жажда крови

      Прошло несколько месяцев терпения и попыток — абсолютно жалких и бессмысленных, по мнению Скэриэла, — скрыть друг от друга взаимную тягу и одновременно научиться держать себя в руках.              Больше они не целуются. «Это было ошибкой», — сказал Готье, и Скэриэл хотел бы с ним не согласиться, потому что целовать Готи оказалось чертовски приятно, но и отрицать его правоту он не может — они слишком, слишком сильно позволили себе увлечься друг другом, и каждый новый поцелуй неизбежно бы закончился укусом.              Теперь же Скэриэл стоит рядом с Готье у парадного входа в дом Брумов. Изнутри слышны музыка, гул голосов, мягкий смех беззаботных до отвращения чистокровок. Запахи вина, крови и дорогого табака витают даже снаружи у дверей, и Скэриэл морщится — в этом аромате слишком много приторной сладости. Ему на ум некстати приходит ассоциация с трупным запахом.              Теперь он крепче, чем тогда, несколько месяцев назад, но внутренности по-прежнему сводит дрожь при мысли, что его ведут на приём, где каждый встречный — потенциальный хищник.              — Держись рядом, — тихо говорит Готье, наклонившись к нему. Его пальцы на секунду касаются запястья Скэриэла, считывая строчащий пульс. — Отец сказал, я обязан тебя взять, чтобы никто не считал, что в нашем доме удерживают полукровок против воли. Ты… справишься?              — Кому вообще есть дело до полукровок, Готи? — Скэриэл не смеётся, голос его непривычно твёрд. — Ты сам-то в это веришь?              — Мы обязаны придерживаться норм… — Готье смотрит на него умоляюще. — Разве ты против воли рядом со мной?              Скэриэлу хочется заорать, но он сдержанно вздыхает.              — Ты помог мне однажды, а после — вынудил жить с тобой своими этими вампирскими фокусами. Это ли не против моей воли? — спрашивает он вкрадчиво.              Готье молчит, смотрит на него печально, а после качает головой.              — Просто проведи нормально вечер и не пытайся сбежать, — тихо просит он. — В центре слишком много чистокровных, тебя может поймать кто угодно, и это наверняка закончится нехорошо.              — А если я не сделаю, как ты просишь? — язвительно бросает Скэриэл, но голос его дрожит. — Ты потащишь меня обратно на поводке?              — Скэр… — Готье тяжело вздыхает, но не продолжает.              По спине бежит знакомый холодок — Скэриэл научился чувствовать приближение Уильяма Хитклифа безошибочно. Тот подходит бесшумно, как всегда, и резким движением хватает Скэриэла за локоть, дёргает к себе. Скэриэл едва удерживает равновесие, и всё же не даёт себе смотреть в пол — слишком жалко, не хочется показывать слабость. Уильям поднимает его лицо за подбородок, будто требуется дополнительное унижение, чтобы Скэриэл не отводил взгляда.              — Веди себя прилично, — спокойно, но жёстко говорит он. — В моём доме тебе многое позволяется, но здесь, на людях, ты обязан быть покорным и не болтать лишнего. Никаких скандалов, никаких пререканий. И не отходи от Готье.              У Скэриэла внутри всё выворачивается наизнанку: в его доме ему многое позволяется? В том самом доме, где его чуть не убили с позволения этого чёртова высокомерного ублюдка? Ненависть подкатывает к горлу, и Скэриэл чудом сдерживается, чтобы не ответить что-нибудь грубое.              Уильям переводит взгляд на Готье:              — Не спускай с него глаз. Если он для тебя хоть что-то значит…              Готье хочет что-то возразить, но Уильям прерывает его жестом.              — Я знаю, о чём я говорю! Если он для тебя что-то значит, отвечай за него. Стоит отвернуться — и его просто утащат. Никто даже не спросит твоего позволения.              Скэриэл чувствует, как пальцы Уильяма всё ещё держат его за подбородок. Злость вскипает в душе сильнее страха, и впервые за долгое время он решает позволить себе наглость: когда Уильям возвращает взгляд к нему, он ухмыляется прямо ему в лицо и резко выворачивается из хватки. Знает — сейчас времени мало, вокруг люди, и Уильям не станет тратить время на его наказание. Не здесь, не сейчас, а к следующей их встрече, может, он и забудет про его дерзость.              Уильям смотрит холодно, но отходит. Готье же сжимает плечо Скэриэла, будто пытается удержать от новой дерзости.              До тошноты пугает перспектива оказаться в этом зале, полном чистокровных, и всё же Скэриэл рад вырваться из четырёх стен, увидеть хоть что-то новое после месяцев взаперти, даже если это новое — другая позолоченная клетка.              Они входят внутрь. Холл ослепляет светом, официанты, обезличенные масками, двигаются бесшумно, разносят бокалы на серебряных подносах. На каждом шагу чувствуется это тошнотворное вычурное богатство.              Скэриэл идёт, выпрямившись, будто проглотил стальной стержень. Он видит других полукровок среди прислуги и тех, других, для удовлетворения желания гостей: аккуратно одетых в наряды с открытой шеей и руками, смотрящих перед собой пустыми глазами. Некоторые из них чуть живее, смеются неестественно, и Скэриэл вспоминает дом, где было отвратительно, грязно и опасно, но глаза у полукровок были живые и дерзкие. Вспомнил Шерра и его ручного подручного, вспомнил даже поехавшего крышей от жестокости и безнаказанности мистера Эна — и тот показался ему в этом воспоминании куда приятнее, чем изящные белобрысые демоны.              — Не смотри так, — шепчет Готье.              — Как?              — Будто собираешься сбежать прямо сейчас.              — От тебя не убежишь, Готи, — усмехается Скэриэл.              Они проходят в большой зал. Скэриэл чувствует на себе взгляды — скользящие, оценивающие. Готье всё ещё сжимает его плечо, и хотя это вроде жест поддержки, Скэриэл чувствует себя больше трофеем, чем человеком.              Приятели Готье — язык назвать их друзьями у Скэриэла не поворачивается, слишком мало те общались — замечают его сразу. Нет уже того удивления, что было в первый раз.              Оливер первым подскакивает ближе, улыбается широко:              — А вот и наш маленький гений! Повезло нам, я всё думал, что прошлая встреча была прекрасным сном.              — Вы больше были похожи на кошмар, — отзывается Скэриэл едко. — А Готье и вовсе не смог сдержать свои клыки при себе.              Оливия смеётся мягко, но с тем самым прищуром, который Скэриэл успел определить как опасный.              — Всё так же остёр на язык. — Она склоняет голову. — Мне нравится. В нашем кругу слишком мало людей, которые могут говорить открыто.              — И слишком много тех, кто маскируется под милашек, — Скэриэл отвечает ей многозначительно.              Леон задерживает на нём взгляд. И в прошлый раз он наблюдал за ним дольше всех, теперь же это чувствуется ещё сильнее.              — Я слышал, ты хорошо держишься, — говорит он тихо. — Удивительно. Многие бы не выдержали.              — Я не многие, — Скэриэл смотрит ему в глаза с вызовом. — Привык удивлять, забыл?              Он видит их взгляды: они уже не смотрят на него как на чужака, теперь он будто вошёл в их круг — не как равный, а как любопытное исключение, и это бесит даже больше.              Они уходят к краю комнаты. Вокруг шумит приём: взрослые чистокровные обсуждают политику, сделки, бросают друг другу завуалированные угрозы. Скэриэл садится чуть позади Готье, стараясь выглядеть неприметно.              — Расскажи лучше, — Оливер садится рядом, — Готье правда держит тебя взаперти, как редкую пташку в клетке? Чем ты вообще занимаешься, пока он в лицее?              — Развлекаю всё почтенное семейство Хитклифов, — Скэриэл откидывается на спинку стула. — Отдыхать не приходится. Радует, что не у всех такой хороший аппетит, как у Готье!              Гости, стоящие неподалёку, на секунду оборачиваются. Готье сжимает его руку под столом крепко и шепчет:              — Тише.              Скэриэл усмехается.              Оливия склоняется к нему ближе, её волосы касаются его плеча.              — Если бы ты не был таким очаровательным, тебя было бы невозможно слушать, — её голос мягкий, но глаза холодны. — Так что продолжай. Но… осторожнее с тем, что говоришь на публике.              — Вы все говорите «осторожнее», — Скэриэл приподнимает бровь. — Как будто мне есть чем рисковать. Я уже в незавидном положении.              — Есть, — Леон говорит это резко. — Твоя жизнь.              Оливер отводит взгляд, нервно постукивая пальцами по столу. Готье прерывает паузу:              — Хватит, Скэриэл. Просто… будь спокоен. Тут все только и хотят собрать побольше сплетен, не стоит подкидывать им лишний повод.              Скэриэл смотрит на него, ощущая внутри и раздражение, и странное облегчение.              Они болтают ни о чём с полчаса, и вдруг Оливер, склонившись ближе к сестре, тихо шипит:              — Только сына Крысолова нам не хватало.              Скэриэл поднимает глаза и видит: к ним приближается высокий худощавый парень, и у него на миг перехватывает дыхание. Тот будто светится на фоне остальных: линии лица слишком мягкие, волосы длиннее, чем принято у чистокровных юношей, мягко падают на плечи. Если бы не строгий костюм и какое-то отстранённое выражение лица, делающее его похожим на маску, его легко можно было бы принять за девушку.              Он садится рядом, сохраняя расстояние — жест учтивости, но от этого он кажется ещё более… неживым.              — Добрый вечер, — голос у него тихий, музыкальный.              Оливия сразу отвечает улыбкой:              — Эллиот, приятно тебя видеть.              Леон кивает вежливо, Готье кивает тоже, но без эмоций. Оливер же кривится и откидывается на спинку стула, демонстративно глядя в сторону.              Скэриэл слышал об Эллиоте пару слов, но ожидал от сына Команданте совсем другого — большей жёсткости. Он смотрит на Эллиота пристально и пытается выцепить в нём лицемерие и скрытую ненависть в свою сторону, навязанную убеждениями его отца — уж про того в учебниках Готье было написано немало, даже была страничка с портретом, словно автор учебника в порыве любви — или страха — решил увековечить хищный взгляд Команданте, дать юным чистокровкам образец для подражания.              Эллиот переводит взгляд на Скэриэла, в этом взгляде нет голода. Там скорее любопытство и… что-то вроде жалости? Он оглядывается на секунду, ища кого-то глазами, после снова возвращает взгляд к Скэриэлу.              — Ты… хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он без лишних церемоний. — Ты очень бледный.              — С чего тебе знать, как я себя чувствую? — язвит Скэриэл в ответ. — Проголодался?              Эллиот наклоняется к ним с Готье, и его длинные волосы соскальзывают вперёд, скрывая от других его лицо.              — Просто подумал… если душно, можно выйти на воздух. — Он едва заметно кивает в сторону двери, ведущей в сад. — Там тише и свежее.              «И нет толпы голодных монстров…» — мысленно заканчивает Скэриэл.              Остальные переглядываются. Оливер фыркает:              — Да, конечно. Подышать свежим воздухом, пока твой отец кого-нибудь убивает в зале, так хорошо звучит!              — Оливер, — предупреждающе говорит Оливия, но тот лишь пожимает плечами.              Гул зала вмиг стихает: разговоры прерываются, смех становится тише, даже музыка будто уходит на второй план. Скэриэл чувствует — не видит ещё, но чувствует — как атмосфера меняется.              И только потом он замечает фигуру, входящую в зал. Франк Лафар собственной персоной, один в один с его портретом из книги.              Он идёт неторопливо, но в каждом его шаге уверенность. Он улыбается, но это не улыбка, а издёвка, почти оскал. В ней есть что-то безумное, и именно это заставляет Скэриэла невольно вжаться в свой стул.              — Команданте, — звучат в зале вежливые приветствия. Мужчины чуть склоняют головы, женщины приподнимают бокалы. Все смотрят, но никто не спешит подойти ближе.              Скэриэл сидит неподвижно, думая о том, что Крысолов убивает запросто таких, как он, а для всех это просто история, которую можно рассказать шёпотом за бокалом вина.              Лафар идёт по залу, как хозяин, хотя дом не принадлежит ему, и каждый взгляд, что он бросает, словно проверка на лояльность режиму: кто осмелится не улыбнуться ему?              Он проходит совсем близко, и Скэриэлу кажется, что его глаза задерживаются на нём дольше, чем нужно. Сердце бьётся так громко, что он уверен — это слышат все за столом.              — Спокойно, — шепчет Готье, и его рука вновь находит руку Скэриэла под столом.              Но спокойствия нет и быть не может. У Скэриэла в груди только липкий страх, от которого хочется зажмуриться, и вместе с этим злость на себя за то, что боится.              Команданте останавливается рядом с хозяевами дома, обмен вежливостями звучит лицемерно и холодно, а Скэриэл не может отделаться от мысли, что этот человек может убить его одним движением, и никто здесь даже не возмутится, разве что кроме пары детишек, которые успели узнать его лично.              А потом он оказывается рядом с ними. Кладёт руку Эллиоту на плечо и улыбается ему нежно, делаясь на секунду обманчиво-мягким.              — Скажи мне, Эллиот, он тебе нравится? Этот полукровка, — спрашивает он, даже не глядя на Скэриэла. — Ты так редко с ними говоришь… Я мог бы выкупить его контракт у Уильяма, если ты хочешь его себе.              Эллиот слегка краснеет и отводит взгляд, тихо отвечает:              — Нет, папа, это лишнее. Я просто подошёл поздороваться с… друзьями.              Команданте улыбается, поворачивается к Скэриэлу и манит его к себе, велит подойти. Его движения напоминают жест укротителя, когда тот зовёт к себе животное: плавно, легко и без всякого сомнения, что животное послушается.              — Мой друг Уильям никогда не был жаден, — произносит Команданте с ленивой насмешкой, — Элли, ты точно его не хочешь? Это вообще не проблема, только скажи.              Скэриэл чувствует желание выдавить ублюдку глаза, которыми тот смеет на него смотреть, как на вещь. Жизнь — его жизнь — вот так просто сужается до торговой единицы. Он инстинктивно цепляется за запястье Готье, стараясь удержать себя от опрометчивых слов.              Лафар щурится опасно, а после протягивает руку, хватает и тянет, вынуждая Скэриэла встать и шагнуть ближе к нему. Скэриэл поднимает на него взгляд. Холодные глаза Команданте изучают его, оценивают.              — У Хитклифов неплохой вкус, — говорит он. — Они умудряются даже из черни вылепить нечто симпатичное.              Другая его рука подцепляет прядь волос Скэриэла, уложенных аккуратно, старательно — хмурый Гедеон, который из-за экзаменов не смог отправиться на приём с семьёй, приложил руку к его причёске, отругав мягко Сильвию за то, что позволяет полукровке выглядеть недостаточно достойно рядом с его братом, заплёл ловко и осторожно волосы Скэриэла, повязал своей лентой, шепнув ему на ухо перед тем, как отойти, чтобы был осторожнее.              Скэриэл не выдерживает, говорит тихо, но каждое слово словно вымочено в яде:              — С такими наклонностями, господин Команданте, вам не стоит стоять рядом с чужими детьми, вас могут неправильно понять.              Он ждёт удара. Лафар медлит, затем вздёргивает руку Скэриэла выше и наклоняется так близко, что Скэриэл чувствует его дыхание на своём запястье.              — Строптивая кровь — самая вкусная, — говорит он. — Особенно когда забираешь последние её капли.              Скэриэл пытается вырваться, слышит на фоне голос Готье: «Отпустите его!», но уже чувствует клыки на своей коже, когда рядом раздаётся грохот.              Официант — высокий и тощий, в белой униформе и маске, скрывающей лицо, — спотыкается, налетает на Лафара, обливая его вином. Алые брызги стекают по костюму Команданте, как кровь.              — Простите, сэр, я… — официант заикается, пытается отступить, но Лафар поворачивается к нему медленно.              Улыбка его превращается в нечеловеческий оскал, глаза вспыхивают холодным бешенством.              Он хватает официанта за ворот и рывком валит на пол. Его неуместно тяжёлые для такого приёма ботинки с глухим звуком врезаются в грудь несчастного, и тот кричит от боли.              Раз. Два. Три.              — Чернь! — рычит он, и каждый удар сопровождается хрустом и стонами. — Кто позволил в этот дом пустить это криворукое существо?!              Мальчишка кашляет, пытается выдохнуть хоть что-то вроде извинения. Лафар не слушает. Он раз за разом бьёт его ногами, с наслаждением, будто этот проступок даровал ему шанс лишний раз развлечься.              Оливия прячет лицо в плече брата, и тот прижимает её к себе, гладит успокаивающе по плечу. Леон каменеет, губы его сжимаются в тонкую линию.              Хозяева дома стоят неподалёку. Их лица сдержанные, но по напряжению чувствуется — они сами боятся этого человека.              — В нормальном доме, — Лафар оборачивается к ним, когда наконец отходит в сторону, оставив официанта корчиться на полу, — должны служить полукровки. Только полукровки. Тогда хотя бы, если один из них испортит вечер, его можно будет выпить до дна.              Он усмехается, поправляя манжеты рубашки.              — А вы, видно, решили сэкономить? Если у вас трудности с финансами, можно распорядиться ими иначе, а не приглашать всех смотреть на такой позор. Хантер, обсудим это наедине?              Готье не выдерживает — хватает Скэриэла за руку и тянет прочь. Скэриэл ещё чувствует жар от дыхания Лафара, и только теперь понимает — секунду назад он был в шаге от реальной смерти.              Они почти бегут все вместе, впятером.              Готье не отпускает Скэриэла, сжимает его запястье так крепко, будто боится, что тот растворится в толпе или чья-то чужая рука снова его удержит. Скэриэл не сопротивляется: ноги сами несут его за Готье, дыхание сбивается, а в висках всё ещё гудит голос Лафара — этот лениво-насмешливый тон, от которого внутри всё сжимается в ледяной комок.              Они оказываются в стороне от парадного зала, поднимаются по лестнице, где нет ни музыки, ни гомона гостей.              Дверь закрывается за ними, оставляя их в мнимой безопасности. Это комната Оливера — просторная, но по-подростковому захламлённая: книги, какие-то черновики на всех поверхностях, множество самой разной одежды, видимо, он долго не мог решить, что надеть на приём. Лампа на столе горит мягким светом, создавая странное ощущение безопасности, но каждый всё равно напряжён.              Оливия садится на край кровати, Леон стоит у окна, внешне спокойный, но видно, как он и сам еле сдерживается. Оливер ходит по комнате из угла в угол, то садится, то вскакивает.              — Вот же ублюдок, — срывается он. — Он мог… он действительно мог, прямо там!..              Он машет рукой в сторону двери, будто там до сих пор стоит Лафар.              — И никто не шелохнулся!              — Никто и не шелохнётся, — холодно произносит Леон, не оборачиваясь. — Это Команданте. Ему позволено всё.              Скэриэл стоит, прижавшись к Готье, не желая больше отходить от него ни на секунду. Ни в этом доме.              — С тем парнем обошлись ещё мягко, — вдруг бросает Леон. — Он жив.              — «Мягко»? — Оливер, только присевший на стул, вскакивает. — Ты серьёзно?! Ты видел, что он делал с тем мальчишкой?! Он же ни в чём не был виноват, подумаешь, облил его… Разве это стоит человеческой жизни?              — Я видел, — Леон наконец отходит от окна, оборачивается, глаза его ледяные. — Но это лишь расплата. Ты должен помнить, что моя семья погибла в перевороте. Думаешь, они заслуживали смерти? Полукровки, низшие — они виноваты в этом. Так что да, это было мягко, пострадала лишь чья-то гордость и несколько рёбер.              — Леон, не говори так, — Оливия смотрит на него разочарованно. — Нам всем очень жаль, что твои мама и папа погибли, но этот несчастный низший или Скэриэл в годы едва ли родились или были совсем маленькими детьми, в чём их вина?              Тишина становится вязкой. Готье напрягается рядом, но молчит. Оливия прикусывает губу, будто хочет что-то ещё сказать, но сдерживается.              — Вина? — Скэриэл слышит свой голос словно со стороны, удивлённо-резкий. Он не собирался говорить, но слова сами рвутся наружу. — Поговорим о вине? Я вижу, как вы пьёте тех, кто слабее, ради забавы. Так есть сейчас, так было и до восстания. Это и было причиной! Кто виноват больше?              Леон подходит ближе. Он хватает Скэриэла за руку, дёргает к себе. Пальцы его сильные, сжимают до боли едва ли не сильнее, чем это делал несколько минут назад Лафар.              — Не смей, — говорит он тихо, но так, что мороз идёт по коже.              Скэриэл трепыхается, пытается вырваться, но хватка у Леона железная. Гребаные чистокровки решили, что каждый из них вправе хватать его вот так, словно игрушку или слепого котёнка.              — Отпусти! — Скэриэл шипит злобно, а после делает лучшее, что испытывал в своей жизни, — отвешивает чистокровке пощёчину свободной рукой.              Готье делает шаг вперёд, но Леон будто не замечает, его лицо, окрасившееся вмиг с одной стороны алым от прилившей к месту удара крови, меняется. Он резко отшатывается, отпускает Скэриэла и прижимает пальцы к виску. Дыхание его сбивается, плечи дрожат.              — Чёрт… — он опускается на стул, наклоняется, хватает ртом воздух. — Опять…              Оливия подскакивает к нему, кладёт ладонь ему на плечо:              — Леон, дыши. Всё в порядке.              — Я… извини, — он поднимает глаза на Скэриэла, в них боль и вина. — У меня бывают вспышки. Я… я работаю с этим на терапии, но иногда у меня срывает крышу. Мне жаль…              Он морщится.              — Я больше не пью кровь у людей. И я не должен был тебя трогать. Прости.              Скэриэл стоит, держась за руку, которую всё ещё ноет от хватки Леона. «Всё в порядке», — хочет он ответить автоматически, и говорит это, но внутри ненависть растёт, зреет тихо.              Леон поднимается, говорит тихо:              — Я пойду к дяде. Попрошу отпустить меня домой.              Он выходит, дверь закрывается за ним, и в комнате остаётся тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Скэриэла.              Оливер смотрит на захлопнувшуюся за Леоном дверь долго, а после, будто решившись вдруг, поворачивается к Скэриэлу.              — Слушай, — голос у него нарочито беззаботный, но говорит он слишком быстро. — Тут в саду у нас… лабиринт есть. Хочешь посмотреть? Почти как в греческих легендах.              — Нет, — говорит Скэриэл сразу резко, передёргиваясь от перспективы покинуть эту комнату, ставшую, несмотря на произошедшее, островком безопасности. — В саду холодно.              Оливер делает вид, что не замечает тона. Он чуть краснеет, улыбается смущённо:              — Ну что ты, я дам тебе шарф. Ты сидишь у Готье в четырёх стенах, будто пленник. А там… воздух. Ты разве не хочешь подышать немного, прогуляться? Отдохнуть от этого зануды, в конце концов!              — Оливер, — тихо говорит Оливия.              — Да ладно вам! — он взмахивает рукой, будто отгоняя их сомнения. — Разве круто покрываться плесенью в комнате? Или… Скэриэл, ты боишься, что Готье будет против?              Он переводит взгляд на Готье. Тот стоит, нахмурив брови, напряжённо молчит. Скэриэла злит, что его собственное мнение ничего здесь не решает.              — Готье, — Оливер звучит теперь мягче, — останешься с Оливией, хоть поговорите нормально без меня. А я покажу твоему… другу сад.              Внутри у Скэриэла всё переворачивается. Он смотрит на Готье умоляюще.              — Скэр… — Готье оборачивается к нему. В его голосе слышится сомнение, даже тревога.              — Правда, я не хочу. — Он слишком поспешно отказывается и добавляет шутливым тоном: — Я, может, тоже хочу поболтать с Оливией, что за дискриминация!              — Просто сад, — повторяет Оливер. Он смотрит на Готье с каким-то упрямым блеском в глазах. — Небольшая прогулка, чтобы отвлечься.              Готье колеблется: его взгляд мечется между ним и Оливером, и эта нерешительность хуже всего.              — Ну? — Оливер делает шаг ближе. — Ты же не будешь таким жадным?              — Готье, — вдруг подаёт голос Оливия, — отпусти Скэриэла прогуляться. Мама так долго обустраивала сад, там сейчас очень красиво, сделали подсветку.              И Готье кивает.              — Недолго, — говорит он. — Отец говорил, что мы должны будем вернуться домой сегодня.              «Предатель», — думает Скэриэл. У него в груди холодно и пусто.              Вслух он ничего не говорит, только резко встаёт, чувствуя, как ноги едва держат его. В глазах Готье мелькает снова колебание, но он больше не пытается его удержать.              Оливер довольно улыбается:              — Отлично! Скэриэл, пошли.              И Скэриэл думает: «Он меня отдал».              Он выходит из комнаты вместе с Оливером, но чувствует себя так, будто его тянут на верёвке. Готье остаётся позади вместе с Оливией, и это делает ситуацию ещё хуже.              — Подожди секунду, — вдруг останавливается Оливер. — Я возьму шарф, ты же сам говорил, что там холодно.              Он улыбается слишком широко, слишком спокойно, и Скэриэл едва не бросает: «Да подавись ты своим шарфом!», но вместо этого молчит, кивает, будто ему всё равно.              Оливер исчезает в комнате, дверь мягко захлопывается. Скэриэл остаётся один в коридоре.              В этой тишине он слышит приглушённые голоса, не сразу понимает, откуда, потом улавливает: из-за двери.              — …спасибо, что сдержал слово и отпустил его со мной, — это голос Оливера, тихий, но восторженный.              И ответ, приглушённым, но до боли знакомым голосом:              — Ты обещал, что вернёшь его в полном порядке. Сдержи слово.              Скэриэл замирает. Сердце бьётся так громко, что кажется, голоса внутри заглушаются. Он не верит поначалу, думает — послышалось. Оливер выходит уже через секунду, и в руках у него шарф.              — Вот, держи. — Он заботливо накидывает его Скэриэлу на шею, поправляет. — Так ты точно не замёрзнешь.              Скэриэл смотрит на него, не двигаясь. В голове пусто. Только одна мысль: Готье его продал, отдал своему дружку за сомнительную перспективу поболтать с девчонкой, которая нравилась ему когда-то.              Он даже не сопротивляется, когда Оливер берёт его под локоть и ведёт к двери в сад. Ноги идут сами, а внутри всё рушится.              Воздух за дверью резко холоднее, чем в доме, влажный, с запахом земли и зелени. Скэриэл вздрагивает — не от холода, а от того, как внезапно меняется обстановка: вместо освещённых залов и гомона гостей — тишина и сырость, шорох ветвей.              Аккуратно подстриженные кусты нависают стенами. Дорожки уходят в разные стороны, будто специально, чтобы потеряться. Фонари вдоль тропинок горят мягким жёлтым светом.              — Видишь? — Оливер говорит бодро и радостно. — Лабиринт. Настоящий. Тут даже взрослые иногда теряются. Круто, да?              Он шагает вперёд уверенно и не замечает, что Скэриэл держится чуть позади, будто пытаясь оттянуть то, что грядёт.              — Круто, — повторяет Скэриэл сухо и думает: «Идеальное место, где можно кричать, и никто не услышит».              Они идут дальше. Кусты становятся выше, дорожки уже. Шорох шагов Оливера слишком громкий, слова его — слишком быстрые. Он болтает без умолку: о том, что в детстве они с Оливией тут играли в прятки, что один раз чуть не потерялись, что сад считается гордостью их матери.              Скэриэл почти не слушает. Он считает шаги. Оценивает расстояние между поворотами. Прикидывает: если бежать — куда? Кусты слишком плотные, через них не прорвёшься. Назад? Он запросто может упереться в тупик и оказаться заблокированным.              Жажда крови… Скэриэл до сих пор помнит, чем закончилась попытка побега от Готье. Оливер выглядит более хрупким, но кто знает, насколько сыта и сильна эта тварь, притворяющаяся милым парнишкой.              — Ты молчишь, — Оливер оборачивается, идя спиной вперёд. У него на лице смущённая улыбка. — Тебе не нравится?              — Нравится. — Скэриэл кривит губы в усмешке. — Просто думаю, как быстро отсюда вытащат труп, если кто-то потеряется.              — Ты странный. — Оливер смеётся, но в смехе слышится что-то нервное. — Думаю, заметить будет сложно, сейчас сюда нечасто кто-то заглядывает.              И чем глубже они заходят, тем сильнее Скэриэл чувствует: это не прогулка, это подготовка.              Он не дурак. Он понял всё сразу.              Тропинка внезапно расширяется и выводит их к свободному пространству, сокрытому среди стен из живой изгороди. В центре — старая каменная беседка. Лампы вдоль перил горят слабее, чем в саду, и от этого пространство кажется почти уютным.              Скэриэл замирает, понимая: именно здесь и должно случиться то, ради чего Оливер его увёл от остальных. Место укромное, чужих глаз нет, крик не услышат.              Оливер оборачивается к нему. Не такой шумный, как в доме. Голос его тише, движения осторожнее. Он словно боится его спугнуть.              — Садись, — кивает он на сиденье внутри беседки и пытается пошутить: — Я не кусаюсь.              Скэриэл усмехается, но садится. Взгляд его цепляется за каждую деталь: где выход, можно ли перепрыгнуть через перила.              Оливер садится рядом. Сначала просто смотрит, потом протягивает руки и берёт Скэриэла за руки, и тот чувствует, какие у Оливера горячие пальцы и как они дрожат.              — Знаешь, — говорит он, — ты мне очень нравишься. С первого дня, как я тебя увидел, я хотел узнать тебя ближе, но Готье всё время тебя прятал.              Голос у него искренний, нежный, и от этого Скэриэлу становится только хуже. Всё так неловко и неправильно, что даже страшнее, чем если бы он сразу полез к его шее с обнажёнными клыками.              — Ближе? — Скэриэл поднимает бровь. — Поразительное желание сблизиться с едой.              — Да я и не… — Оливер краснеет, заминается, но не отпускает его рук. Наоборот, придвигается, и теперь сидит совсем близко. — Я просто… ты особенный. Я никогда не видел полукровку, который так…              Он подбирает слова, задерживает дыхание и держит его крепко, не отпускает. Скэриэл ощущает давление на косточки запястий — это не больно, но унизительно.              — Так держится, — Оливер вдруг резко прижимает его к себе, будто боится, что если отпустит, Скэриэл исчезнет.              Скэриэл застывает. Сердце его бьётся быстро, но не от смущения, от холода под рёбрами: вот оно, началось.              Он чувствует дыхание Оливера у виска. Запах его одеколона слишком сладкий, приторный, и к нему примешивается что-то ещё — голод и нетерпение.              Скэриэл дышит медленно. Хуже всего то, что это не прямое насилие, а приторная форма ласки, как будто если обернуть цепь в бархат, она перестанет быть цепью.              — Ты даже не представляешь… — Оливер сглатывает, его голос становится ниже. — С того самого дня я не мог тебя выбросить из головы. Всё время думаю: как ты сидел рядом, как ты отвечал мне. Ты другой, не такой, как остальные.              Он говорит быстро, шаблонными фразами, будто боится, что его перебьют. В полумраке беседки в его глазах Скэриэл видит странный огонь — смесь восхищения и жажды обладать.              Скэриэл слушает молча и чувствует, как внутри него сталкиваются противоречия. Хочется рвануться, бросить Оливера лицом в землю, чтоб понял: полукровка — не игрушка, не украшение и не средство для утоления его скуки. С другой стороны, его сковывают холодное равнодушие и усталость. Какая, к чёрту, разница? Всё равно всё сводится к крови: укусит его этот чистокровка или другой — итог один.              Он вспоминает, как недавно держался за Готье, пока тот пил его, и как в груди разливалась пустота, а вместе с ней странное тепло. Готье хоть и кусал, но там было что-то ещё: связь, зависимость, привязанность, какая-то их личная болезнь на двоих, а здесь — просто голод и тщеславие.              Но Готье предал его, и если Оливер всё же укусит… Готье взбесится, когда почувствует на нём запах Оливера и увидит следы от его укуса, и это будет даже приятно. Пусть горит от ревности, пусть корчится, что сам же его отдал. Скэриэлу отчаянно хочется, чтобы Готье пожалел о своём опрометчивом выборе.              Мысль настолько ядовито-сладкая, что Скэриэл едва не улыбается. Он склоняет голову ближе к Оливеру.              — Тебе повезло, — шепчет он. — Обычно я не даю людям такой шанс.              Зрачки Оливера расширяются, дыхание сбивается, и Скэриэл чувствует, как дрожь пробегает по его телу.              У Скэриэла возникает ощущение власти: хрупкой, но реальной. Он видит, как Оливер колеблется, как боится упустить момент.              — Ты мне правда нравишься, — выдыхает он снова. — Я хочу тебе помочь.              Помочь? Скэриэл усмехается мысленно. Он знает: за этими словами — желание и голод, а не что-то большее, и всё же есть в Оливере эта наивность, смущённая горячка, от которой его труднее ненавидеть. Труднее, но не невозможно.              Он резко вырывается. Оливер от неожиданности не удерживает его, и Скэриэл поднимается на ноги. Он делает шаг в сторону, потом ещё один. Сердце колотится быстро, но он надеется, что лицо у него спокойное, даже отчасти наглое, чтобы впечатление было полным.              — Знаешь, — говорит он насмешливо, — Готье всегда считал, что мне не хватает манер. Может, он и прав.              И медленно тянется к шарфу на шее — тому самому, что Оливер заботливо дал ему. Пальцы нащупывают ткань, мягкую и тёплую, и Скэриэл чувствует, как в этом жесте есть что-то символическое.              Он медленно стягивает шарф, и вот, его шея обнажена — хрупкая, с бледными следами прежних укусов.              Он бросает шарф на скамью, поднимает взгляд на Оливера и улыбается. Улыбка эта притягательная и дерзкая.              — Хочешь? — спрашивает он тихо. — Вот он я. Бери.              Оливер застывает, смотрит на него широко распахнутыми глазами, дыхание у него частое, неровное. Он будто не верит, что это происходит. Скэриэл чувствует: игра вышла на новый уровень, и теперь уже он не добыча — он охотник, только охота эта не за кровью, а за властью.              Пусть попробует, пусть Готье потом узнает. Пусть ревнует и поймёт, что Скэриэл может принадлежать не только ему.              Скэриэл делает шаг ближе, склоняя голову в сторону, подставляя шею.              — Не тяни, Оливер, — голос его ласковый, но в нём слышится сталь. — Я не люблю, когда ходят вокруг да около.              И замирает, ожидая боли, но эта боль не пугает его, потому что сладкая иллюзия выбора, сделанного самостоятельно, греет его сильнее.