жажда крови

      В этот день в доме особенно чисто. Не просто аккуратно убрано, а вылизано до идеала. В воздухе витает аромат свежести, посуда в столовой расставлена идеально.              Скэриэл с утра понимает — его выдержке предстоит новое испытание.              Он стоит у зеркала в коридоре, морщится, поправляя на себе выданную ему Сильвией рубашку.              Мягкая, шелковистая ткань — таких у Скэриэла никогда не было даже в этом доме, но из-за крахмальной белизны Скэриэл ощущает себя не человеком, а элементом декора, который так же спешно начищают перед визитом гостей: его заставили отмыться до красноты, словно он сам был грязью и не торчал вечерами в ванной по часу под кипятком, пытаясь стереть с себя грубой мочалкой нежеланные прикосновения Готье, стянули отросшие волосы лентой сзади и велели быть вежливым.              — Веди себя прилично, — бросает и Готье тоже, проходя мимо, а потом добавляет мягче, — пожалуйста, Скэриэл. К отцу придут его друзья и коллеги, мы не должны им мешать, иначе у нас обоих будут проблемы. Мы просто побудем у меня с моими одноклассниками из лицея. Они тебя не тронут.              — Это я тебе должен говорить о приличиях, — Скэриэл фыркает, пытаясь держаться равнодушно, но в животе всё сжимается. Он не в восторге от идеи оказаться в запертой комнате с несколькими чистокровками. Один Готье — уже испытание, четверо — потенциальная катастрофа, — это не я пытаюсь всё время кого-то сожрать.              — Скэриэл!              — Готи.              — Я просто познакомлю тебя с ними и всё, — примирительным тоном говорит Готье, — тебе не скучно разве только со мной всё время быть?              Скэриэл едва не говорит, как есть — да лучше бы не было в его жизни никаких Хитклифов! — но сдерживается, пожимает плечами, не находя в себе больше желания спорить.              Он пытается понять, зачем вообще Хитклиф решил его показать одноклассникам. Щеголяет им теперь? «Вот, смотрите, какой у меня полукровка: живой, острый на язык, с глазами зверёныша…» — так, что ли?              Интересно, есть ли у других чистокровных деточек «персональные» полукровки? Не захотят ли они попросить у Готье его, чтобы утолить жажду или поиграть? Скэриэл знает — он готов потерпеть немного сейчас, чтобы после сбежать, но не уверен до конца в своей выдержке.              С другой стороны, у этой ситуации был тоже выход, ведь, в конце концов, если он разозлит их, они его просто убьют, правда? Смерть — тоже своего рода освобождение.              Чистокровки ожидаемо пунктуальны — их сраная чистая кровь словно не терпит хаоса и опозданий.              Первым входит Леон Кагер — изящный, с лицом, будто вырезанным из старинной гравюры. Непробиваемо спокойный, немного неловкий — Скэриэл не любит таких, опасается. Готье ведь тоже спокойный, даже милый, когда находится на дистанции, но стоит ему возжелать крови…              Близнецы Брум являлись полной противоположностью друг другу, хоть внешне и были очень похожи.              Оливер вваливается в дом, как будто пришёл не на чай к другу, а на вечеринку: волосы уложены слишком небрежно, голос громче, чем нужно, движения экспрессивные. Сестра его — сдержанная, аккуратная, такая себе принцесса, но глаза… Глаза Скэриэл отмечает сразу — внимательные, как у хищной птицы, которая наблюдает за добычей.              Добычей Скэриэл себя чувствовать не любил. Оливию спасала лишь мягкая улыбка, которая выглядела вполне себе дружелюбно.              — Это Скэриэл, — представляет его Готье смущённо. — Он… живёт у нас.              «Живёт у нас». Скэриэл усмехается себе под нос. Как растение во флорариуме. Или кошка. Что угодно, только не равноправный человек.              — Как питомец, — озвучивает его мысли Оливер, проходя мимо, задерживается на пару секунд рядом, оценивая его. Руки он ему не подаёт, но Скэриэл этого и не ждёт.              — Как проблема, — отзывается Скэриэл с вежливой улыбкой. — Но Готье уже не может от меня отказаться, не так ли?              Все трое переглядываются. Взгляды эти не враждебные, но с неприятным ощущением. Как будто смотрят не на равного, а на редкую вещицу, которую нельзя трогать руками, хоть и очень любопытно.              — Ты дерзкий, — говорит Оливия, когда они оказываются в комнате Готье.              — Разбавляю приличие этого благородного дома, — Скэриэл улыбается и ей, чувствуя, как сводит скулы от неискреннего выражения лица.              Они улыбаются ему в ответ. Даже молчаливый Леон позволяет улыбке тронуть его губы, щурится слегка.              Скэриэл устраивается рядом с Готье — так удобнее и… подальше от остальных.              Разговоры текут сами собой — про лицей, преподавателей, дурацкие случаи на приёмах. Скэриэл не всегда понимает, о чём речь, но старается вспоминать имена, которые упоминал Готье, делает вид, что ему ужасно интересно, смеётся.              Когда они заговаривают о литературе, Скэриэл может разгуляться — он перечитал кучу книг со стеллажа Готье, потом переключился на домашнюю библиотеку, сбегая от реальности в вымышленные миры, прячась от Хитклифов и от себя между строк романов и повестей.              Идеальная роль — хорошенький, немного дерзкий. Чтобы запомнили, чтобы приглянулся им, ведь такие связи могут пригодиться. И чтобы не тронули — поняли, что он не их, и что Готье делится с ним всяким, а не только использует, как еду.              Он не расслабляется ни на секунду. Три малознакомых чистокровных подростка — это не шутка. Пусть воспитанные, пусть вежливые… Они сильнее, их родители влиятельны, пока Скэриэл — никто, а значит, они могут позволить себе ошибку. Или шутку. Или зайти слишком далеко.              В какой-то момент Леон, заметив, как Скэриэл сидит, чуть вжавшись в стену, говорит:              — Не переживай, мы не тронем его, — даже теперь он успокаивает не его, обращается не к нему, словно он вещь, просто приложение к Готье. — Мы уважаем чужое.              Оливер смотрит внимательно, с прищуром, а после добавляет:              — Этот твой Скэриэл с характером, оказывается, и не такой глупый, как я думал.              — Это комплимент? — Скэриэл усмехается, привлекая внимание уже к себе.              — Скорее вызов. Интересно понять, ты и правда столько знаешь или понтуешься.              — Осторожно, — говорит Скэриэл насмешливо, — я читаю много и быстро учусь. Попробуй спросить меня о чём-то, скажем… по истории. Спорим, я тебе отвечу на любую тему?              Это разряжает атмосферу. Они болтают об истории, пока остальные наблюдают с интересом, и Оливер неожиданно пылко увлечён: Древняя Греция, военные кампании, восстания. Скэриэл отвечает уверенно, с азартом стремясь показать, что может у него и «не та» кровь, но способности ничем не хуже.              — Ты правда это всё читал? — спрашивает Оливер удивлённо.              — Скука — лучший учитель. Особенно, когда вокруг сотни книг и лишь одна дверь, за которую нельзя выйти.              — Это удивительно! — Оливер выглядит искренне довольным.              — Я удивляю всех. Это моя суперспособность, — Скэриэл чувствует, как Готье сжимает его плечо, и кажется, это — жест поддержки.              Вечер опустился мягко. Чай был выпит, разговоры стихли, перетекли в ленивое перебрасывание фразами, кто что читал, кто чем будет занят на выходных.              В основном болтают Леон и близнецы, Готье почти не говорит. Сидит притихший, водит пальцами по запонке на рубашке.              Скэриэл всем нутром чувствует, как тот сдерживается.              Слишком долго.              Четыре дня Готье не пил его крови — это много, для того, кто уже привык к свободному доступу.              Поэтому, когда Готье наклоняется к нему и едва слышно говорит:              — Мне нехорошо. Я больше не могу, — Скэриэл уже знает, что будет дальше.              Скэриэл отстраняется, но это уже ничего не значит.              Он хочет сказать «подожди». Но не успевает. Одно движение, прикосновение к шее и укус, грубый и болезненный.              Он сжимает зубы, давя в себе стон боли — не хватало ещё скулить перед этими чистокровками — и запускает руку в волосы Готье. Так обычно было легче: не так больно, иллюзия контроля под пальцами. Скэриэл гладит Готье рассеянно и думает, какие же его волосы мягкие и приятные на ощупь.              Разговоры в комнате обрываются. Пока Готье вытягивает из него все силы, Скэриэл окидывает взглядом чистокровок, оценивая их реакцию на поведение друга.              Не хватает сил. Не хватает… воли. Он чувствует, как кровь уходит, как мир слегка кренится перед глазами.              Удивление на лицах сменяется другими эмоциями. У Леона взгляд становится чуть холоднее; у Оливера — живее, ярче, словно бы ему доставляет удовольствие это зрелище; у Оливии же — напряжённо-сосредоточенный.              И одновременно с этим все трое смотрят голодно.              Иллюзия нормальности рушится, как карточный домик.              Они могли смеяться, болтать, обсуждать книги, но Скэриэл всё равно был для них едой.              И он это знал, просто позволил себе на секунду поверить, что всё не так.              — Готье, — говорит Оливия, поднимаясь. Её голос ровный, но в нём слышится нотка строгости. — Ты должен учиться сдержанности у своего брата.              Она тянет его за плечо настойчиво, и Готье нехотя отстраняется от Скэриэла.              Шея горит от боли, лицо — от унизительной слабости. Кровь не перестаёт бежать тонкой струйкой по шее — Готье напоследок не успел зализать укус — но Оливии словно нет никакого дела до этого, никакой реакции.              Она вкладывает в руку Скэриэла белоснежный платок. Он берёт его, прислоняет к ране.              — Я… извините, — тихо бормочет Готье, избегая её взгляда, а после поворачивается к Скэриэлу, — прости, снова я не удержался.              Он не выглядит особо пристыженным, но Скэриэлу это и не надо — он не верит в их совесть, чистокровные — совершенно безнравственные люди, и толку в их извинениях нет, если они снова и снова причиняют боль.              Но… теперь не время для искренности.              Он улыбается широко, треплет Готье по волосам, портя идеальную укладку:              — Всё в порядке! Серьёзно.              Он поворачивается к троице.              — Я вообще-то на важной миссии. Без меня наш Готье умер голодной смертью. А взамен я… избавлен от необходимости красть хлеб с прилавков. Идеальная сделка.              Он приобнимает Готье за плечи, мягко, по-дружески.              — Честный обмен, разве нет? Правда, Готи?              Оливия улыбается мягко, принимая его реакцию. Оливер смотрит с интересом, Скэриэл прямо чувствует, как того распирает что-то спросить. Леон кивает.              Готье обнимает его тоже и выдыхает:              — Да. Честный обмен.              Скэриэл шутит про дополнительную плату поцелуями, роняет вдруг Готье на кровать, тот возмущённо вопит, моментально теряя свой чистокровный лоск, Оливер смеётся, падает на них сверху, и они втроём возятся, ловя Готье за руки и запечатлевая у него на щеках с двух сторон невинные поцелуи, которые, тем не менее, заставляют Готье краснеть.              Скэриэл смеётся из последних сил. На этот раз Готье выпил не так много, но накопленная усталость даёт о себе знать. Он припадает на локоть, и Готье понятливо подсовывает ему подушку, а Оливер двигается, освобождая больше места. Оливия говорит что-то про глупых мальчишек.              Скэриэлу почти не страшно, почти не плохо сейчас, и эти чистокровки теперь отчего-то смотрят на него так, словно он, несмотря ни на что, всё же чуть больше, чем сосуд с кровью.              Только вот Леон смотрит дольше всех. Прямо, внимательно. Взгляд у него не хищный, не жалостливый, скорее проницательный.              И от этого взгляда хочется сбежать. Или закрыть эти глаза навсегда.