жажда крови

      Готье появляется в дверях его комнаты так неловко, будто стоял за ними уже давно. Он опирается плечом о косяк и говорит буднично, глядя в сторону, как будто не до конца решился:              — Пойдём. Сегодня ты ужинаешь вместе с нами.              Скэриэл поднимает голову, щурится, будто ослышался. Он привык к другому порядку: его место внизу, на кухне, за столом прислуги, где пахнет свежим хлебом, а разговоры тёплые и приятные, пусть даже горничные относятся к нему с опаской.              — Со всеми? — пересказывает он насмешливо. — Звучит как плохая шутка.              — Я не шучу, — отвечает Готье ровно. — Мне не нравится всё время тебя прятать. И я знаю, что ты за книгами просто забываешь поесть. Я не могу за тобой бегать днём, пока я в лицее, но хотя бы ужинать будешь рядом. Помнишь тот случай, когда ты…              «Тот случай» он помнит — позорная потеря сознания после укуса. Было бы смешно полагать, что причина в недоедании. И он и на улице недоедал, и в приюте, но никогда не падал в темноту так легко и быстро.              Скэриэл поднимается с подоконника, где сидел до этого, хмурится. Внутри неприятно холодеет.              — И зачем? — тянет он, больше для того, чтобы выиграть секунду. — Поешь свою выпендрёжную еду, а мной закусишь?              — Скэр! Ты же знаешь, что я… — Готье хмурится обиженно. — Я стараюсь не брать больше нормы. И ты… делился со мной кровью вчера, мне не нужно так часто.              «Делился»? «Нужно»?              Скэриэл давит в себе желание рассмеяться в голос. Если подвергнуться укусу прямо посреди ночи, судорожно подрываясь от того, что острые зубы впились в шею, означало делиться, тогда да, он определённо сделал это.              Когда Готье держал свои клыки при себе, он был прекрасным человеком и мог даже стать Скэриэлу другом в какой-то иной вселенной — он пересказывал ему истории из лицея, приносил кучу книг, играл с ним в приставку и обнимал его во сне — последнее, несмотря ни на что, было любимой частью дня Скэриэла.              Парадоксально, но Скэриэл в объятиях Готье — Готи — засыпал очень легко, списывая это на чёртовы вампирские феромоны, и до прошлой кровавой ночи каждая из их ночей была той самой сносной частью, ради которой Скэриэл был согласен временно потерпеть тревожные будни.              Приходилось признаться себе, что тактильный голод всей его прошлой жизни требовал жадно восполнить пробелы.              В минуты слабости же Готье превращался в жаждущее маленькое чудовище, и Скэриэл его почти ненавидел. Почти — потому что Готье был лишь продуктом этой системы, и систему Скэриэл ненавидел по-настоящему сильно.              — Что же скажет твой папочка? — тянет Скэриэл язвительно, и Готье закатывает глаза.              — Он тебя даже и не заметит, — неуверенно говорит он, и звучит это, как сказал бы Эдвард, как «план — говно».              Готье выходит в коридор. Скэриэл идёт следом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Есть лёгкое ощущение сговора: они оба понимают, что за дверью столовой их ждут неодобрительные взгляды, и будто делят между собой эту неловкость.              Столовая встречает их полумраком и запахом воска. Свечи горят в высоких канделябрах, мягкий свет выхватывает из темноты панели из тёмного дерева. Длинный стол от этого кажется ещё более чужим.              Скэриэлу хочется засмеяться от этого вампирского пафоса — они бы после ужина ещё спать легли в гробы! — но он сдерживается.              Серебро звенит о фарфор, и этот звук словно рассекает воздух.              — Садись, — говорит Готье негромко и сам опускается на своё место.              Скэриэл садится рядом. Прислуга продолжает движение, будто ничего не произошло, но Скэриэл улавливает, как одна из девушек всё же косит глаза в сторону.              Уильям, сидящий во главе стола, поднимает глаза от бокала — Готье говорил как-то, что отец никогда не пьёт в столовой из людей. Взгляд его задерживается на Скэриэле ровно на секунду, но этого хватает: Скэриэл выпрямляется, словно его ударили током. Молчание Уильяма Хитклифа тяжелее любых слов.              Гедеон откидывается на спинку стула, смотрит прямо, с интересом, но без тепла.              — Пересадил любимца к себе? — его голос звучит спокойно, но насмешка в нём остра, как нож.              — Скэриэла, — коротко отвечает Готье, не удостаивая брата взглядом. — У него есть имя.              Гедеон хмыкает, возвращается к своей тарелке, но смотрит то и дело в их сторону.              Габриэлла улыбается первой. Её улыбка лёгкая, тёплая, как будто она на самом деле рада.              — Привет, Скэриэл! — говорит она мягко, с тёплым любопытством. — Не волнуйся, у нас в столовой не кусаются. Папочка говорит, это неприлично.              У Скэриэла дёргается уголок губ.              — Не самое страшное место, где я бывал, — отвечает он спокойно, косится на Готье, но тот невозмутим.              Габриэлла смеётся, но быстро прижимает ладонь к губам, поймав укоризненный взгляд отца, и отворачивается.              Уильям всё это время молчит. Его глаза скользят по сыну и по полукровке рядом с ним, и от этого взгляда становится невыносимо. Скэриэл аккуратно кладёт ладони на колени. Он не прикасается ни к хлебу, ни к воде, ни к поданным блюдам, сидит прямо, почти неподвижно.              И всё же он замечает: рядом с ним Готье немного расслабляется. Словно присутствие Скэриэла не тяготит, а наоборот, придаёт ему уверенности. Эта мелочь почти приятельская — делить с ним тишину за этим столом. Скэриэл чувствует это ироничное родство, но напряжение никуда не уходит. Оно остаётся фоном, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от любого звука.              — Как дела в лицее? Как дополнительные занятия по тёмной материи? — нарушает тишину Уильям.              Готье отрывает взгляд от тарелки. Отвечает не сразу, будто обдумывает, как правильно сказать.              — Я хожу на них, — говорит он наконец. — По расписанию.              — Ходить — это не значит получать результат, — сухо уточняет Уильям.              Скэриэл краем глаза видит, как у Готье напрягается челюсть.              — Я делаю всё, что нужно, — отвечает он тверже. — Я не сильно хуже остальных. Ну… может, только Леон Кагер заметно лучше, и…              Он перечисляет несколько имён, и Скэриэл видит, что Уильям морщится.              — Не гонись за другими. Мне важно понять лишь, что с тобой всё в порядке. Ты мог бы заниматься с Гедеоном, и тебе бы не пришлось…              Выражение лица Гедеона становится каменным, и Скэриэл снова гадает, чем же Готье успел так насолить старшему, что тот шарахается от него, как от переносчика смерти.              Скэриэл замирает, старается не выдать ничего взглядом.              Потом Уильям переводит глаза на Гедеона. Тон становится не таким мягким, чуть строже.              — Твой префект сообщил, что у тебя идеальная успеваемость. Но вопросы к характеру.              Гедеон улыбается.              — Характер — это не недостаток, отец, — отвечает он спокойно.              — Характер может стать слабостью, — поправляет Уильям.              — Я бы назвал это точкой роста, — Гедеон отпивает воды из бокала.              Уильям смотрит на старшего сына дольше, чем на Готье, но не спорит. Лишь кивает, будто принял к сведению.              Когда он поворачивается к Габриэлле, голос его меняется совсем. Становится теплее, мягче, и в нём появляется та редкая нотка, которую Скэриэл раньше не слышал.              — Миссис Нар сказала, — говорит он, и в его взгляде что-то живое, — что ты чудесно станцевала на репетиции. Как тебе занятия, принцесса?              — Я стараюсь, — отвечает она не по-детски серьёзно, но улыбается, и в её улыбке есть лёгкость, которой нет ни у одного из братьев.              Скэриэл старается смотреть вперёд, но каждый раз невольно скользит взглядом по лицам. Уильям — холодный и уверенный, Готье — напряжённый и упрямый, Гедеон — с ленивой усмешкой, Габриэлла — с детским весельем.              И между ними — он. Чужак. Мебель. Чёртов сосуд крови.              Когда Готье мельком смотрит на него, в его взгляде есть что-то вроде вопроса: «Держишься?»              Скэриэл чуть улыбается — едва заметно, больше для себя.              Ужин уже тянется достаточно долго, чтобы Скэриэл начал верить — всё обойдётся. Его будто стерли из этой картины: отец говорит с детьми, обсуждает учёбу, успехи, музыку, и Скэриэл сидит рядом с Готье как тень. Лучше быть тенью, чем мишенью. Он даже начинает расслабляться, но именно в этот момент Уильям откладывает вилку на край тарелки.              Звук кажется слишком отчётливым. Он вытирает пальцы о белоснежную салфетку и впервые за вечер поворачивается прямо к Скэриэлу.              — Раз ты сидишь за этим столом, — говорит он спокойно, будто речь о чём-то обыденном, — выполняй свою функцию.              Голос не громкий, но от него в груди всё леденеет. Скэриэл поднимает взгляд, встречает холодные глаза и чувствует, как внутри всё сжимается.              — Простите, какую именно? — отвечает он, ухмыляясь неестественно, чтобы спрятать дрожь. — Меня не ознакомили со списком обязанностей.              Уильям не моргает, и выглядит это жутко.              — Не играй словами. Наполни бокал своей кровью. Готье нужны силы, завтра у него занятие по тёмной материи.              Воздух становится вязким. Готье поднимает голову так резко, что Скэриэл невольно вздрагивает от этого движения рядом.              — Я пил вчера, — произносит Готье твёрдо, и Скэриэл на секунду верит, что всё обойдётся.              — И сегодня выпьешь, — Уильям слегка поднимает бровь. — В чём ты видишь проблему?              — В том, что это не требуется, — Готье сидит, словно палку проглотил, пальцы его всё ещё сжимают вилку так, что белеют костяшки. — Отец, я полон сил. А Скэриэл и так истощён.              Уильям спокойно переводит на него взгляд.              — Если он не выполняет своё предназначение, — произносит он негромко, но отчётливо, — мы вернём его туда, откуда ты его вытащил. Ты прекрасно знаешь, что это значит.              Скэриэл чувствует, как в животе что-то сжимается. Губы тянутся в ухмылку, ирония — как единственное оружие.              — Мечтаю об этом, — говорит он, продолжая криво ухмыляться. — Могу уйти хоть сейчас, только дверь откройте.              Уильям кивает одному из слуг, тот подходит к Скэриэлу молча. На белой салфетке — тонкий нож. Пламя свечей отражается в лезвии, и блеск бьёт прямо в глаза.              Скэриэл тянется за ножом. Пальцы дрожат, он старается взяться за него уверенно, но рука выдаёт его — он сжимает рукоять сильнее, ладонь сразу становится влажной от пота.              — Оставь это, — тихо говорит Готье, наклоняясь к нему ближе. Голос его напряжённый, и в нём больше просьбы, чем приказа. — Ты не обязан.              — Обязан, — спокойно обрывает Уильям, даже не повышая голоса. — Иначе он так и не узнает своё место. Как и ты, Готье, не запомнишь, что полукровки — источник крови, а не кандидаты в друзья. Слишком много чести.              Все за столом молчат. Габриэлла опускает глаза, Гедеон смотрит раздражённо, словно бы эта грязная сцена оторвала его от чего-то важного.              Скэриэл сидит с ножом в руке и чувствует, что сердце колотится так, что это, кажется, слышно всем — а может, они и слышат, чёрт бы побрал этих вампиров. Он пытается натянуть обратно сползшую ухмылку, но губы подрагивают. Взгляд скользит к Готье — тот смотрит на него отчаянно, как будто был бы готов перехватить нож или остановить его, но понимает, что против отца бессилен.              Нож в руке кажется слишком тяжёлым, будто это не сталь, а свинец. Скэриэл сжимает его, и всё внутри кричит: «Не делай этого».              Но он знает: выбора у него нет.              Пальцы дрожат так сильно, что он боится — вот сейчас лезвие выскользнет и упадёт, громко звякнет о пол, и тогда он станет ещё большим посмешищем.              Он тянет секунду за секундой, когда Уильям отодвигает стул. Скрип дерева по каменному полу заставляет Скэриэла вздрогнуть.              Уильям встаёт и идёт к нему не спеша, шаги гулко отдаются в ушах Скэриэла. В каждом — вес уверенности того, кто знает: всё здесь принадлежит ему.              Он останавливается рядом и протягивает руку.              — Не тяни, — говорит он негромко. — Сделаем проще.              Скэриэл судорожно сглатывает.              — Я сам, — выдавливает он, но голос срывается, и он ненавидит себя за эту дрожь.              — Ты не можешь, — отвечает Уильям так же спокойно, без тени раздражения. — Значит, это сделаю я.              Его пальцы сжимают запястье Скэриэла. Хватка железная, и Скэриэл пытается инстинктивно отпрянуть, но ладонь удерживает его крепко. Нож вынимают у него из ослабших пальцев, и Скэриэл понимает: у него уже нет ни малейшего выбора.              Движение короткое, чёткое. Лезвие разрезает кожу. Боль мгновенная, но не смертельная, только унижение делает её в десять раз хуже. Скэриэл дёргается, воздух вырывается из горла хрипом, но он сжимает зубы, чтобы не издать ни звука.              Кровь быстро проступает, собирается на коже, блестит в свете свечей. Первая капля падает в бокал, и от этого звука ему становится тошно. Вторая капля следует за ней, оставляя красный след на прозрачном стекле.              Он не может отвести взгляда, хотя внутри всё кричит: «Не смотри». Это зрелище похоже на ритуал, и он понимает: его окончательно лишили последнего права — решать, когда пролить свою кровь.              Внутри нарастает злость, такая острая, что хочется закричать, плюнуть в лицо хозяину дома, ударить его хоть чем-то. Но вместе с этим в горле застрял ком страха. Он не может пошевелиться. Только сидит с рукой в чужом захвате и наблюдает, как бокал медленно наполняется его собственной жизнью.              — Достаточно, — голос Готье звучит резко, он вскакивает. — Хватит!              Уильям даже не смотрит на него.              — Нет, — отвечает он спокойно, — он должен знать своё место.              — Он уже знает! — Готье упирается руками в стол, наклоняется вперёд. В глазах его протест, и Скэриэл видит: он готов сорваться. — Хватит его мучить, отец! Вы же видите, он еле держится… Я понял вас и больше не буду приводить его к нам на ужины. Пожалуйста…              — Это правильно, — ровно отвечает Уильям. — Пусть запомнит правила поведения в доме. И ты не забывай, Готье.              Скэриэл чувствует, как кровь продолжает капать, и с каждой каплей его становится меньше.              Слабость нарастает быстро: голова кружится, в ушах стоит звон, но хуже всего не слабость — хуже унижение.              Он прикусывает губу, чтобы не вырвалось ни слова, ни жалобного звука. Губы дрожат, и на языке солёный вкус крови, которой и так его лишают.              Уильям отпускает его руку. Бокал почти наполовину алый. Он бросает нож обратно на салфетку, будто это обычный столовый прибор.              — Порядок должен быть простым, — произносит он спокойно. — А не таким, каким вы хотите его установить.              И кивает на бокал.              — Пей.              Это обращено к Готье.              Тот не раздумывает, рывком берёт бокал — кровь едва не проливается на скатерть — и тут же ставит его в сторону, в следующую секунду наклоняется к Скэриэлу. Его рука придерживает его запястье, губы касаются кожи. Скэриэл вздрагивает, дышит тяжело.              Горячее дыхание Готье, влажное прикосновение к ране, и Скэриэл чувствует, как Готье слизывает выступившую кровь. Внутри всё сжимается. Он хочет оттолкнуть его, но не может, тело будто заморожено.              Все смотрят: Гедеон — с равнодушием, Габриэлла — со страхом и жалостью, Уильям — с холодной удовлетворённостью.              Готье отрывается от его руки, и в следующее мгновение выпивает кровь из бокала залпом, как воду.              Скэриэл сидит, опустив глаза, и чувствует: его нет. Его свели к жидкости в стакане. Его снова унизили на глазах у всех, и он ничего не смог сделать.              Злость горит внутри так ярко, что кажется, она прожжёт кожу, но кроме этой злости внутри царит ужас — холодный и липкий — перед человеком, который сделал всё это буднично, даже не задумываясь о его человеческих чувствах.              И от этого становится только страшнее.              Скэриэл поднимается со стула слишком резко — и тут же понимает, что сделал ошибку. Ноги ватные, всё кружится. Он пытается сделать шаг, но пол под ним будто наклоняется, и удержаться невозможно. Он хватается за край стола, пальцы соскальзывают. Злость вспыхивает сильнее — он хотел уйти сам, но еле держится на ногах.              Он слышит, как Готье зовёт его по имени, стул падает, кто-то вскакивает, но звуки глохнут в шуме в ушах.              Шаг — и он проваливается в плывущее нечто.              В следующее мгновение его подхватывают.              Чужие руки крепко фиксируют его за плечи и держат под колени, он ощущает движение вверх, будто его несут. Сердце сжимается: от ужаса, что сейчас с ним, ослабшим и бесполезным, сделают что-то ещё похуже.              Он пытается приоткрыть глаза, но всё плывёт.              Скэриэл хочет сказать «пусти», но губы не слушаются. Тело предательски мягкое, слабое. Он ненавидит это ощущение — беззащитности, зависимости. Ненавидит ещё сильнее, чем любую боль.              Темнота накрывает его окончательно. Последнее, что остаётся, — чувство чужих рук, слишком спокойных и уверенных.