, а он ещё чем-то недоволен. Какое бесстыдство. — Не то слово, — второй тоже оторвался от надраивания палубы и тщательно изучал Цзян Чэна. — Ему бы в ноги нашего государя кланяться, а он… Ай, ладно, давай за работу, а то опять влепят дежурство вне очереди. Тяжко вздохнув, они обвели удрученным взглядом оставшуюся работу и принялись за дело. Цзян Чэн, все ещё стоящий у самого борта, потихоньку начал закипать. Да эти… эти ничтожества, как они посмели? С чего он должен выносить оскорбления каких-то мелких сошек этого «великого государя». Ох, как же он ненавидит империю Мо. Это отвратительное процветающее государство, да пусть оно снова сгорит в пламени войны, чтоб его! Никогда ещё какие-то матросы не смели не то что оскорблять, да даже рот открыть в его присутствии! Куда катится мир? Или это его жизнь катится по наклонной и не собирается сбавлять темп? Ещё этот праведник, второй молодой господин Лань. Облекся в свою величественную ауру и стоит аки несгибаемая земными невзгодами сосна. Бесит. Из-за этой его ауры матросы, недавно обсуждавшие Цзян Чэна, даже не решились отпустить никакую шуточку в его сторону. Кап-кап-кап. Дождь настойчиво забарабанил по палубе, призывая стоящих на ней людей укрыться в каютах. Матросы только ещё более печально вздохнули — они бы с радостью сейчас спустились в помещение и, если повезёт, даже пропустили бы по стаканчику. Но работа сама себя не сделает. А жаль. Цзян Чэн недовольно постучал пальцами в такт дождю. Судя по собирающимся на небе тучам, в ближайшее время солнца им не видать. Вот ведь. Пока Цзян Чэн предавался размышлением о смысле дождя в его жизни, второй молодой господин Лань уже успел раствориться в пустоте. Оглядевшись, и не обнаружив вокруг себя никого, кроме многострадальных матросов — да уж, в этот момент Цзян Чэн даже поблагодарил дождь — он решил последовать примеру праведника Гусу Лань и направиться в каюту. Мысленно пожелав матросам хорошенько помучиться, он закрыл дверь, отрезав звуки идущего снаружи дождя, и направился в свою комнату. Как бы мерзко ему не было от мысли, что император пожаловал им этот корабль, выбора особо не было. Только если вплавь, что тоже звучит не очень. Поэтому Цзян Чэн выбрал путь наименьшего сопротивления и решил позволить императору довезти их до своего государства. Так и быть, присутствие тех взбалмошных матросов он потерпит. Империя Мо встретила посланников ароматом цветущей яблони. В прошлой жизни Цзян Чэн не бывал в этом государстве — все же, когда он стал главой ордена, эта империя уже лет 10 как сгинула. По рассказам, здесь были лишь бескрайние поля да обгоревшие деревья. В общем, ничего интересного. Цзян Чэн никогда особо не изучал это государство — по правде сказать, тут и изучать то было нечего. Наступающий на бессмертных император Тасянь-Цзюнь вырезал всех. Стер с лица земли заклинательские школы и перебил их глав, старейшин и учеников. Да уж, сложно поверить, что сейчас тот же человек мудро правит государством. Если бы он вдруг решил захватить любую соседнюю страну — никто и слова вставить не смог бы. Цзян Чэн бы даже не удивился, если правитель той страны лично бы вышел встречать императора Мо с хлебом-солью. Его власть было безграничной. Он мог творить любые безумства, и никто не посмел бы даже усомниться в его решении. Но пока что император тихо-мирно правил своей империей, процветающей как цветы яблонь, растущих у пристани. Нет, Цзян Чэн, конечно, ожидал изменений и все такое, но почему эти изменения произошли в какой-то империи? Он абсолютно уверен, что никаких связей у Вэй Усяня с этой империей не было и быть не могло — на момент ее падения ему также, как и самому Цзян Чэну, было 8. И где справедливость? Ритуал проводился ради Пристани Лотоса, а не этих цветущих садов империи. Цзян Чэн уже ее ненавидит. Но показывать свой буйный характер ему, к сожалению, пока нельзя. Империя Мо действительно последняя надежда в их войне с Вэнями. И как бы его не тошнило от этого факта, надо признать, что без ходячих мертвецов Вэй Усяня они совершенно не справляются. Мерзко и отвратительно, но да. Остаётся надеяться на милость императора, и что тот почти утонувший ребенок действительно для него важен. Иначе они могут повторить историю прошлой империи и стать для других «государством-призраком». Честно, ни малейшего желания. У Цзян Чэна вообще было такое чувство, что его отослали в эту империю куда подальше. Со словами: «Ой, ну раз глава ордена Юньмэн Цзян предложил, он пускай и едет». Как же бесит. Ну ничего, вот добьется он помощи императора и посмотрим, как тогда они запоют. Ещё и второй молодой господин Лань. Ходит тут, словно надзиратель. Непонятно, зачем его вообще отправили. Причины подобного не озвучивались, но Цзян Ваньинь со скрежетом зубов прочитал их по лицам других заклинателей — чтобы не испортил прошение помощи своим отвратительным, по их мнению, характером. И вот теперь этот второй нефрит который день мозолит ему глаза и с каждой минутой всё больше раздражает. Если они так пытаются контролировать его и следит за его поведением, то по приезде обратно он им всем головы Цзыдянем открутит. За мыслями о том, как именно он хочет покарать Глав других орденов, Цзян Чэн и не заметил, как оказался у ворот, ведущих в императорский дворец. Старый слуга, встречавший их у входа, показался смутно знакомым, и, покопавшись в памяти, Цзян Чэн узнал в нем старика, так причитавшего над чуть не утонувшим молодым господином. Вот так встреча. — Глава Цзян, рады приветствовать вас в нашей империи. Надеюсь, добрались вы без препятствий, — старик сделал полагающийся в сложившейся ситуации поклон, а затем указал вперед, предлагая двигаться за ним по длинным коридорам дворца. Цзян Чэн хоть и соизволил кивнуть и проследовать за слугой, но в душе едва ли не плевался желчью каждый раз, как его взор попадал на стены дворца. Империя Мо была не только самым сильным государством, но и самым богатым — огромный яблоневый сад с прудом и фонтаном, во дворец вела золотая арка, колонны, поддерживающие дворец, оплетали искусно сделанные золотые драконы, а у самого входа стояли статуи фениксов. Цзян Чэн тогда не придал этому значения, да и вряд ли подобный смысл был заложен в этих фениксов, но сами своды дворца словно над ним насмехались — смотри, мы восстали из пепла, тогда как твоя Пристань Лотоса утопает в огне и крови. Цзян Чэну с трудом удалось подавить желание пнуть колонну с величественным драконом, как он делал это с судном, любезно предоставленным императором Мо. Он ненавидел это государство. Ненавидел настолько, что в мыслях успел уже несколько раз его сжечь, превратив в руины, как и должно было быть изначально. От этого государства должны были остаться одни пепелища, но вместо этого он видит перед собой изысканную галерею с произведениями искусства, шепчущихся о чем-то служанок и стражу у каждой двери, которая смотрела на посетителя их императора, как на грязь на своих сапогах. Хотелось открутить им головы Цзыдянем, убирая эти презрительные лица, но вместо этого приходилось слушать всё продолжающийся и продолжающийся монолог сопровождающего его старика. Тот рассказывал о каждой картине, которую увидел; о каждой колонне, которую они прошли; о каждой вазе, встретившейся им на пути. И о своём великолепном императоре, который за годы своего правления превратился из тирана в великодушного правителя, которого любят и чтят в государстве. Он устранил коррупцию в заклинательских школах, после чего во многих сменились Главы; создал приюты для детей-сирот, позволив им почувствовать себя в безопасности; он устранил в своём государстве рабство, и демоническая раса, которая прежде воспринималась лишь в качестве сексуальных подпиток и еды, сейчас имела те же права и защиту, что и представители людского вида. Как не посмотри, а слава об императоре была замечательной — Цзян Чэн бы и сам не поверил, что в другом мире империя Мо сгинула в небытие из-за правления Тасянь-Цзюня. Но он в прошлой жизни слишком много слышал ужасных историй о геноциде, безумном императоре и морях людской крови. Для людей в прошлом мире Тасянь-Цзюнь был не великим императором, а самым страшным ужасом. Родиться в империи Мо тогда означало лишь одно — верную смерть. Этот император был безумцем, который стремился разрушить собственное государство и посеять на землях разруху. Он убивал за малейшую провинность или просто открытый невовремя рот — жестоко, кроваво и бесчеловечно. Каждая казнь, о которой Цзян Чэн читал, заставляла его волосы вставать дыбом. У императора не было сострадания, не было эмпатии, не было ни к кому любви — он словно был мертвецом внутри, безжалостной тварью, которая убивает просто потому, что ей требуется больше смертей и кровавых расправ. Для людей в прошлом мире он остался лишь кошмарным воспоминанием. И все, кто хотя бы застал его правление, уверяли — не существует человека хуже него. Однако в этом мире по непонятной причине империя Мо процветала, была почитаема и уважаема за пределами своего государства, а Тасянь-Цзюнь, кровавый императором в прошлом мире, стал выдающимся правителем в этом. Матросы называли его великодушным господином, стражники исправно несли службу, а служанки и знатные особы, посещающие дворец, не трепетали от ужаса из-за близости к залу императора. Дворец жил своей размеренной и счастливой жизнью даже не подозревая, чего им по странной случайности удалось избежать. Цзян Чэн перебирал в голове множество вариантов, но никак не мог понять, что могло так кардинально повлиять на происходящие события. Государство всё то же — империя Мо. Император всё тот же — Тасянь-Цзюнь, наступающий на бессмертных. Он так же захватил власть, уничтожил одну из духовных школ… Однако после этого правил мудро, восстановил разрушенные города, помогал пострадавшим семьям любыми доступными способами и в целом для государства сделал столько, что Цзян Чэн уже перестал слушать все его подвиги, рассказанные слугой Лю. Его голову занимал лишь один вопрос — какое событие в этом мире повлекло за собой подобное изменение судьбы целого государства? — Дедушка Лю, — новый голос, так отличающийся от монотонного старческого, Цзян Чэн услышал словно сквозь толщу воды. Ему с трудом удалось сфокусироваться на реальности, перестав плавать в потоке собственных мыслей. Им на встречу вышел парень лет семнадцати в синей ученической форме и с соответствующей этому же цвету лентой в волосах. Он поклонился, ненадолго задержавшись взглядом на госте, а затем откинул свой длинный хвост с плеча за спину. Цзян Чэн сверлит его взглядом в ответ и почти уверен, что это лицо он где-то видел. Не может только понять — где же именно. — Здравствуй, Сяо Лун. Тебя вновь послал маленький господин на кухню? — старик Лю снисходительно улыбается. На лице ученика проступает явная эмоция задумчивости, когда он анализирует, что именно ему ответить. Старик Лю качает головой из стороны в сторону и кивает одной из служанок, когда Сяо Лун ничего ему не отвечает. Цзян Чэн, конечно, ничего не понимает в происходящем, тогда как Сяо Лун делает ещё один поклон на прощание и удаляется вслед за служанкой в неизвестную для Цзян Чэна сторону. Неудивительно, что неизвестную, ведь он в этом дворце впервые. Старик Лю впервые ничего не поясняет и продолжает свой путь дальше, сворачивая в противоположный поворот от того, в котором скрылся Сяо Лун. Спустя каких-то десяток минут они наконец доходят до огромной двери, на которой, словно издеваясь, вновь красовались золотые драконы, извергающие огонь. Почему-то сомнений не осталось — именно за этой дверью находится император Мо. Старик Лю неожиданно не спешит открывать дверь, он вмиг меняется, становясь из учтивого болтливого слуги в серьезного подчиненного императора. Цзян Чэна подобная перемена удивляет, но ещё больше его настораживает, когда этот слуга выкатывает на него множество правил при общении с их государем. Цзян Чэн, будучи сначала наследником клана, а затем и главой, не припоминает, чтобы столько правил было даже в общении с ним. И именно в этот момент он понимает, к кому ведут эти двери — к императору, в прошлой его жизни стершему с лица земли собственное огромное государства, залив его реками крови. Хоть его в этой жизни уважают, но по слуге сразу видно — ровно, как и в прошлой жизни, продолжают бояться. Старик Лю говорит, что с императором нужно вести себя вежливо и почтительно, не в коем случае не перечить ему, не дерзить, не сквернословить… И ещё множество «не», требующееся в общении с императором. Цзян Чэн с каждым новым правилом начинал всё больше раздражаться, закипая, словно добротная печь на кухне. Тасянь-Цзюнь больше не считался безумным и вселенским ужасом, но никто в стране и не думал скинуть его с трона и узурпировать власть. Император изменил тактику правления, но не перестал считаться самым опасным правителем всех времен — его сила неподвластна измерению, а приговоры суровы и кровавы ровно настолько же, как и в прошлой жизни. В назидание тем, кто решится на необдуманные поступки. Лишь когда Цзян Чэн выслушал всю лекцию об их славном императоре, включающую в себя и правила поведения, старик Лю постучал в дверь. После этого массивные створки начали двигаться и лицезрению Цзян Ваньиня предстала огромная зала с возвышающимся на постаменте троном. Цзян Чэн помнил, что пока император к нему не обратиться, поднимать глаза на правителя нельзя. Он честно соблюдал это правило шагая по красному ковру, пока не уперся во множество ступенек, ведущих к трону. В этот момент любопытство пересилило здравый смысл. Цзян Чэну слишком не терпелось увидеть того, кто в прошлой жизни превратил в руины целое государство. Кого боялись даже после его смерти. На троне возвышался статный мужчина с опасной аурой. Мингуань возвышалась на его голове, а подвески на тиаре медленно качались из стороны в сторону, пока он рассматривал червя перед собой, по случайности смеющего называть себя человеком. Его лиловые глаза были полны неудержимой силы, опасности и желания убивать за провинность, а пальцы с аккуратными ногтями отбивали лишь ему известный ритм по подлокотнику трона. Тасянь-Цзюнь не зря был прославлен, как самый страшный повелитель, при взгляде на которого у каждого трясутся коленки. Даже у Цзян Чэна, который хотел бы высказать этому злосчастному правителю империи Мо всё, что думает о его великодушной помощи, слова застряли в глотке, когда император наконец соблаговолил обратить на посетителя свой холодный взор. При столкновении с этим человеком (или демоном в образе человека) хотелось пасть ниц и молить о пощаде или же просто бесславно сбежать из тронного зала. Цзян Чэн с трудом подавил оба вспыхнувших желания, оставаясь на месте. Тасянь-Цзюнь тем временем, наблюдая за сменявшимися эмоциями на лице гостя, странно улыбнулся, как будто увидев в своей жизни новую диковинку. Его взгляд из скучающего неожиданно стал внимательным и цепким, сканируя незнакомых людей перед собой. Только в этот момент Цзян Чэн вспомнил, что в зале для аудиенций он был не один на один с императором — по правую руку от главы Цзян стоял второй нефрит, а внизу степеней, ведущих к трону, стояла стража с непроницаемыми лицами. Цзян Чэн ненароком подумал, что это статуи, ведь стражники словно и вовсе не дышали, замерев каменными изваяниями около лестницы. И лишь их глаза выдавали факт — эти люди живы, следя за каждыми движениями посетителей. Цзян Чэн никогда не отличался трусливостью, но атмосфера в зале и правда была гнетущей. Неудивительно, что все, кто в прошлом мире встречался лично с императором либо не выживали, либо поспешно сбегали, после этого позорно трясясь от любого упоминания этого человека. Тасянь-Цзюнь ещё не сказал ни слова с их встречи, но Цзян Чэн уже был готов точно сказать, что слухи о нем не врали — этот монстр в человеческом обличии в обоих жизнях с бесстрастным видом и дьявольской улыбкой способен бросить приказ о казни ровно тем же тоном, что просит подать фазанов на ужин. Однако, судя по процветающему государству, в этом мире он не разбрасывался приказами о казни направо и налево, ведь империя всё ещё жила своей счастливой жизнью, рабство было устранено, люди любых сословий жили в достатке… А Цзян Чэна всё никак не покидал вопрос — что такого могло случиться, заставив безумного императора, уничтожающего в прошлом мире свой же народ, начать править мудро? Как ритуал, который должен был осчастливить Цзян Чэна, убрав из его жизни Вэй Усяня, повлиял на соседнюю империю в подобном масштабе, сделав её процветающей? — Этот достопочтенный император рад, что гости прибыли в нашу славную империю Мо, — голос императора с ехидными нотками прорезал тишину. Голос прозвучал настолько неожиданно в оглушающей тишине, что даже Цзян Чэн заслышав его замер истуканом. Тасянь-Цзюнь переводил взгляд с одного посетителя на другого. И если Лань Ванцзи по-прежнему не выражал из себя никаких эмоций, то вот лицо Цзян Чэна менялось со скоростью света. И если изначально преобладал страх, то после фразы императора на него вновь накатило раздражение — этот достопочтенный пес не только смотрел на Цзян Ваньиня, как на мусор под своим сапогом, но ровно так же разговаривал. Нагло, с ехидной насмешкой и снисходительностью в глазах. Подобные люди особенно злили Цзян Чэна, заставляя его кипеть, как чан на огне. А этот императорский хмырь еще и махнул в сторону гостей рукой, тем самым позволив им наконец открыть свои рты. Старик Лю все уши прожужжал им о том, что без позволения правителя говорить что-либо строжайше запрещено. Когда после дозволительно-пренебрежительного взмаха рукой от них не послышалось ни звука, красивая бровь императора незамедлительно полезла вверх. Как это так — он дал дозволения говорить, а эти плебеи продолжают молчать. И если второй господин Лань сам по себе не отличался многословием, то вот Цзян Чэн просто заставлял себя усиленно молчать, потому что единственное, что ему хотелось — это огреть императорский затылок Цзыдянем и высказать всё, что лично он думает об этом долбанном императоре и о его несправедливо процветающей империи. Тасянь-Цзюнь ждал ответа минуту, две, затем прокашлялся. Протянул руку в бок от трона, послышались шаги и в его руку вложили нужные документы, а потом скрылись во тьме. Судя по всему, это был единственный и неповторимый советник достопочтенного императора. Старик Лю рассказал, что Тасянь-Цзюнь был против собрания совета и доверял лишь одному советнику, по совместительству являющегося главой одной из духовных школ. Тасянь-Цзюнь пробежался бегло глазами по иероглифам на отданных бумагах, скучающе зевнул, выражая всё свое отношение к происходящим событиям и деловито ухмыльнулся. — Четыре великих ордена не могут справиться с одним? Хороши же духовные школы в вашем государстве. Стыд и позор, одним словом, как вы учеников-то обучать можете. Но, так и быть, это достопочтенный император согласен оказать вам содействие в войне. Никогда ещё никто не мог оскорбить четыре великих ордена подобными словами. Цзян Чэн с трудом смог проглотить скопившуюся в глотке гневную тираду, но вот искряще кольцо явно выдавало все его эмоции. От Тасянь-Цзюня подобное не укрылось, он прищурился, и его сузившееся зрачки явно выдавали непередаваемого веселье. Он неожиданно поднялся со своего места, заложив руки за спину, и расслабленной походкой спустился вниз, становясь напротив Цзян Чэна. — Я знаю, какая сейчас ситуация в вашем ордене, и за свою помощь даже не буду просить выгоды и опустошать вашу и так пустую казну, — император, говоря это вдруг сделался серьезным, но он так часто делал ехидную морду до этого, что Цзян Чэн не уверен, что тот и правда проявил сочувствие, а не издевался. Как бы то ни было, но Цзян Чэн вновь начал закипать и истерить у себя внутри. И вновь этот императорский ублюдок делает его ордену и региону одолжение. Как же он бесит. — Но всё же одно условие у меня есть. Ага. Условие у него есть. Цзян Чэн сейчас желает лишь одного — отсечь этой снисходительной псине голову духовным оружием. — Дело в том, что этот достопочтенный император использует в своей практике не совсем… светлые методы. В вашем государстве, на сколько этот достопочтенный знает, это именуется «Темный путь», — Тасянь-Цзюнь задумчиво констатировал, в то время как у Цзян Чэна кровь начала биться в ушах. Он ненавидел любого, кто использует Темный путь, в прошлом сгубивший его орден и семью. И с трудом подавляемое желание рассечь воздух кнутом и убить императора начало превалировать над здравым смыслом. — И если у вас есть какие-то претензии по этому поводу имейте в виду: этот достопочтенный оказывает вам услугу и не собирается после помощи в войне выслушивать лекции о правильности и уж тем более терпеть попытки убить меня или как-то навредить моим поданным. Если вас что-то не устраивает — где находится дверь, вы знаете. Видимо, все отступники со светлого пути мерзкие и высокомерные. Император, бросая это, не ждал какого-либо ответа, просто развернулся и направился по ступеням обратно к трону. Глаза Цзян Чэна заволокла пелена злости и гнева и он отреагировал на эмоциях раньше, чем хотя бы успел подумать о последствиях. Кнут материализовался и рассек воздух, но оказался отбит незнакомым мечом, не пролетев и одной ступени. Впереди императора неожиданно появился мужчина, ранее стоявший в тени. Видимо, как раз тот самый советник. Император, который не мог не знать о происходящем, лишь обернулся, скучающе посмотрев на Цзян Ваньиня, как на дождевого червя, который решил задушить собой собаку. — Глупый ход, — это было всё, что он обронил Цзян Чэну, даже не соизволив повернуться к нему всем корпусом. Его глаза были полны спокойствия и холода, в то время как глаза советника кипели невысказанным гневом. — Глупый? Да это отвратительный нож в спину тому, кто согласился помогать! Неблагодарный, и это ещё глава ордена? Сопляк, да мой племянник умнее и благороднее будет, чем этот… Этот… — советник на деле оказался ратующим за справедливость и нравственность. Цзян Чэн должен был начать смущаться, но вместо этого начал злиться. Ещё сейчас что, недостойным поста главы назвали? Да как этот павлин только смеет подобное говорить! — Глава Сюэ, хватит. Ты же видишь, что этот человек ничего из себя не представляет. Зачем ты пытаешься до него достучаться? Да и юн он ещё слишком, — император устало вздохнул, словно познал в своей жизни дзен всех регионов. И при разговоре с советником не слышалось ни ехидства, ни наглости. Скорее какая-то затаенная благодарность. И правда, ведь у него есть тот, кто всегда закроет ему спину. Почему-то это разозлило ещё сильнее и Ваньинь начал даже скрипеть зубами от злости. Глава Сюэ, видя это, схватил его за грудки и как следует встряхнул. Явно был не против ещё и затрещину влепить. — Нет, ну ты видел, видел? Да он же считает, словно это он тебе одолжение делает! — советник шипит, а его глаза искрятся непередаваемым гневом не хуже Цзыдяня. — Да если бы не мой племянник, ваш регион потонул бы в крови, и вот так вы благодарите моего брата за помощь, которую он готов вам предоставить по просьбе сына? Свиньи вы небла… — Сюэ Мэн, хватит, — советник не успел закончить свою тираду. Император за считанные секунды оказался рядом и положил руку ему на плечо, останавливая. Напыщенный павлин заткнулся, отпустил одежду гостя и направился обратно к трону. Фамильярно расположился на подлокотнике, но ужасный император, который казнит за неправильно вырвавшееся слово, не спешил отдавать приказ палачам. Он проследил за павлином, покачал головой из стороны в сторону и вновь вперся взглядом в гостя в фиолетовом ханьфу. Цзян Чэн неожиданно зацепился за странные слова напыщенного советника. Глава Сюэ, очевидно, был братом императора, а ещё у Тасянь-Цзюня был сын. Ваньинь старательно рылся в памяти, но не припоминал, чтобы когда-то в прошлом мире читал информацию о том, что у императора сгинувшего королевства был сын. Да и о брате была совершенно иная информация — то, что этот Сюэ Мэн, ровно как и Цзян Чэн в прошлой жизни, ненавидел своего брата и собрал против жестокого императора восстание. Что-то упорно не сходилось в событиях этого мира… Только вот что? — Я прошу прощения за неподобающее поведение Цзян Ваньиня, — бархатный голос второго нефрита, впервые подавшего голос, прозвучал словно гром среди ясного неба. Все взгляды устремились на него, но на лице Лань Ванцзи не дрогнул не один мускул. Он сделал подобающий поклон. — Достопочтенный император, прошу понять и простить моего спутника. Орден Вэнь, с которым мы просим помочь, погубил его орден и совсем недавно перебил всю его семью. Он ещё не может отойти от потери и горя, не контролирует собственные чувства и внутреннюю горечь. Цзян Чэн готов был плеваться на второго нефрита за сказанные слова о том, будто тот не способен обуздать горечь потери, но в глазах Тасянь-Цзюня на долю секунды промелькнуло сожаление и нечто вроде понимания. Даже советник от услышанного, кажется, немного остыл и перестал смотреть на гостя в лиловом, как на гнилую скотину. — До нашей империи доходили слухи о гибели всей вашей семьи. Примите искренние соболезнования этого достопочтенного, — император неожиданно поклонился и в его голосе не было даже намека на издевку. Он искренне сопереживал утрате гостя, который прежде готов был нанести ему удар в спину. — И простите моего брата за несдержанность. Он бывает порой слишком импульсивным, если кто-то угрожает его семье. Цзян Чэн стиснул кулаки и какое-то противное чувство вонзилось глубоко в грудную клетку. Конечно, семья самое важное. Для кого-то брат, идущий по Темному пути, остается братом.

***

А для кого-то брат становится просто темным заклинателем... — Глава ордена Юньмэн Цзян, ваш вклад в войну, несомненно, бесценен, — этот павлин из ордена Ланьлин Цзинь наигранно вежливо и даже как-то снисходительно улыбается, и Цзян Чэн практически видит, как у него за спиной помахивает цветастый хвост превосходства. — Но и вы поймите, мой орден тоже не оставался в стороне, — ага, как же. Врет, как дышит. Отсидели все сражения где-то в тылу, а теперь на жалость давят. — Ну к чему вам эти северо-западные земли? Вам же совершенно неудобно будет туда добираться, — ой, а вам как будто удобнее. Интересно, сколько ударов Цзыдянем этот напыщенный индюк выдержит? — Взяли бы себе юго-восточные, они же ближе — ага, ближе. А ещё там перекати-поле сплошное. Цзян Чэн уже собирался в красках рассказать, что он думает о таком предложении, как за его спиной послышался другой голос: — Глава ордена Ланьлин Цзинь, вы не подумайте, я никак не хочу вас оскорбить, но все же… Давайте вы не будете выторговывать чужие земли у других кланов, — ха, Цзян Чэну даже не нужно поворачиваться. Ну кто, кроме Вэй Усяня, может так себя вести? И чего этот идиот влез вообще? Он что, думает, что Цзян Чэн сам не сможет разобраться с такой ерундой? — Южные земли не так уж и плохи, а уж Глава ордена, несомненно, превратит их в цветущие сады. Да и… — Вэй Усянь, заткнись, а? С каких это пор тебя волнует благополучие ордена, который ты покинул? Ты считаешь, что ордену Юньмэн Цзян нужна помощь от темного заклинателя? Мы ещё не так низко пали, — Цзян Чэн уже давно был на взводе, а тут ещё и Вэй Усянь начал строить из себя благодетеля. Ух, бесит. Цзян Чэн даже не обернулся. Даже не обернулся посмотреть на заклинателя, который так и застыл с раскрытым ртом, не успев закончить фразу. Это было обидно. Очень, до боли в сердце и предательской влаги в глазах. Тьма слегка закрутилась вокруг него, услужливо предлагая перебить здесь всех к чертям собачьим, но он загнал ее обратно. Вэй Усянь больше не сказал ни слова за все собрание. На самом деле, он улизнул сразу же после возобновившегося обсуждения Вэньских земель. Это было больно. А ведь он просто пытался помочь своему брату. Ну да, ему очень хотелось послать этот орден Ланьлин с их предложениями куда подальше, но он сдержался. Не хотел опозорить бывший орден. Не хотел доставлять брату проблем. Он просто… хотел помочь. Вот только Цзян Чэну не была нужна помощь Темного заклинателя. Да и считал ли он Вэй Усяня братом после того, как он пошел по темному пути? И сейчас, спустя много лет новой жизни, перед ним вновь стоит темный заклинатель. Темный заклинатель, брат которого всё ещё считает его родным для себя человеком. Император мог бы сам отразить удар Цзыдянем, но доверяет спину другому. В то время как Цзян Чэн из раза в раз сам наносил раны собственному брату. Сначала — лишь в метафорическом смысле, затем — в реальности, проткнув его тело мечом. Даже не задумался о том, что ритуал с жертвой ему предлагал последний родной человек. У Цзян Чэна даже мысли не промелькнуло отказаться, предотвратить жертвоприношение. Признаться честно, он никогда и не сожалел о том, кем пожертвовал ради ритуала. — Вы темный заклинатель… Значит знаете о темных ритуалах? — порыв задать вопрос оказался неконтролируемым. Он сам не понял, зачем это сделал и какого ответа ожидает. Если Тасянь-Цзюнь и удивился, то виду подавать не стал — лишь задумчиво кивнул. Ваньинь хмыкнул, бесцеремонно поднялся на несколько ступеней выше и схватил императора за воротник его мантии. Сюэ Мэн, стоящий позади, дернулся было к брату, но император Мо жестом руки остановил его, отрицательно мотнув головой из стороны в сторону. Цзян Чэн, наблюдающий за подобным немым диалогом, почувствовал горечь на кончике языка. В прошлом мире, несмотря ни на что, у него остался старший брат. Сейчас он лишился всех. — Как отменить действие ритуала разрыва связи? В зале повисла тишина, которая прервалась лишь покашливанием Тасянь-Цзюня. Страшный и ужасный император, до которого было запрещено дотрагиваться кому-либо без разрешения, заторможено похлопал Цзян Ваньиня по спине, отстраняя его руки от своего мехового воротника. — Это очень древний ритуал, у которого нет обратного действия, — произнесенная фраза стала приговором. И лишь сейчас Цзян Чэн вспомнил: о чем-то подобном Вэй Усянь в судный час действительно говорил. Он не собирался утаивать все опасности, но Цзян Чэн не захотел их слушать. Но ему пришлось слушать их сейчас, всё больше и больше сжимая кулаки. Этот ритуал разрывает все связи души. И каждый темный ритуал требует жертвы. В этом ритуале жертвой может стать лишь один человек — тот, с которым требуется порвать связь. Ты не просто убиваешь человека, пронзаешь не только плоть, но и нити, соединяющие его с другими людьми в его жизни. Этот человек просто не рождается. Вэй Усянь не мог прийти в Пристань, потому что его не существует. — То есть его душа сгинула? — Цзян Чэн должен был радоваться. Должен. Но почему-то ответа он ждал с затаенным глубоко в душе страхом. — Ну почему же… Тот ритуал сам по себе нарушает мироздание, ведь у каждой души своя судьба. Свои нити связи, которые предначертаны с рождения, но которые насильно разрушили. После этого ритуала душа способна переродиться, но не естественным путем. Не через оплодотворение женщины… Он переродится там, где детей быть не должно. Станет ошибкой. Ребенком, которого не должно было родиться. Создаст нити связи, которые не должен был иметь. «Станет ошибкой». Слова императора эхом отдавались в голове Цзян Чэна, стучали в ушах и затмевали глаза. Ошибка. Вэй Ин и в прошлой жизни был ошибкой. Если подумать, то именно так называли его вечно недовольные заклинатели, которым лишь бы прицепиться к кому-нибудь. Словно коршуны, парящие в поисках оступившихся путников. Кричали, что он не должен был родиться. Ошибка природы. «Ребенок, который не должен был родиться». Когда видишь шаровую молнию, нужно замереть. Это почти рефлекс, интуитивное действие, спасающее жизнь. Слова, ломающие твою картину мира, тоже шаровая молния. Остается только замереть и надеяться, что она пролетит мимо. Что ты просто ослышался, что-то не так понял, и потом с дрожью в голосе произнесёшь: «ха-ха, и не такое прислышится». Выдавишь нервный смешок и будешь жить дальше. Но знаете, в этом мире не все так легко. Иногда правда просто сжигает тебя изнутри. Такая обжигающе горячая, дарящая призрачную надежду и боль. Ты вроде и рад, и жизнь налаживается, и, казалось бы, в чем проблема? А ты и не знаешь. Просто это неправильно. Просто как раньше уже не будет. А может, как раньше уже и не надо. И просто больно. Глупо, несправедливо, но больно.

***

Пока император занимается своими делами, посланникам выделили комнаты в крыле для гостей, приказав не передвигаться по дворцу и империи Мо без сопровождения. Цзян Чэн плевал на все эти правила. Не в Гусу Лань вырос, пусть эти правила второй нефрит соблюдает. Цзян Чэн так и плевался в мыслях на все и всех — на Вэй Усяня и его идиотский ритуал, на Вэней, на империю Мо, на Лань Ванцзи, на императора, на тёмный путь и снова на Вэй Усяня. Хотелось просто либо самому о дерево приложиться, либо приложить чью-то голову о Цзыдянь. Цзян Ваньинь настолько ушёл в мысли, где он проклинает всю планету, что не услышал возглас «берегись!», когда проходил мимо окон крыла, в котором ему появляться было запрещено. Цзян Чэн даже осознать ничего не успел, как знатно приложился головой о землю, пока свалившийся пацан потирал ушибленную от неудавшегося падения ногу. И то, падение знатно смягчил Цзян Чэн, невольно изобразив из себя подушку безопасности. — Ты что, совсем тупой? — Цзян Чэн, раздраженный от всего вокруг, наконец нашёл на кого вылить весь свой негатив. Незнакомец в дорогой одежде пару раз хлопнул глазами, до этого так и продолжая на него таращиться, и все же соблоговолил подняться. Парень отчего-то казался смутно знакомым: синяя учебная форма, брошь в виде кота на груди и озорные шаловливые глазенки. Воспоминание так и маячило где-то на периферии. — Вот ты вроде красивый, а ругаешься, как сапожник из деревни, — у Цзян Чэна даже глаза на лоб полезли, когда это недоразумение открыло свой рот. Болтливый гадёныш перевёл с него взгляд на окно, из которого свалился, откуда свисала сплетенная верёвка из простыней для побега. Пацан таращился на импровизированное орудие побега какое-то время, а затем подскочил вновь к Цзян Чэну с широченной улыбкой. Нахально улыбнулся, пока Цзян Чэн мимолетно заприметил дырку в его ленте для волос. — Вы гость моего отца? Цзян Чэн начал знатно раздражаться. И спас неуемное создание подбежавший к ним Сяо Лун. — Маленький господин, ну разве так можно?! А если дядя Мо узнает, мне же голову открутят! — Сяо Лун вознамерился дать господину подзатыльник, отчего у Чэна глаза на лоб полезли из-за отношения слуги, но болтливый господин успел повиснуть на слуге раньше, начиная трещать уже с ним. Вернее, он словно забыл о присутствии рядом Цзян Чэна. — Отец ничего не узнает. И вообще, если еще раз назовешь меня господином, я велю тебя казнить! — маленький господин фыркнул и топнул ногой. — Ты мой брат! Вот и зови меня как положено! По имени! — У тебя лента для волос дырявая, брат мой, — Сяо Лун взял кончик ленты, поднося к глазам господина. Его глаза округлились в растерянности и это ходячее недоразумение начало безостановочно причитать, снимая ленту с хвоста и задирая голову к небу. Рядом с окном, из которого этот придурок выпал, располагалось дерево. Именно об его ветки, спускаясь на землю по импровизированной веревке из простыней, маленький господин и повредил ленту для волос. И из-за этой никчемной вещи, не представляющей из себя ценность, он буквально закатил истерику, сжимая её в руке и не находя себе места после её повреждения. Сяо Лун наблюдая за ним лишь как-то обреченно вздохнул, очевидно ожидая подобной реакции и протянул руку, намереваясь забрать ленту. Болтливый господин пару раз моргает, но затем передает её слуге и наконец перестает мельтешить у Цзян Чэна перед глазами. От этого идиота у Цзян Ваньиня начала болеть голова, и тот не желал больше взаимодействовать с подобным человеком. Он было уже развернулся, намереваясь продолжить путь, но неожиданно чуть не врезался в советника-павлина. Сначала было собирался начать возмущаться, но быстро осознал, что быть ему без сопровождения не положено. Промелькнула мысль, что и вовсе бывать в этой части около дворца не положено, потому что старик Лю, проводя экскурсию, в эти дебри его не уводил. Да и брат императора только завидев его и правда не обрадовался — павлиньи глаза мигом превратились в щелочки, а кулаки сжались. Он явно был готов полезть в драку с неблаговоспитанным гостем, но его внимание привлек болтливый господин-придурок, что-то втолковывающий своему несчастному, судя по потираниям висков, слуге. — Мо Вэйин! — Сюэ Мэн прервал этот душещипательный диалог. Маленький господин вздрогнул и обернулся. — Помнится, Мо Жань велел тебе оставаться в комнате? — маленький господин хотел было выразить протест, но Сюэ Мэн поднял вверх руку, явно предполагая реакцию. — Хотя твой отец тоже никогда никого не слушал. Глава Сюэ вздохнул и наконец на Цзян Чэна обратили внимание. Хоть ему и не нравилось присутствии в этом крыле Цзян Чэна, но из вежливости он не стал как-либо возмущаться. Или же всё дело в молодом господине, который спрятал руки за спиной в замок и водил ногой по земле. — Вижу, вы уже познакомились с моим племянником и с любимым сыном императора, — советник императора встал позади наследника и положил руку ему на плечо, чуть подталкивая племянника вперед. Маленький господин обернулся на дядю Сюэ через плечо, бросил вопросительный взгляд на А-Луна. Между господином и слугой прошел какой-то немой диалог, после которого наследник всё же выступил вперед и поклонился. — Мо Вэйин. Сын императора Тасянь-Цзюня. Мой папа в прошлом наложница Чу Фэй, ныне императрица и супруг отца, — молодой господин радостно улыбнулся и схватив Цзян Чэна за руку, начал интенсивно трясти его руку. То ли от подобной тряски, то ли из-за до странного знакомого имени у Цзян Чэна начало звенеть в ушах. Он прищурился, вглядываясь в совершенно незнакомые черты лица. Мысли в голове бесновались и отталкивали друг друга. — А-Ин! — Сяо Лун закатил глаза и дернул брата за шкирку, заставляя отойти от гостя. Вэйин не очень-то долго думая повис у а-Луна на плече. Так вот что изменилось в этом мире. У императора Тасянь-Цзюня появился сын. А-Ин… Имя звучало так знакомо, словно с этим человеком он прожил всю жизнь. Такой вариант звучал довольно бредово, все же это сын императора. Да и у Цзян Чэна не такая дырявая память, чтобы забыть человека, имя которого — он абсолютно уверен — он слышал очень часто. Мо Вэйин… Вэйин… Вэй Ин! Так вот почему «А-Ин» звучала так привычно. Когда-то давно, в детстве, Цзян Чэн называл так своего брата. Правда, это было совсем редко, настолько, что он уже успел это практически совсем позабыть. А с годами, после появления Старейшины Илина, он и подавно перешёл на более формальное «Вэй Усянь». Удивительно, что Цзян Чэн вообще не забыл, как звучало детское имя самого опасного темного заклинателя. Но получается, душа Вэй Усяня могла переродиться в Вэйине?.. Но ведь эта императорская псина сказала, что жертва ритуала может переродиться только там, где детей быть не должно. Вот ведь, и как это вообще понимать, а? Что значит не должно? И если не должно, то как тогда вообще там может кто-то родиться? Агх, ну почему все так сложно?! Но Вэйин до безумия напоминает темного заклинателя. Также хватает за руки и повисает на плече, только теперь уже не его, а этого мальчишки в синей форме — как его там, А-Лун что-ли. Иногда подпрыгивает на месте от нетерпения, заливисто смеётся с собственных шуток и очень, очень часто в его глазах мелькают задорные искорки, которые Цзян Чэн так давно не видел. Сейчас перед ним был тот человек, которого Цзян Чэн помнил, как своего брата. Не Вэй Усянь, темный заклинатель, и уж тем более не безумный Старейшина Илина. — Прости-прости, я на тебя упал. Ты же гость моего отца, да? Но вообще, ты какой-то невнимательный, я же кричал «Берегись». Надеюсь, не сильно ушибся? — Цзян Чэна из мыслей вырвали очень энергичным пожиманием рук. Это заставило Цзян Чэна вспомнить ещё одного мальчишку, который точно также чуть не оторвал ему руки. Получается, что тот маленький господин, который чуть не утонул в Юньмэнском пруду, и есть Вэйин? Брошь в виде кота, выделявшаяся на синей форме, настойчиво на это указывала. Тогда понятно, почему великий и неприступный император вообще согласился их принять. Неужели эта достопочтенная псина поняла, кого ищет Цзян Чэн, и намеренно его запутала? Не будь она императором, глава ордена уже давно выбил бы из нее все ответы. Цзян Чэн увлеченно предавался своим размышлениям, поэтому Вэйин, не получив от него совершенно никакого отклотка мигом переключился на А-Луна. Он теребил его ленту для волос, разворашивая всю прическу, скатывался по плечу, намеренно цепляясь за одежду, и когда Цзян Чэн вернулся к реальности, А-Лун выглядел, мягко говоря, не очень. Из идеально собранного юноши его за несколько секунд превратили в человека, которого знатно так потрепало жизнью. Советник императора сочувственно улыбнулся А-Луну, но осаждать Вэйина не спешил. Ещё один довод в пользу перерождения Вэй Усяня в Вэйина — по неосторожности Цзян Чэн однажды тоже оказался в вихре внимания брата и также превратился в растрепанное нечто. Доводы все множились, а Цзян Чэн никак не мог понять, чего же хочет он. Чтобы его безрассудное, но не лишённое смысла предположение оказалось правдой? Или чтобы душа Вэй Усяня бесследно сгинула, разлетевшись по ветру и развеявшись над Могильными холмами?