жажда крови

      Скэриэл приходит в себя медленно, болезненно: сперва ощущает шум в ушах, потом — своё неровное дыхание, затем — тупую ноющую боль в раненой руке.              Он какое-то время лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям: постельное бельё непривычно мягкое, приятно пахнет каким-то парфюмом, а одеяло — тяжёлое, придавливает его к постели, удерживает на месте.              Он открывает глаза осторожно и чуть поворачивает голову в сторону. Комната расплывается сначала серым пятном, потом лишь собирается в картинку: большие окна, строгие линии, ряды книг на полках и большой аквариум у стены.              Он понимает: это комната Гедеона. Больше ни у кого в этом доме не могло быть так пусто и так упорядоченно одновременно. Гедеон не любит «визуального шума», как однажды язвительно сказал Готье. Гедеон любит, когда ничто не мешает ему жить.              В понятие «визуального шума» обычно входил и Скэриэл — Гедеон обходил его стороной брезгливо, когда встречал в коридоре, игнорировал его вопросы и несколько раз грубо выволок за шиворот из гостиной, когда Скэриэл пытался подслушать, о чём тот говорит с отцом или пришедшими с визитом к Хитклифам чистокровками.              В памяти вспыхивает недавняя сцена: холодный голос Уильяма Хитклифа, дрожь в ладонях, блеск ножа и багряные капли, падающие в стекло. Затем — короткие вспышки: Готье и его тёплые губы у раны, стыд, который сжимает сердце сильнее боли, а после — темнота.              До Скэриэла доносятся едва слышимые голоса. Один узнаваемо ровный, прохладный — Гедеон. Второй — мягче на полтона, ниже и теплее. Скэриэл не видит говорящих, звук идёт откуда-то сбоку, и чтобы рассмотреть их как следует, ему нужно повернуться на бок.              Он не шевелится, даже не думает об этом. Прикрывает глаза, чтобы дрожащие ресницы не выдали его, и весь обращается в слух. Фразы долетают обрывками, но уже не сулят ничего хорошего.              — …Сейчас он слаб, — говорит незнакомец, — и это само по себе риск.              — Риск всегда вероятен из-за потери контроля, — отвечает Гедеон сухо. — Контроль теряют не из-за чужой слабости… Работать нужно с этим.              Пауза. Скрипит пол — Гедеон меряет комнату шагами — после раздаётся тяжёлый вздох.              — Ты недооцениваешь фактор возраста, — мягко возражает ему собеседник. — Чем моложе сосуд, тем проще переборщить… даже пытаясь держать себя в руках.              Скэриэл сглатывает, стараясь, чтобы этого не было слышно. Он убеждает себя, что речь не о нём, что они обсуждают сухую теорию, но в глубине души всё понимает.              — Ты сам видел, как это заканчивается, — продолжает незнакомец ещё тише, — помнишь, тот патриций решил, что выдержит, и… не выдержал.              — Патриций был слаб, — отрубает Гедеон. — И наставник его никчемный, чем он вообще занимался…              Затем, после паузы, добавляет:              — Дисциплина для того и дана, чтобы не пить, когда хочешь, и не брать больше, чем требуется. В академии это первое, чему учат. Нужно держать контроль всегда, даже если очень хочется.              Скэриэл слышит в слове «хочется» слишком много.              Ему чудится: вот они оба стоят над ним, только и ждут, чтобы воспользоваться своим грёбаным правом, а он лежит и делает вид, что спит, готовый под землю провалиться, лишь бы избежать их жадного внимания.              Они говорят дальше, и Скэриэл не слушает больше, только думает, что они оба сильные, а у Гедеона стальная хватка, и они пьют много крови, чтобы учиться в своей чёртовой академии и быть «святыми и великими».              «Меня они выпьют досуха», — проскальзывает мысль, и он сам пугается её простоты. В ней нет драматизма, только холодная констатация факта. Он чувствует свою уязвимость, липкий страх оседает в груди.              — Пока он в таком состоянии — это… — мягкий голос становится жёстче, — …неэтично.              — Никто не говорил о том, чтобы сделать это сейчас, — отвечает Гедеон, — мы просто обсуждаем варианты…              Скэриэл улавливает в их тоне странное спокойствие: нет ни шепота сладострастия, ни голодной дрожи, но это спокойствие страшит сильнее, потому что возбуждённый хищник ему понятен; хищник, который спокоен, — неисповедим.              Скэриэл вжимается затылком в подушку, пальцы под одеялом находят край рубашки, и он стискивает ткань, чуть не скулит от боли в забинтованной руке, старается дышать ровно и спокойно, но паника накатывает волнами. Сердце бьётся громко, он молится, хотя давным-давно перестал верить: «Только бы остановились. Старшие же умеют? Они должны уметь, они же учатся в академии. Они же не дети, как Готье».              Надежда — глупое слово, но он держится за него. Он сам видел, как взрослые чистокровки, сытые и довольные, отказывались на приёмах от «проб», от «давай выпьем пополам», от «возьми только каплю». Они умели улыбнуться и сказать: «Спасибо, достаточно». Значит, и эти смогут, правда?              Он не выдерживает и едва заметно двигает плечом, пытаясь понять, сколько у него сил для возможного побега, и замирает, как зверёк, когда снова слышит шаги.              Кто-то приближается к кровати, останавливается рядом. Скэриэл распахивает глаза и сразу встречает взгляд. Холодные глаза Гедеона смотрят не на него, а прямо в него. Не с состраданием и не с презрением, но смотрят словно в раскрытую книгу.              — Думаешь, я не вижу, что ты не спишь? — спрашивает Гедеон.              Голос его не поднимается, звучит монотонно-спокойно. Скэриэл срывается моментально, словно бы обращённый к нему вопрос был спусковым крючком.              — Пожалуйста… — хрипло бормочет он, — пожалуйста, не надо. Не трогайте меня, я… я…              Он глотает воздух и слёзы, которые подступают быстро и так некстати, как всегда.              — Я… — ему нечего им предложить, и его тошнит от страха и чувства беспомощности. Он мог бы использовать против них тёмную материю, как мог сделать это и против Готье, но он понимает, что его материя и их — несоизмеримые величины. Они размажут его по стенке за неповиновение и всё равно возьмут своё.              — Я принадлежу Готье, — выдавливает он жалобно-унизительно, морщится от своих же слов. Видел бы его сейчас Эдвард — его наверняка бы стошнило от того, какой Скэриэл жалкий.              Он говорит это и ненавидит звучание собственного голоса. В нём нет хитрости, которую он так любит; нет насмешки, которую он натягивает, как маску; нет даже злости — только просьба напуганного ребёнка.              Он слышит, как где-то вздыхает второй. Слышит, но не видит, потому что не может оторвать взгляд от Гедеона, который гипнотизирует его, словно удав свою жертву. Скэриэл чувствует на себе внимательный немигающий взгляд незнакомца, и стыд от этого усиливается: он просит пощады при свидетеле.              Гедеон не отступает. Матрас прогибается под его весом, когда он опускается на край кровати. Гедеон тянется к нему и кладёт ладонь Скэриэлу на щеку. Тёплая рука не бьёт его и не хватает грубо, просто касается.              Скэриэл застывает под этим прикосновением: не дышать — страшно, дышать — ещё страшнее. Это не то касание, которого он ждал, неожиданная мягкость сбивает с толку не хуже грубости.              — Я тебя не трону, — говорит Гедеон.              Четыре слова, такие простые и однозначные, но Скэриэл смотрит ему в глаза пристально и ждёт подвоха.              В голосе Гедеона нет усыпления бдительности, нет того тона, с которым Готье обычно говорит: «А теперь расслабься, я не причиню тебе вреда», и Скэриэл кивает, не решаясь двинуться, ожидая чего угодно — от «…но моему другу не помешает немного крови» до «…потому что мне сейчас не нужна кровь, но ты можешь быть полезен иначе». Последнее Скэриэл часто слышал в клубах Запретных земель, благо что сам такой участи ловко избегал.              Пауза длится долго, потом Гедеон добавляет, отводя взгляд, будто смущаясь немного:              — Я вообще не пью кровь.              Скэриэл моргает. Первая мысль — это плохая шутка. Вторая — это проверка. Третья — это попытка успокоить, чтобы он перестал дёргаться. Он щурится, губы сами складываются в колючую улыбку, он уточняет едко:              — Твоё «вообще» длиннее, чем у Готье, или… — он не договаривает, ругая себя за дерзость. Это было опасно.              Гедеон раздражённо сдвигает брови, убирает руку с его лица.              — Твоё право мне не верить, — произносит он, и в этом ответе ровно столько холода, сколько нужно, чтобы дать понять: доказывать ничего он не собирается; мол, хочешь — верь, не хочешь — живи со своим страхом.              Скэриэл отворачивается. Щека холодеет там, где только что было тепло, и от этого, внезапно, становится очень тревожно и куда стыднее, чем от просьб.              Он вспоминает и правда не может найти в памяти момента, когда видел бы Гедеона с бокалом крови или с живым сосудом.              Не выдержав, Скэриэл всё-таки подбирает слова:              — Почему я здесь? — спрашивает он тихо. — Почему не у Готье?              Гедеон на мгновение застывает, его друг улыбается печально. Глаза Гедеона темнеют.              — Догадаться несложно, — отвечает он коротко, а после всё же добавляет: — Не притворяйся глупее, чем ты есть.              Интонация не предполагает расспросы. Скэриэл догадывается о многом и одновременно ни во что из этого не верит.              Он спрашивает у себя: «Если он не пьёт кровь, почему держит меня здесь?»              Ответ всплывает сам, и от этого ответа становится одновременно легче и тревожнее.              Гедеон смотрит на него ещё какое-то время и, когда тянется к нему снова, Скэриэл вздрагивает и отползает. Гедеон поправляет подушку за его спиной.              — Я сказал, — напоминает он, — я тебя не трону.              Скэриэл кивает. Страх не уходит, но перестаёт быть бесформенным.              — Значит, — говорит он осторожно, — решил поберечь полукровку? Интересное хобби.              — Значит, — кивает Гедеон.              — А Готье? — Скэриэл всё-таки рискует спросить. — Он… знает, что я тут?              — Знает, — сухо отрезает Гедеон. — Этого достаточно.              Незнакомец впервые вмешивается:              — Поспи ещё, — говорит он. — Ты сейчас больше вредишь себе, чем помогаешь. Не бойся, мы тебя никому не дадим укусить.              Скэриэл переводит взгляд на него и видит: глаза его живые, внимательные. В них нет жалости — и это, пожалуй, лучшее, что можно увидеть сейчас. Жалость всегда заставляет Скэриэла чувствовать себя грязным.              — Ты друг Гедеона? — потакая любопытству, спрашивает Скэриэл.              — Да, — отвечает парень, — друг детства.              Он говорит это с гордостью, а при взгляде на Гедеона делается похожим не на хищника, а на глупого милого щенка.              — У вас… — Скэриэл запинается, подбирая слова, — неплохо с контролем.              — Мы стараемся, — улыбается тот. — В том, что касается контроля, особенно преуспел Гедеон, он вообще может не пить кровь, а мне хватает малого количества надолго… Но я стремлюсь к отказу! Кстати, я Оскар.              «Кстати-Оскар» улыбается ему шире.              — Почему ты не пьёшь кровь? — слетает с языка слишком быстро. Скэриэл снова смотрит на Гедеона, тот не меняется в лице.              — Это не твоя забота, — резко отвечает он.              Скэриэл кивает. На самом деле, ему не нужно знать «почему», чтобы пользоваться тем, что такой необычный выбор Гедеона даёт.              Гедеон резко обрывает разговор, встаёт и выходит из комнаты. Скэриэл остаётся наедине с Оскаром, и первое мгновение между ними повисает неловкая пауза. Скэриэл ждёт, что тот тоже уйдёт за другом или начнёт его изучать хищным взглядом, но этого не происходит.              Оскар подходит ближе, опускается в кресло у окна. Он действительно огромный: широкие плечи, мощные руки, и при этом в позе — никакой угрозы. Сидит расслабленно, чуть боком, вертит в руках телефон.              — Ты испугался, да? — вдруг спрашивает он, глядя в сторону окна. Голос у него низкий, но добродушный.              Скэриэл моргает. Не знает, что ответить, но слова сами вырываются:              — А у меня был выбор?              Оскар переводит на него взгляд. В его глазах нет ни издёвки, ни насмешки — только спокойствие.              — Да, пожалуй, не было. — Он кивает сам себе. — Но всё равно ты держался молодцом.              Скэриэл едва не фыркает. «Молодцом»? Это слово звучит так, будто его говорят ребёнку, который вытерпел укол. И всё же внутри, помимо злости, отзывается какое-то тепло.              — Ты… давно с ним знаком? — осторожно спрашивает Скэриэл, чтобы убить неловкость.              — С Гедеоном? — уточняет Оскар и улыбается так тепло, что Скэриэлу хочется захихикать. — Сколько себя помню, если честно. Он всегда рядом и всегда выручает меня.              Он пожимает плечами, как будто стесняется собственных слов.              И Скэриэл вдруг видит: перед ним не только друг Гедеона, но и человек, который привязан к тому так, как полукровки бывают привязаны порой друг к другу или к низшим. Это странно — увидеть подобное среди расчётливых холодных чистокровных.              — Ты… — начинает он, но замолкает, не зная, как продолжить и не рассердить, не показаться слишком бестактным, и вопрос «ты его любишь?» застревает в горле.              Оскар, будто угадав направление его мыслей, смотрит на него мягче:              — Он для меня важнее, чем всё остальное, — говорит он тихо.              Скэриэл отводит взгляд, потому что в этих словах слишком много простоты и искренности, от которых ему неловко.              Дверь снова открывается, и входит Гедеон. В руках у него поднос, на нём — тарелка с бульоном, хлеб и стакан чего-то сладко-ароматного.              — Ты так и не поужинал тогда, — говорит он без эмоций, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Силы нужны тебе самому в первую очередь, а не для того, чтобы потом ими делиться, так что ешь и восстанавливайся. Ничего тяжёлого пока, ты не ел почти двое суток.              Скэриэл вжимается в подушку, смущённый вниманием, но запах горячего бульона щекочет нос, и он вдруг понимает, что голоден до рези в желудке.              — Я… могу поесть здесь? — вырывается у него. Он готов услышать «нет», но Гедеон отвечает сразу же:              — Можешь. Я не просто так сюда это тащил.              Он помогает Скэриэлу сесть, придерживая его за плечи так, будто тот ничего не весит. Скэриэл едва заметно дрожит от холода, выползая из-под одеяла, и Гедеон достаёт из комода свой кардиган, набрасывает ему на плечи. Он выглядит раздражённым, но Скэриэл чувствует тепло ткани, и у него предательски сводит горло желающими вырваться наружу слезами.              — Ешь, — говорит Гедеон, придвигая поднос к нему ближе. — Если станет плохо — ванная у меня в комнате там же, где и у Готье.              Скэриэл берёт ложку, не зная, благодарить ли или молчать, но ест, и с каждой ложкой дрожь стихает.              Оскар в кресле мягко улыбается и говорит осторожно:              — Вот видишь, а ты боялся.              Скэриэл смотрит на него и понимает, что фраза была адресована не ему. Он переводит глаза на Гедеона, встречает его взгляд — холодный, но внимательный, и впервые за долгое время совсем не чувствует себя добычей.              Гедеон делает шаг к окну, отодвигает портьеру и смотрит куда-то вдаль. Он не поворачивается к нему больше.              — Я прослежу, чтобы никто не тронул тебя в этом доме, — говорит он негромко, — как минимум до тех пор, пока ты не восстановишься полностью.              Оскар кивает едва заметно, словно фиксируя это обещание.              Скэриэл чувствует, как у него всё ещё сохраняются остатки дрожи внутри. Страх не исчезает — он просто отступает назад. Можно закрыть глаза и — впервые за долгое время — попробовать уснуть, не вслушиваясь в каждый шорох. Он не до конца верит, потому что мир научил его не верить таким обещаниям, но он решает поверить в этого чистокровку перед собой.              — Спасибо, — говорит он тихо, настолько тихо, что почти не слышно.              Гедеон остаётся там, где стоит — у окна. Оскар же — в своём кресле, словно любуясь спиной Гедеона.              Скэриэл не доедает: ему становится так тепло и сонно, что он роняет голову на подушку, закрывает глаза и, проваливаясь в сон, отмечает про себя, что сердце его бьётся ровно, почти не скованное в этот момент страхом.