жажда крови

      Прошло пару месяцев с того дня, как Скэриэл оказался в доме Хитклифов.              Его не держали на цепи, он мог ходить, куда хотел, но «куда хотел» заканчивалось калиткой в сад и высоким забором с охраной на воротах. Дальше двора он не был.              Поначалу это казалось почти терпимым.              По утрам солнце заливало комнаты мягким светом, отражалось от полированных поверхностей, и всё выглядело безопасным, почти уютным. Здесь всегда было тепло, еда появлялась на столе сама собой, никто не кричал и не бил.              И всё же изнутри это ощущалось как клетка. Красивая, дорогая, но клетка.              О том, чтобы сбежать, не шло и речи.              Он почти всегда был слабым, будто всё время недосыпал. Мышцы наливались ватой, голова кружилась. Слабость не отпускала. Он мог спать часами, но просыпался с той же усталостью. И чем больше он это замечал, тем сильнее злился.              Он понимал, что причина в том, что Готье пьёт его кровь слишком часто, но пытаться спорить было бессмысленно.              Это утро — особенно тихое.              Прислуга копошится в соседней комнате — осторожные шаги, звон фарфора, негромкий разговор. Внизу, вдоль дорожки, садовник возится с кустами роз, а Скэриэл сидит на широком подоконнике и смотрит на улицу за забором, кажущуюся дразнящей и недосягаемой: редкие машины, звонкий смех чистокровок, даже лай собак доходят до дома глухо, будто из другого мира.              Готье где-то сзади, в кресле, с книгой. Молчит, перелистывает страницы. Не слышно даже, как он дышит, только большие напольные часы отбивают секунды.              — Ты всё время сидишь там, — наконец говорит Готье осторожно, словно боясь его потревожить.              — И что? — Скэриэл не отводит взгляда от улицы.              — Не знаю… Выглядишь так, будто хочешь сбежать.              — Может, и хочу.              Скэриэл усмехается без радости и встаёт. Медленно, чтобы не показать, как на секунду закружилась голова. Идёт к дивану, садится чуть в стороне от Готье и берёт из вазы яблоко, красное, как кровь, блестящее, словно натёртое воском.              Два месяца назад он бы многое отдал за такое яблоко. Теперь же оно кажется ему на вкус, как и на вид, восковым, не то что те маленькие, зеленоватые и подгнившие яблоки в саду миссис Грэй… Старуха ненавидела воров, и пару раз огрела Скэриэла клюкой, но ни разу не попыталась его поймать или пожаловаться полиции. Сварливая старуха Грэй, как и все в Запретных землях, знала цену свободе и не посягала на чужую свободу никогда. В отличие от хорошенького вежливого Готье — Готи, как дразнил его Скэриэл, вызывая странную реакцию: то ли смущение, то ли раздражение.              — Можешь не смотреть так, — говорит он.              — Я не смотрю, — тихо отвечает Готье, но книгу опускает, смотрит-таки ему прямо в глаза. Скэриэл морщится.              — Смотришь, — отрезает Скэриэл. — У тебя взгляд голодный, господин Хитклиф.              Готье молчит, потом встаёт и идёт ближе. Шаги его мягкие, почти неслышные. Скэриэл ловит себя на том, что не двигается, хотя всё внутри кричит: встань и беги.              Он пробовал убежать в один из первых дней, но словно пробудил в спокойном Готье какой-то инстинкт. Он бежал, не разбирая дороги, чуть не скатился кубарем с лестницы, и у её подножия Готье настиг его, повалил. Не укусил даже сразу, просто прижал к полу, сжал запястья нечеловеческой хваткой над головой.              Скэриэл от обиды чуть не разрыдался, вспомнились сразу и приютские хулиганы, и строгая воспитательница с её тумаками, но это был просто чёртов мальчишка, и невозможность отбиться от него ужасно злила.              — Когда ты бежишь, мне хочется тебя догнать. Это… жажда крови, Скэриэл, — задыхаясь после бега, признался тогда Готье, — это сложно сдержать. Поэтому лучше не убегай.              Он улыбнулся ему беспомощно, а потом тяжесть его тела исчезла — Гедеон, старший брат Готье и главная зануда в доме, поднял Готье с него без каких-либо усилий и поставил рядом на ноги.              — Что вы тут устроили, — мрачно прошипел он, — бардак! Готье, иди к себе и займись учёбой.              Бардак устроил, к слову сказать, Готье, и Скэриэлу ужасно хотелось сказать Гедеону что-то едкое по поводу своего невольного участия в этой сцене, но благодарность затопила его также против воли, и он отмолчался.              С тех пор бежать в открытую он не пытался.              Скэриэл не двигается. Пусть Готье думает, что он спокойный. Пусть думает, что ему всё равно.              — Ты всё ещё сердишься за прошлый раз? — Готье смотрит на него также пристально, Скэриэл это чувствует.              — За какой именно? — Он поднимает глаза, смотрит теперь тоже в упор.              Готье усмехается, и в этом звуке нет настоящего веселья.              — Ты понимаешь, — он садится рядом, наклоняется, и Скэриэл чувствует тёплое дыхание у своего горла.              — Отойди, — голос Скэриэла звучит тише, чем ему хотелось бы, жалко и неубедительно.              Готье не отходит. Пальцы его касаются волос Скэриэла, гладят мягко, скользят к шее. Скэриэл сжимает зубы, когда Готье давит слегка большим пальцем ему на кадык.              — Я не собираюсь тебя обижать, — говорит Готье извиняющимся тоном.              — Ты всегда так говоришь перед тем, как укусить.              — Я не причиню тебе вреда, — говорит он едва слышно.              — Смешно слышать это от того, кто пьёт из меня кровь каждые два дня.              — Ты знаешь, что я плохо себя контролирую, — голос Готье звучит виновато.              — А я знаю, что это не моя проблема, — Скэриэл кривит губы, злится.              — Твоя, — Готье наклоняется ближе. — Потому что ты рядом. Мне… жаль. Потерпи, пожалуйста, я возьму немного, а потом мы поиграем в приставку, хорошо? И я попрошу Кэтрин приготовить на обед то, что тебе нравится… что угодно!              Он уговаривает его, и это одновременно бесит и согревает. От последнего чувства Скэриэлу хочется блевать, ведь что же, он продастся за еду и крышу над головой? Омерзительно.              — Иди читай дальше, — выдыхает он, однако Готье уже касается губами его кожи.              Скэриэл успевает выдохнуть короткое «не надо», но укус Готье быстрый, без предупреждения.              Мгновение тянется, как перед падением.              Потом — резкая, острая боль, когда клыки прокалывают кожу. Скэриэл дёргается, но вырваться не может.              Сердце бьётся слишком быстро. Скэриэл держится, но пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Он чувствует, как с каждой секундой его тело становится тяжелее, а мысли — медленнее, уходят силы, злость и сопротивление.              Кровь покидает его тело, и вместе с этим приходит что-то ещё — тепло, которое разливается из места укуса по всему телу. Готье пьёт слишком долго. Пальцы Скэриэла уже немеют, но он только сильнее стискивает кулаки.              В этом тепле есть что-то предательское: оно заставляет расслабиться, забыть, зачем он хотел сопротивляться. Тело само подаётся вперёд, словно ищет опору.              Чем дольше Готье пьёт — на самом деле едва-едва, по капле, смакуя его, — тем сильнее Скэриэл ловит странную смесь головокружения и щекочущего возбуждения.              Это не желание в привычном смысле, а сладкий дурман. Он знает, что это вампирский яд, знает, что так он действует на жертву, делая её покорной и доступной — и, даже осознавая это краем разума, не может перестать невольно поворачивать голову, открывая шею для укуса больше и больше.              — Хватит, — говорит он наконец, цепляясь за остатки разума, но голос предательски дрожит.              Готье сразу отстраняется. На губах у него следы крови, взгляд — виноватый, слишком детский для чистокровного. Он возвращается обратно в кресло, берёт книгу, но даже не открывает её.              — Прости, — говорит он после паузы. — Опять будешь весь день спать?              — А у меня есть выбор? — Скэриэл откидывается на спинку дивана с закрытыми глазами, восстанавливает дыхание. — Не трогай меня до вечера.              Слабость накрывает окончательно, всё внутри ноет противно, то ли от недомогания, то ли от беспомощности.              Тишина снова заполняет комнату, и Скэриэл чувствует, как проваливается в вязкую дрёму, думая, что однажды он выберется отсюда, даже если для этого придётся разрушить весь этот чёртов дом.              Сейчас сил хватает только на то, чтобы дышать и ненавидеть эту клетку, но однажды Готье привыкнет к нему, и тогда клетка станет погибелью — но уже не для Скэриэла.