жажда крови

      Комната Гедеона кажется Скэриэлу чужой с того самого дня, как он очнулся в ней впервые.              Он видел её мельком раньше, когда проходил мимо. Тогда ему показалось, что здесь пусто: ни одного лишнего предмета, ни одной мелочи, которая могла бы показать, что здесь кто-то живёт. И тем не менее — эта комната словно наполнена Гедеоном.              Запах дорогого, но лёгкого парфюма, на столе — стопки аккуратно сложенных тетрадей, к которым Скэриэл не смеет прикасаться. Гедеон забирает их вечерами и уносит куда-то, вероятно, в библиотеку или гостиную, чтобы заниматься там, ведь в присутствии Скэриэла он предпочитает почти не проводить времени.              Иногда запах разбавляется лёгким ароматом кофе, но только по утрам: значит, Гедеон успевает выпить чашку, прежде чем принести ему завтрак до того, как уйти в Академию. Вечерами он заходит ненадолго — с ужином и книгой или двумя. На этом всё.              Еда всегда простая: суп, хлеб, немного мяса. Ни деликатесов, ни сладостей, которыми угощают в доме гостей. Рацион в целом рассчитан на то, чтобы человек не умер с голода и набрал силы.              Скэриэл ест молча, сдерживая желание швырнуть тарелку в стену, и когда Гедеон приносит спустя неделю тарелку нарезанных фруктов, Скэриэл смотрит на неё, как на награду.              — Не подумал, — в голосе Гедеона слышна вина. — Сам не люблю сладкое, потому и забыл. Ешь.              Скэриэл долго смакует апельсины — в Запретных землях их добыть было непросто, и, живя у Хитклифов, он очень полюбил их, каждый раз позволяя Готье задобрить ими себя после укусов.              Книги Гедеон приносит самые разные — учебники, трактаты, исторические хроники. Он кладёт их молча на стол, не спрашивает, интересно ли, не объясняет написанное в них. Просто оставляет, а после — никогда не спрашивает, прочитал ли Скэриэл что-то.              Разговоры сведены к минимуму.              — Когда я смогу выйти? — спрашивает Скэриэл на третий день.              — Когда наберёшь вес, а Готье подумает над своим поведением, — отвечает Гедеон, даже не оборачиваясь. — И перестанешь задавать глупые вопросы.              — Почему именно твоя комната? Ты странный. Мог бы выделить мне гостевую спальню и не терпеть меня постоянно рядом. Или отпустить… — Скэриэл улыбается заговорщицки. Последнее кажется ему самым простым решением и самым соблазнительным.              — Это не твоё дело, — лицо Гедеона непроницаемо холодно. — Перестань нести чушь, или я передумаю и скажу отцу, что ты в полном порядке. Хочешь выйти на вечерний приём и накормить парочку его друзей?              Он не кричит, не угрожает, но между ними стена. Скэриэл чувствует её в каждом сухом ответе, в каждом взгляде. От последних слов у него вообще внутри всё сжимается, а глаза печёт от подкативших злых слёз.              Он не верит, что Гедеон поступит с ним так, но, с другой стороны, он не знает его настолько близко, чтобы доверять. Недаром же Готье боялся старшего брата?              Ночами Гедеон исчезает. Кровать, на которой он должен бы спать, остаётся Скэриэлу. Иногда Скэриэл сидит и ждёт до полуночи, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, надеясь услышать шаги.              Гедеон уходит куда-то, и Скэриэл не знает куда. Мысль о том, что в эти часы он может быть где угодно и заниматься чем угодно, вызывает странное чувство: смесь любопытства и опасения.              Со временем он начинает проверять границы.              Сначала осторожно: подходит к двери, дёргает ручку — та даже не двигается. Он пробует ещё раз, потом ещё.              В какой-то момент его накрывает злость. Он дёргает сильнее. Сердце колотится, пальцы белеют от напряжения. Но дверь не поддаётся. Он бьёт кулаком по дереву — один раз, другой. Звук гулкий, тяжёлый, и никакого ответа, только тишина.              Он опускается обратно на кровать, тяжело дыша. В груди кипит унижение — его держат, как пленника, заперли в сейфе, словно вещь.              Даже книги, которые раньше отвлекали, теперь не помогают. Он открывает одну — слова расплываются, мысли убегают в сторону. Он берёт ложку — и еда на вкус как вата. Он смотрит на одежду, принесённую Гедеоном, аккуратно сложенную стопкой на комоде, и даже в ней видит напоминание: всё, что у него есть, ему не принадлежит, лишь дано их милостью.              И всё же он не сдаётся. Пробует говорить, достать Гедеона вопросами.              — Я уже восстановился, — бросает он как бы между делом ещё через пару дней. — Зачем ты держишь меня здесь?              — Так хочешь снова валяться без сознания? — следует ответ.              Скэриэл злится, больше всего из-за того, что Гедеон всегда спокоен. Он холодный и собранный, а сам Скэриэл чувствует себя, словно он в ловушке у паука.              Впервые он слышит голос за дверью следующим же за этим разговором вечером, когда уже смирился с тем, что опять останется один. За окном сгущаются сумерки, Скэриэл лежит на боку спиной к двери и дремлет, когда вдруг в тишине раздаётся осторожный стук, будто кто-то боится спугнуть его.              Он садится в постели и прислушивается. Сердце бьется быстрее.              — Скэриэл? — голос звучит приглушённо, но он узнаёт его сразу. Готье.              Скэриэл идёт ближе к двери, осторожно, боясь, что шаги выдадут его.              — Ты жив? — звучит из-за двери тихо и как-то слишком робко для чистокровки.              Горло у Скэриэла сохнет вмиг, ему вдруг становится трудно выдавить хоть слово, но он шепчет:              — Да.              Раздаётся облегчённый выдох по ту сторону двери:              — Рад тебя слышать. Я вернусь завтра.              Шаги удаляются. И снова в комнате царит тишина, но теперь она иная, не такая мёртвая, как раньше. В этой тишине теперь живёт ожидание.              На следующий день Готье приходит снова — и снова спрашивает, жив ли он. И снова уходит быстро, сказав лишь пару слов. И тогда Скэриэл понимает: он ждал этого момента весь день, ждал шороха шагов, тихого стука.              С каждым днём эти визиты становятся всё длиннее.              Сначала — минуты. Потом — полчаса. Потом Готье начинает сидеть у двери часами, пока Гедеон в Академии или уходит встречаться с друзьями. Иногда он рискует и приходит, когда Гедеон проводит время в кабинете мистера Хитклифа, но в такие дни он нервничает особенно, словно делает что-то запретное.              Скэриэл каждый раз слышит, как тот устраивается на полу, прислоняясь спиной или боком к двери. Иногда он просто молчит, но даже это молчание лучше любого разговора.              Постепенно они начинают обмениваться короткими фразами, и у Скэриэла внутри теплеет от неловких вопросов Готье. Иногда тот спрашивает:              — Ты ел?              — Да.              — Расскажи, что ты ел сегодня.              Или:              — Книги читаешь?              — Ещё бы… Тут только этим и получается себя развлекать.              — Я принесу тебе тоже парочку. Мы в лицее прочитали такую интересную пьесу…              Иногда это было:              — Скучно тебе?              — Очень.              — Мне без тебя тоже. Не могу дождаться, как ты поправишься…              И после — тишина, в которой они оба сидят по разные стороны двери, но будто совсем рядом.              Есть вечера, когда Готье садится у двери и начинает рассказывать что-то своё: про лицей, про занятия материей, про то, как надоели одноклассники. Говорит он негромко, словно боится, что кто-то услышит. Скэриэл слушает, затаив дыхание, не перебивает. Ему хватает самого факта: кто-то говорит с ним, он слышит чей-то голос, ведь, сидя взаперти, он словно сходит с ума.              Внутри растёт странное чувство — смесь облегчения и зависимости. Он начинает ждать этих визитов так, как ждут глотка воды после долгой жажды. День делится на «до» и «после» стука в дверь.              В этом есть что-то болезненное. Он понимает: это ненормально, это зависимость, но когда голос Готье звучит за дверью — всё остальное перестаёт иметь значение.              В один из вечеров они почти не разговаривают, просто сидят по разные стороны двери, изредка перебрасываясь фразами, чтобы дать понять, что они ещё здесь.              Шаги Гедеона Скэриэл слышит не сразу. Они нарушают тишину резко, заставляют напрячься — Гедеон слишком рано вернулся из Академии в этот день.              — Что ты здесь делаешь? — голос Гедеона за дверью резкий и раздражённый.              Скэриэл прижимается к двери, сердце бьётся слишком быстро.              — Я просто… — голос Готье звучит тихо, сбивчиво. — Я хотел убедиться, что он в порядке.              Пауза длится мучительно. Скэриэл почти видит, как Гедеон стоит над братом: руки скрещены на груди, взгляд тяжелее мраморной плиты.              — Я сказал тебе держаться подальше от моей двери, — наконец говорит он.              — Но он же один…              — Иди к себе, Готье.              Глухой звук — возможно, Гедеон схватил Готье за руку или за плечо, чтобы поднять его с пола. Скэриэл вжимается в дверь: ему хочется крикнуть, чтобы Гедеон не трогал Готье, но слова встают в горле комом. Должен ли он защищать Готье от Гедеона, который хоть и своими странными методами, но защищает его?              — Гедеон… — Готье пробует возразить.              — Ещё раз увижу тебя здесь — скажу отцу, что твой полукровка уже здоров. Может, прямо сейчас пойти. Ну что?              Шаги удаляются. Скэриэл слышит, как Готье идёт по коридору быстрее, чем обычно, словно угроза гонит его прочь.              Гедеон больше ничего не говорит, но Скэриэл чувствует его присутствие по ту сторону двери — тяжёлое и холодное.              Он сидит в тишине, сжавшись, и думает о том, что из-за него ссорятся чистокровки. Это смешит его, но смех превращается в истерику: Скэриэл прячет лицо в ладони и долго, мучительно плачет, пытаясь избавиться от странного чувства накатившего холода и безысходности.              Весь следующий день он не поднимается с постели.              Гедеон перед уходом смотрит на него слегка обеспокоенно, даже возвращается, трогает его лоб, но, не найдя жара, уходит. Скэриэл не болен. Ему просто чертовски одиноко: он скучает по Эдварду, скучает по Джерому, скучает по облезлой кошке во дворе старого Эдвардова дома, которая шипела постоянно, но всё равно шла на руки за сосиску. Этой кошкой теперь был он сам.              Вечером, когда знакомый стук снова звучит, Скэриэл бросается к двери, чувствуя себя снова живым.              И сперва всё кажется привычным: Готье сидит у двери, говорит что-то обыденное, но потом в его поведении что-то меняется.              Сначала это мелочи. Вместо короткого «ты здесь?» он шепчет: «Я так соскучился». Вместо спокойного дыхания — частые вздохи, словно он не может найти себе места. Скэриэл слышит, как он ходит туда-сюда по коридору, потом снова садится у двери.              Ночью Скэриэла будит странный звук. Он садится на кровати и прислушивается.              — Впусти меня… — голос за дверью дрожит. — Впусти… Я скучаю.              Скэриэл замирает. В груди поднимается что-то горячее, мучительное: и страх, и желание одновременно.              Звук повторяется, и Скэриэл понимает с ужасом: это ногти скребут по дереву, будто пытаясь найти лазейку, чтобы проникнуть в комнату. Скэриэл вжимается в стену.              — Ты мне нужен… Слышишь? — шёпот за дверью становится настойчивее. — Я не могу без тебя. Скэр, пожалуйста.              Скэриэл слышит, к ещё большему ужасу: Готье за дверью всхлипывает. Не рыдает, не бьётся в истерике, но голос его дрожит и срывается.              Скэриэл зажимает ладонью рот, чтобы не ответить. Он чувствует, как его собственное тело откликается: дрожь в руках, жар в груди. Ему хочется броситься к двери, открыть, впустить Готье, и в то же время страх парализовал его.              Готье продолжает:              — Открой… Я не причиню тебе боль. Я просто хочу быть рядом…              И чем больше он шепчет, тем сильнее Скэриэл понимает: страх и желание перемешались в нём самом так сильно, что если бы дверь вдруг открылась — он бы не смог остановиться. Он бы бросился к нему сам.              И эта мысль пугает сильнее всего.              На следующий день Готье не приходит утром, не стучится к нему после лицея, и Скэриэл думает, что, может быть, случилось что-то плохое: может, Готье сошёл с ума от голода и напал на кого-то или обессилел и не смог даже встать… Он ругает себя: чистокровкам не нужна их кровь, чтобы жить, но переживания всё равно берут верх, а разум рисует страшные картины.              Но ближе к вечеру за дверью снова слышны шаги. Скэриэл с облегчением садится ближе к двери, сердце бьётся в нетерпении.              — Скэр? — голос звучит тише, чем обычно.              — Я здесь, — отвечает он, стараясь, чтобы голос не дрожал.              От следующих слов у него внутри всё обрывается:              — Почему ты не открываешь мне?              Скэриэл молчит в непонимании, потом отзывается резко:              — Я не могу открыть. Дверь заперта.              — Если бы ты хотел — открыл бы, — упрямо говорит Готье. В его голосе слышатся усталость и раздражение. — Я же знаю, ты находчивый. Ты просто не хочешь.              Эти слова бьют по нему сильнее, чем любое физическое нападение. Он чувствует, как вскипает злость. Неужели Готье думает, что он заперт здесь по своей воле?              — Гедеон запер меня снаружи! — шипит он.              — Ты мог бы выбраться через окно.              — Я тебе что, альпинист? У его окна даже дерева нет, чтобы зацепиться, — возмущённо возражает Скэриэл. — Чего сам ключ у него не украл? Боялся, Готи? Так и знал, что ты трус.              В ответ ему достаётся только тишина и звук удаляющихся шагов. Готье бросил его. Он ушёл и оставил его в одиночестве просто потому, что ему не понравился ответ… Подумать только!              Скэриэл остаётся сидеть на коленях у двери, трясясь от бессилия.              В тот же вечер он не выдерживает. Когда Гедеон входит с подносом — как всегда спокойный, будто ничего особенного не происходит, — Скэриэл цепляется за его руку. Гедеон смотрит на него холодно.              — Отпусти меня, — требует Скэриэл, стараясь звучать уверенно.              — Ты ещё не готов.              — Я восстановился! — Скэриэл повышает голос. — И ты не можешь меня держать взаперти.              — Это не обсуждается.              — Это пытка, — голос его срывается. — Человек не может без общества, слышал о таком? Или то, что я полукровка, делает меня не человеком в твоих глазах, а, мистер чистокровный?              Он злится, смотрит Гедеону в глаза. Гедеон выдёргивает руку из его хватки, ставит поднос на стол с резким стуком.              — Замолчи.              Но Скэриэл не может — внутри у него всё кипит.              — Ты думаешь, если держать нас порознь, всё исчезнет? Он отучится пить кровь и станет как ты?              Гедеон молчит, смотрит на него долго.              — Ты ошибаешься, — говорит он наконец. — И ты ещё слишком мал, чтобы понять, насколько.              И уходит, снова повернув в замке ключ.              Скэриэл падает на кровать, сжимает подушку, чтобы не закричать. Впервые у него внутри горит чувство, что он ненавидит Гедеона. Не за холодность, не за запертые двери, а за то, что тот ведёт себя так, будто имеет право решать за него.              С каждым днём голос за дверью становится отчаяннее:              — Скэриэл… Я не могу… Я думаю о тебе всё время…              Скэриэл сидит у двери, гладит поверхность кончиками пальцев.              — Я тоже, — шепчет он, едва осознавая, что отвечает.              Готье скребётся в дверь, словно может процарапать её ногтями. Скэриэл невольно делает то же самое со своей стороны — он не знает, зачем, но пальцы тянутся сами. Кожа на кончиках пальцев саднит, а обломанные ногти ноют. Он догадывается, отодвигает ковёр от двери и просовывает пальцы в щель под ней, Готье делает то же самое, и они синхронно вздыхают, успокоенные этим крошечным касанием.              — Если бы не эта дверь, — говорит Готье зло, — я бы не отпустил тебя.              «И я бы не сопротивлялся», — признаётся Скэриэл себе, но не говорит этого вслух.              С каждым днём это всё больше походит на безумие.              — Я с ума схожу, — голос Готье хриплый, сорванный. — Я больше не могу, Скэр.              Скэриэл говорит в ответ:              — Я тоже.              Всё затихает, и в этот момент дверь резко распахивается.              Скэриэл отшатывается, падает на пол. В проёме стоит Гедеон. Его глаза холодные, лицо напряжено. Взгляд окидывает обоих — брата в коридоре и Скэриэла внутри — и в этом взгляде столько презрения, что Скэриэлу хочется спрятаться от него.              — Так вот чем вы заняты, когда меня нет дома, — говорит он с таким отвращением, что у Скэриэла внутри всё сжимается от накатившего стыда. — Отвратительно.              Он делает шаг вперёд, хватает Скэриэла за локоть и рывком поднимает с пола. Пальцы больно впиваются в кожу, Скэриэл коротко вскрикивает, но не сопротивляется — сил нет теперь уже от эмоционального истощения.              Гедеон толкает его вперёд. Скэриэл едва удерживается на ногах и падает прямо в руки Готье. Тот ловит его мгновенно, прижимает к себе крепко.              — Раз вы этого хотите, — бросает Гедеон, и каждое его слово острое, как нож, — проваливайте с моих глаз.              Он скрывается в комнате, дверь за ним захлопывается с гулким ударом.              Скэриэл остаётся в объятиях Готье, чувствует его дыхание у шеи, дрожь в руках и силу, с которой тот сжимает его, будто боится снова потерять. Сердце Скэриэла колотится, тело отзывается на каждое прикосновение.              Ему тревожно, но вместе с этим он чувствует облегчение. Он рядом. Наконец-то рядом.              Он обхватывает Готье руками, прижимается к нему крепче и впервые за все эти дни дышит полной грудью.              Готье держит его крепко, почти болезненно, но не кусает. Сердце его колотится так же бешено, как у Скэриэла, и всё же он сдерживается. Не тянется к шее, не впивается зубами — только прижимает к себе, будто боится, что если отпустит хоть на миг, Скэриэл исчезнет.              Скэриэл замирает в его объятиях. Внутри всё дрожит, но постепенно тревога смешивается с удивлением.              Готье держит себя в руках. Он может сдерживаться.              Это кажется чудом. После всех ночных нападений, после того, как Готье одержимо рвался за запертую дверь, — сейчас он не поддаётся желанию.              Глаза Скэриэла закрываются сами собой. В руках Готье он чувствует себя не пленником, не вещью — он чувствует себя свободным. Умиротворение прокатывается по телу тёплой волной.              Но этот момент длится недолго.              — Вон отсюда, — голос Гедеона звучит раздражённо. Он вновь распахнул дверь и стоит в дверном проёме, смотрит на них так, словно хочет убить.              Скэриэл вздрагивает, открывает глаза. Он чувствует, как Готье напрягается, но не отпускает его: руки только сильнее сжимают. И это упрямство — опасное, но сладкое.              Они уходят, прижавшись друг к другу, и каждый шаг даётся с трудом, потому что на спине чувствуется взгляд Гедеона.              И только когда они оказываются в комнате Готье, Скэриэл понимает: теперь они действительно вдвоём.              Едва дверь захлопывается, Готье тянет его к себе и прижимает спиной к стене. Поцелуй обрушивается на Скэриэла жадно, и он отвечает сразу, без колебаний, будто всё это время он ждал только этого — и наконец дождался.              Их губы сталкиваются, дыхание сбивается, руки скользят по телу друг друга, ища опору. Скэриэл цепляется за ворот рубашки Готье, почти рвёт её; Готье сжимает его талию, вжимает Скэриэла в стену крепче.              Скэриэл хочет, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался, и Готье вторит его желанию.              Внутри Скэриэла пульсирует жажда почувствовать что-то… большее. Он чувствует, что Готье мог бы в любой момент склониться к его шее, впиться зубами, и сам подставляется, чуть откидывает голову, но укуса за этим не следует.              — Почему… — выдыхает он между поцелуями. — Почему ты не пытаешься меня укусить?              Готье смотрит на него. Дыхание его рваное, губы дрожат, но он не двигается к шее Скэриэла.              — Я не хочу потерять тебя, — отвечает он. — Гедеон сказал, что ты чуть не умер тогда из-за потери крови.              Скэриэл улыбается краем губ, и в этой улыбке скрываются восхищение и гордость.              Готье сдержался. Ради него. Он дорожит им.              Но чем дольше Готье не кусает его, тем сильнее разгорается желание. Скэриэл вжимается в него, целует яростнее, сам кусает его за нижнюю губу, провоцируя.              — Скажи, — шепчет Скэриэл Готье в губы. — Ты держался всё это время?              Готье опускает взгляд, плечи его напрягаются.              — Нет, — выдыхает он. — Я несколько раз пил кровь. Ты был заперт три недели…              Мир будто осыпается осколками. Скэриэл замирает, потом резко отталкивает Готье.              — У кого? — голос его полный яда.              Готье молчит. Скэриэл смотрит на него и ищет в нём ответ: кто он для него? Просто источник крови или что-то большее? В груди клокочут ревность и обида.              Он делает шаг ближе, ладонь ложится на грудь Готье. Сердце его под пальцами бьётся быстро, очень быстро.              — Если для тебя я не единственный, — говорит Скэриэл ровно, — тебе придётся взять мою кровь силой, потому что добровольно я тебе её не отдам.              Готье качает головой, цепляется за него испуганным взглядом.              — Ты единственный, — выдыхает он. — И если скажешь — я перестану пить тебя вообще. И других. Совсем. Только не уходи.              Скэриэл смеётся, прикрыв глаза рукой. Он отступает, падает спиной на кровать Готье и какое-то время заливается так хохотом, пытается себя успокоить, но безуспешно.              Ослабев от смеха, он поднимается на локтях, смотрит на Готье. Тот выглядит уязвлённо, обиженно.              — Прости, Готи, но я не верю в эти твои обещания, — хриплым после смеха голосом говорит Скэриэл. — Ты вообще не в состоянии сдерживаться. Как ты там говорил… жажда крови?              Готье подходит ближе, садится рядом.              — Я справлюсь. У меня уже лучше получается контролировать себя.              Скэриэл вспоминает, как Готье чуть не процарапал дверь в комнату Гедеона, но с другой стороны… Он же не укусил его сразу там, в коридоре? Сдержался ли он ради него или потому, что был уже сыт чужой кровью?              Впервые за всё время Скэриэл ощущает, что в его руках есть некая власть — и это чувство обжигает не хуже укуса.              Он медленно отводит голову в сторону, открывая шею.              — Тогда докажи, — произносит он. — Укуси меня.              Глаза Готье темнеют. Он склоняется осторожно, словно боится, что его оттолкнут, мажет по его коже губами — сперва — и только потом зубы вонзаются в шею.              — И остановись, когда я скажу, — тихо шипит Скэриэл.              Жар прокатывается по телу, Скэриэл сжимает плечо Готье, но не отталкивает. Напротив, поддаётся. В укусе нет ярости, только осторожность.              — Я научусь, — шепчет Готье, отрываясь на несколько мгновений. — Совру отцу, сделаю что угодно, только не уходи и не злись.              Скэриэл прикрывает глаза.              Сначала это похоже на сон. Тепло разливается по телу, веки тяжелеют, мысли расплываются. Скэриэл ещё держит руку Готье на плече, чувствует его дыхание у шеи, но уже тонет в вязкой тьме.              Когда он приходит в себя, комната погружена в темноту, только свет луны пробивается сквозь занавески. Голова кружится, тело ватное. Он пытается пошевелиться — и сразу понимает: Готье снова переборщил; сил нет, словно бы и не было тех трёх недель покоя.              Рядом на кровати лежит Готье. Не спит — глаза блестят в темноте, сытые, тревожные. Он тянется ладонью и осторожно проводит по щеке Скэриэла, большим пальцем очерчивает скулу. Движение такое мягкое, что оно больше похоже на извинение.              Скэриэл шевелится. Готье вздрагивает, неловко отдёргивает руку, будто застигнутый за чем-то постыдным, но Скэриэл не позволяет. Он сам тянется ближе, прижимается к нему, цепляется за его рубашку.              — Куда же ты, Готи? — шепчет он. — Наелся, наигрался — и бежать? Не пойдё-ё-ёт.              Готье замирает, в глазах его — вина. Он хочет соблюдать своё слово, он обещал, но Скэриэл чувствует: он не сможет, — что-то тёмное внутри него сильнее, может, эта его чёртова «жажда крови».              Но он видел и то, что разлука сделала с Готье. Он пил чужую кровь, но всё равно рвался к нему, явно заинтересованный чем-то большим, чем возможностью его испить.              Если всё оставить так, они сожгут друг друга: либо Готье выпьет его досуха, либо Скэриэл сломается от этой нездоровой зависимости, а может — они оба.              Ему нужен новый способ решения этой проблемы. Им обоим.              Иначе они не выживут.