SUMMER 21

Ее зовут Такако Уэно. У нее мягкий овал лица, кривая улыбка, поношенная кепка на черной макушке, а на рюкзаке нашивка с гербом французской столицы. Она попадает в их группу с наступлением пятого курса, иногородняя студентка из далекого филиала. С подвешенным языком, пятью сережками в ушах и энергией локомотива. — Ты была в Париже? Это единственное, что спрашивает Чуя, когда она пристраивает рядом мольберт. Часть группы плетется из гардероба, натурщик сонно клюет носом на подиуме, а Такако смеется и как-то странно смотрит, глаза у нее черные, говорящие лучше рта. — Папа привез, он много путешествует. Они молчат. Чуя выдавливает остатки марса на палитру и больше ничего не спрашивает. Такако вылетает из памяти и поля зрения до конца недели, а потом, в самый дождливый день в году, снова появляется. В тонкой ветровке и рваных колготках, сквозь которые видно тощие, подбитые колени, стоит перед лицом, на площадке за университетом. — Зажигалку посеяла. Чуя затягивается, и она прикуривает с его сигареты свою, крепкую и толстую, будто жгут. А потом, зачем-то садится рядом. — Почему ты спросил про Париж? Он смутно припоминает их короткий разговор недельной давности, жмет плечами и выпускает густой дым. — Просто так. Такако усмехается. — Это твой натуральный цвет? Чуя кивает. — Не думал отрастить волосы? Тебе бы пошло. Небо над ними тяжелое и серое, сигареты вымокают, в голове по-прежнему пусто. Он бросает под ноги окурок и поднимается со скамейки. — Нет. С этого дня он начинает думать, что ненавидит её. И, учитывая, что это самое сильное чувство по отношению к кому-то кроме Дазая за последний год, ему даже приятно. Дело между тем движется к диплому, учеба перестает напоминать саму себя, они выбирают темы, разбирают руководителей и на измене таскают стопки эскизов. Фукудзава сам прибирает Чую к рукам, тот не сопротивляется. Встречи с Тачихарой становятся реже, сон — короче, поездки домой сходят на нет. Накахара бездумно пытается угодить преподавателю с композицией, чтобы ему одобрили хотя бы один эскиз, но каждый раз ударяется о стену непонимания. Фукудзаве ничего не нравится, в какой-то момент кажется, что ему не нравится сам Чуя, они ссорятся, психуют и каждодневно выедают друг другу мозг. Пока Чуя не решается на очередную глупость. — Эти подходят. Фонарная рябь проела стекла, вечер тихий и уставший. Фукудзава перебирает эскизы, сжав губы. Неудивительно. Чуя знал, что эти подойдут. Они лежали в папке с дипломными эскизами, которую еще два года назад заполнил Дазай. — Их делал не ты. Не спрашивает, утверждает, но, почему-то, без доли укора. На смятых листах разодетые люди, кривые деревья, паланкины, смешные дома и долгие тени, такие, каких Чуя никогда не видел, которые где-то успел разглядеть Дазай. Он выберет одну идею, станет думать о ней, искать в ней смысл, может быть, сам его придумает, защитит диплом, так и не воспользовавшись шансом проявить самого себя. Он окончит университет, не рассказав о себе. — Эти подходят. Они не говорят, говорить не о чем. Когда общий балаган в университете стихает, Такако Уэно вновь напоминает о себе. У нее появляется скверная привычка наблюдать, такая, от которой сам Чуя давно избавился. — Смешные, да? Они идут на одну остановку, Такако — уверенно вышагивая по лужам, Чуя — чуть торопясь, чтобы отвязаться от ее компании. Позади, толпятся первокурсники, с папками и тубусами, в самом деле смешные. — Очень. — Куда ты так втопил? Я не успеваю! Чуя ускоряет шаг, игнорируя вопрос, а Такако переходит на бег, громыхая красками на дне рюкзака. Они несутся так минут пять, на шестой у него заканчивается терпение. Накахара останавливается, рывком поворачивается к ней и смотрит. Уэно смотрит в ответ, пытливо и твердо. — Я не твой друг, я не хочу общаться с тобой, я не ищу компанию. Она слабо улыбается, склонив голову. — «Я кусаюсь»? Он ввязался бы с ней в драку, если бы не стоял посреди улицы. — Отстань от меня. Такако бы выиграла, слишком точно бьет.

***

На выбранном дипломном эскизе расползается метафоричная дыра, прожженная его взглядом в половину первого ночи. Заштрихованная карусель, схематично раскиданные люди, шары, лошади, желтая лампа, мигающая над листами с похоронным треском. Чуя отбрасывает карандаш в сторону, трет глаза до красноты, пытается прийти в чувства. Никто не предупреждал его, что разрабатывать идею Дазая будет настолько тяжело. Узлы не вяжутся, цветовая гамма кажется неуместной и плоской, а сама задумка настолько хитровыебанной, что черт ногу сломит. Он сидит над ней шестой час, медленно съедая самого себя. В ночной тишине Такако отправляет запрос на чтение в Твиттере. Он упорно игнорирует, стараясь вернуться к работе, пока одно и то же уведомление не приходит еще четыре раза. «Ты кое-что оставил в аудитории, я забрала.» На то, чтобы найти её номер в учебном чате, уходит полминуты. — Какого черта? Голос Уэно в трубке самодовольно бьет по уху. — Добавь меня, иначе нихрена не получишь! Чуя переводит звонок на громкую связь и начинает скидывать все наработки в кучу, некоторые тут же отправляет в мусор, над некоторыми чешет голову и тупит взгляд. — Отдашь завтра. Отключаюсь. Связь прерывается в тот же момент, когда Такако собирается сказать что-то еще. Возможно, ему стоило дослушать, ведь на следующий день Уэно не появляется в университете. Где она, и, самое главное, что именно она успела забрать — тайна. Он проверяет наличие всех кистей, красок, холстов, наушников и разбавителей, но так и не понимает, что же такое могло пропасть. Ее нет всю неделю, в пятницу Чуя принимает запрос и бегло рыскает по странице. Уэно публикует какие-то невзрачные картинки, берет заказы, участвует в интернет-срачах, не делает ровным счетом ничего такого, к чему можно было бы придраться. Но придраться он хочет. Ответ находится сам собой. « – У меня тут небольшая вечеринка, заглядывай. Отдам тебе твое добро, как и договаривались.» Вопиющая наглость, отвратительная. Но Чуя ведется. Цепляет кеды, нервно шагает к метро и тратит полчаса на дорогу, чтобы в итоге простоять еще столько же под окном чужого дома. Такако выходит в одних шлепках, запахнутом плаще и конфетти в волосах. Прежде, чем Чуя успеет возмутиться, она протягивает ему бутылку фруктового пива. — Ты оставил четыре года жизни, это компенсация. — Какая же ты сука. Накахара разворачивается, чтобы не искушать себя столкнуть ее с ближайшего моста, торопится уйти, но обрывается. Уэно смеется и тащит его обратно. — Пошли, все равно уже приехал. Все, происходящее в дальнейшем, случается лишь по воле судьбы. Чуя не знает, почему оказывается в захламленной квартире, с незнакомой компанией и закипающим гулом в ушах, слушает невнятную болтовню, и вскоре приобщается к ней. После четвертого стакана чего-то остро-мятного и пахучего, пространство вокруг полностью выталкивает его за свою орбиту. Фруктовое пиво, врученное Уэно, так и не доходит до рук. — Будешь? В узловатых пальцах Такако маячит толстая самокрутка, тянет кисло-смольной вонью, инстинктивно подкатывает тошнота. — Нет. — А чего так? Он сам не знает. Какое-то важное, немое правило, которое кто-то и когда-то вручил ему, словно реликвию. После вопроса ему вдруг хочется спрятаться, закрыть уши, увести взгляд, желательно выпрыгнуть в окно и испариться в вечерней синеве, чтобы никто даже не понял, зачем он приходил. Уэно тревожно следит за сменой эмоций на его лице, вдруг хватает под локоть, открывает свой рот, ряд зубов скачет, ямочки гуляют по щекам, но звук доходит с запозданием. Сколько проходит времени — одному богу известно, в какой-то момент они оказываются в прихожей, сидят вместе под вешалкой и в четыре руки вдевают Чую в кеды. — Тебя может кто-то забрать? Ты совсем в щепки! Он роется по карманам, слабыми пальцами цепляет телефон и тычет в нужный контакт. Она забирает его из рук, долго молчит, судя по всему, набирает снова. Ему очень хочется, чтобы все поскорее закончилось, хочется поесть, поспать и желательно вернуть связь с собственной головой. Он не знает, кому Такако звонит, но помнит, что это поможет. — Такого номера вообще нет, Чуя. Да, точно. Накахара молчит, бьется всем телом о каменно-бетонный купол реальности, в которой немые правила и набранные номера больше не имеют веса. Ничего больше не имеет веса. Такако заглядывает в глаза, печально, но как-то обнадеживающе. — Пойдем. Они выползают во двор, покачиваясь, увязая в осенней грязи. Холод противно скребет поясницу, старые качели, на которых они оседают, скрипят и отшелушивают хлопья иссохшей краски. Ветер с похожим усердием соскабливает пьяную поволоку. — Не только четыре года. Уэно с недоумением вскидывает голову, приходится пояснять: — Я оставил гораздо больше. Все дается в долг. Университет забрал у него все, что дал когда-то, накинув нехилые проценты. Повезло, что Чуя изначально пришел с пустыми руками, на птичьих правах успел ухватить намного больше, чем в итоге смог унести. Годы жизни — ничто, в сравнении с другими, более ценными вещами. — Что с тобой случилось? Такако спрашивает тихо, так, чтобы в сумрачной пустоте их не расслышало даже небо. Он невесело смеется, впервые за прошедший год — искренне. — Это долгая история, такие вслух не читают. — Расскажи то, что можешь. Вряд ли мне еще удастся вывести тебя на откровения. Почему ей вообще хочется слушать его — не знает даже она сама, но другого шанса может и не быть. — Дипломный эскиз не мой. Его делал человек, гораздо талантливее меня, любого из нашего университета, я взял эскиз, потому что этот человек больше не здесь. Всю неделю корячусь над этой ебучей каруселью, пытаюсь понять, как бы он сделал, о чем бы он думал, но ни черта не выходит. С полминуты они молчат, курят с одной сигареты — последней в ее пачке, слабо раскачиваются на скрипучих качелях. — Ты пытаешься угодить тому, кого нет? — Это он должен был писать диплом, не я. Такако усмехается. — Чуя, ты здесь, не он. Накахара отворачивается, стараясь спрятать от чужих глаз непрошенные слезы, но игра не стоит свеч. Слезами можно заразить только тех, о ком их проливают. Ему снова больно, но, на этот раз за болью следует покой.

***

Работа над дипломом начинает идти легче, когда Чуя по-настоящему отпускает себя. Он работает, Фукудзава довольно кивает, но каждый раз задерживает задумчивый взгляд в промежутках листов. Не замечать этого кажется лучшим решением. В середине осени Мичизу объявляет внеплановую поездку к морю. Побережье, недалеко от городка Ньоко, с дешевыми домиками под съем и одним супермаркетом. — Это обязательно? Дома у Тачихары Чуя прячет лицо в диванной подушке, отмахиваясь от его девушки с баночкой лака, пока сам Мичизу забивает рюкзаки походным хламом. — Да, черт возьми. Ты превратился в растение! Страшный, как грех, смотреть противно. Ньоко все-таки удается поймать его ладонь, зажать в тиски коленей и криво намазать ногти зеленовато-черной мутью. Едкий запах бьет в нос, он ноет и безуспешно пытается вырваться. — Подышишь воздухом, на берегу посидишь, комаров покормишь. Мичизу крутит на свету упаковку каких-то таблеток, пытается найти срок годности, плюет на это и бросает потенциально просроченные лекарства в косметичку. Ньоко довольно заканчивает с одной рукой и тянется ко второй, Накахара послушно протягивает ей пальцы. Возле уха гудит телефон. — Хочешь встретиться на выходных? Голос Уэно перебивает шум фена, и ей приходится кричать в трубку. — Не хочу. — Ты чем-то занят? Фурукава любопытно прислушивается, залезая лаком на костяшки. — Да, чем угодно. — Чуя, ты грубиян, знаешь ли. Скажи, если вдруг одумаешься. Накахара закатывает глаза и фыркает. — Пока. Звонок обрывается, он прикрывает глаза и удобнее устраивается на диване. — Мама? — Недоумевает Тачихара. — Ага, твоя. Они молчат, Ньоко дует на его пальцы, ватной палочкой стирает лишний лак, Мичизу копается в шкафу, а Чуя погружается в странный транс. Выходит он из него с неожиданной идеей на языке. — Можно с нами поедет еще один человек?

***

Такако хорошо вливается в их компанию. К побережью едут около часа, на машине матери Тачихары, Уэно, как они все узнают, отлично водит, так что место водителя вверяют ей. Расселяются долго, Мичизу теряет ключи от домика, в итоге находит в сумке Ньоко и получает от девушки звонкую затрещину. На все выходные в их распоряжении оказываются три спальни, летняя веранда с шезлонгами и выеденный осенью, окаймленный морем, лес. Ньоко принимается готовить ужин, вымеряет лапшу, звенит посудой и между делом покуривает тонкую сигарету. Такако, усевшись на столешнице, урывками хватает ломтики овощей. — Так значит, ты перевелась только на диплом? Уэно покачивает головой, громче выкручивая радио. — Ага, меня смогли устроить даже со стипендией, неплохой бонус. Давно ты с ними зависаешь? Мичизу тоже хватает с доски кусок нарезки, пристраиваясь рядом. Фурукава опасно взмахивает ножом, сощурив глаза. — С третьего курса, смотри не увязни, как я. Они смеются, а Тачихара деловито вздергивает нос. — Ты сама подошла тогда к нам! — Милый, я проиграла спор. Она незатейливо вытирает руки и тормозит взглядом на чужой фигуре в окне. Чуя одиноко сидит под редкой моросью и курит. — Иди, пока он не надумал топиться. Мичизу тоже замечает эту картину и шагает к двери. — Нужно давать людям то, чего они хотят. Ветер промозгло гонит обратно в дом, но Тачихара непреклонно следует вперед. Спрыгнув с веранды, он щелкает его по уху и смеется: — Погнали к берегу. Чуя безвольной куклой поднимается на ноги и так же безвольно идет за другом. Медленно сосновый свод рассеивается и открывает вид на беспокойный, посеревший с приходом холодов, морской лоск. Над головами вопят чайки, берега разливаются и шумят. Они садятся на песок, сталкиваясь коленями, курят и смотрят в горизонт. Смутная печаль ничего не бережет и ничем не дорожит, гниет со всеми внутренностями где-то внутри в самый неподходящий час. Это потому, что они приехали к морю, потому, что городок их практики находится в пятнадцати минутах езды. — Уэно классная. Чуя пожимает плечами, но не отвечает. — У вас с ней что-то намечается? — Поножовщина. Тачихара закатывает глаза. — Я серьезно, у нее, кажется, есть на тебя планы. В его руке оказывается мелкий камень, затем он одним взмахом уносится ввысь и навсегда теряется в беспокойных волнах. — Мне уже хватило, спасибо, откажусь. Перед глазами вдруг появляется четкая картинка того, как он хватает Чую за щиколотки и бросает вслед за камнем. — Два года прошло, ты все еще не отпустил? Меня тоже постоянно бросали, но это не повод ставить на себе крест. Накахара вспыхивает, словно спичка. — Это вообще не одно и то же. — Точно, куда мне до вашей космической связи? Только оглянись, я второй год с Ньоко, а его тут даже нет! Хочешь страдать? Твой выбор, только мне уже надоело возиться. Они молчат, бушует море. Чуя отворачивается и прячет лицо в коленях, смотрит исподлобья на чаек, глотает горячий ком в горле. Мичизу постепенно остывает, жалеет о собственных словах и вновь закуривает. — Слушай, мне жаль, что так вышло. Я просто хочу помочь тебе, и, на самом деле, мне тоже не хватает его иногда… Накахара горько усмехается. Тишина бьется эхом между ними. — Как думаешь, он бы залез в воду сейчас? Мичизу тоже посмеивается, обнимая его за плечи. — Уверен на двести процентов, что да.

***

Вечером они собираются у разведенного тайком от арендодателя костра, заваривают мандариновый чай, на вкус гадкий, но, греющий лучше любых одеял. Ньоко с Уэно прячут ноги под одним пледом и перешептываются о чем-то своем, Тачихара пытается поджарить кусок ветчины, а Чуя долго смотрит на огонь и вспоминает все, что так долго пытался забыть. Никому не известно, но чай у него коньячно-мандариновый, на сорок градусов крепче, чем у остальных. Мичизу вдруг задумчиво глядит на пустую пачку сигарет в руке, грустно озирается на всех и подводит: — Сигареты закончились, до магазина бы съездить. Чуя отрывается от огня. — Я скатаюсь. — Разберешься с дорогой? В следующую секунду он уже крутит связку ключей и шагает к машине, уверяя всех в том, что отлично ориентируется по лесам. Водит он хорошо, а врет — отлично. Машина теряется в вечерней глубине, брызжет осенней грязью, распугивает притихших в сосновом ряду птиц. Вскоре начинает проглядываться неоновая вывеска магазина, но, именно тогда он сворачивает на другую дорогу. В этот раз у него нет самодельной карты местности, что страшнее — теперь он один, летний зной давно сменила серая слякоть, цикады не поют, стихли птичьи голоса. Ему некого взять за руку, ему не нужна ничья другая рука. Он по памяти мчится в сторону желтого поля, на котором когда-то оставил что-то по-настоящему важное. Знает, что это уже не найти, чувствует, какую глупость совершает, но прекратить просто не может. В последний день их практики на третьем курсе он так и не сказал ему, Осаму не позволил сказать, оставил единственные важные слова под корнем языка. Их никто не услышал, их никто не произнес. Чуя поверил, что в поле водятся дикие рыси, что морская вода на рассвете — теплая, а вино из захолустного супермаркета — вкусное. Даже если это ложь, он готов был жить с ней, но поверить, что он не будет сожалеть о том, что не сказал, было ошибкой. Он жалеет каждую секунду своей жизни. Машину с визгом заносит вбок, он тормозит на смутно знакомой дороге, которую уже проезжал, сидя в багажнике пикапа два года назад. Вырывается наружу, бежит под погасшим небом, увязает кедами в земле и падает. Холодная грязь прилипает к рукам, трава колючая, мертвая. Рыси здесь не водятся, здесь больше вообще никого нет. И их двоих тоже. Он проводит ночь под пустым небом, лежит на холодной земле, все еще не понимая, почему она никак не заберет его к себе.

***

Едва Чуя паркуется за домом, из ниоткуда вылетает Тачихара. Что-то кричит, распахивает дверь машины и рывком вышвыривает его наружу. За этим следует крепкий удар по челюсти, взволнованные крики подбежавших девушек и поплывший перед глазами мир. — Мы чуть с ума не сошли! Ты соображаешь вообще, что делаешь?! Он морщится не столько от боли, сколько от шума, опирается спиной на машину и очень тяжело переваривает все происходящее. — Не кричи… Мичизу норовит снова кинуться с кулаками, но Ньоко быстро перехватывает его за плечи и силой тащит в сторону дома. Уэно тревожно наблюдает, Чуя молчит и потирает ссадину на щеке. Он грязный, промерзший до самых костей, с запахом перегара и разбитыми коленями. — Пойдем. Такако в этот момент его очень жалко, настолько, что она самостоятельно оттирает землю с рук и волос, обрабатывает раны и поит горячим чаем на веранде. Утро выдается каким-то пасмурно-тяжелым. — Что случилось? Чай в горло не лезет, руки дрожат, а голоса нет. — Ничего. Стоит ей взять его ладонь в свою, парень загнанно вырывается. Колючий и обиженный, как глупый ребенок. — Я не понимаю, Чуя. Уэно смягчается настолько, что внутри снова подкатывают слезы. Он вытирает глаза, качает головой и на пробу пытается объяснить: — У меня была история, она закончилась здесь. Коротко, но, предельно точно. — Тебе здесь плохо? — Да. Такако поднимается и уходит в домик, сколько Чуя сидит на веранде, грея руки чашкой чая, неизвестно. Когда она выходит обратно, волосы убраны в неряшливый пучок, а поверх пижамной футболки накинут плащ. — Я увезу тебя и вернусь обратно, вставай. Едут по пустой, утренней трассе они в неуютной тишине. Прилично было бы что-то сказать, но говорить ничего не хочется, говорить, в общем-то, не о чем. Через час машина останавливается под его домом, Чуя неловко чешет шею и кивает. — Спасибо. Уэно взмахивает руками, несколько озадаченно и печально. — Всегда пожалуйста. Он выходит, не попрощавшись. Уже у подъезда, в голове по касательной пролетает мысль пригласить её на чай, может быть, извиниться, но… Дома бардак, разорванные холсты, грязная посуда и неумолимый холод. А чая у него даже нет.

***

После инцидента на побережье жизнь погружается в странную тишину. Тачихара игнорирует Чую около месяца, но, в конце концов, за бутылкой текилы они приходят к взаимному пониманию. Постепенно пишется диплом, проходят тяжелые будни, иногда приезжает Ньоко, и они собираются у Мичизу дома, порой, зовут Уэно. Заканчивается осень, отгорает как жухлая спичка, от нее ничего не остается, кроме простуды и памятных фотографий на старой камере, подаренной ему когда-то давно, кем-то настолько важным, что помнить не хочется. Все равно помнит, каждую секунду, проведенную вместе, каждое слово и каждый взгляд. Он чувствует себя копилкой воспоминаний, заполненной на половину, но, не готовой принять еще. Пройдет время, Чуя сможет отпустить, откроются двери, останется память. Его сердце станет болеть о ком-то еще, в нем много места, ему не обязательно вытаскивать из него кого-то, чтобы поместились другие. Нужно переждать, нужно прожить целую вечность, чтобы принять все, и вечность — единственное, что осталось теперь. Целая вечность без них, слишком долго и слишком много, но, неизбежно. — У вас уже есть планы на Рождество? Тачихара стаскивает наушники на коротком перерыве от живописи, задумчиво чешет лоб. — Никаких. — Хотите поехать к моей семье? Чуя принимает незатейливый вид, но внутри взрывается целая галактика. Слишком большой шаг, может быть, поспешный, но… — Конечно! Уэно тоже? Он кивает, в закаменевших пальцах гуляет кисть, коридорный шум пробивается сквозь дверь мастерской и рассеивает тишину. Так это происходит, просто и легко. Как и должно происходить. На пятом курсе Город Слез перекрещивают в город Смеха, у Чуи никогда не хватило бы сил сделать это самому, ему помогает компания друзей и винные закрома его семьи. Они гуляют по бесснежным берегам, чистят тропинки от листвы, болтают у камина и перебирают открытки от бабушки, осевшей на этот раз в Вене. Акане единожды звонит старшему внуку и долго рассказывает про свои приключения в соборе Святого Стефана, дистанционно расцеловывает в обе щеки и желает всего наилучшего. За рождественским столом Цугуро впервые наливают бокал красного, Чуя хочет возмутиться, но обрывает себя. Цугуро шестнадцать. Остаток ужина он пребывает в легком кризисе от этой новости, но, в остальном все проходит хорошо. Значительно лучше, чем в прошлом году. Тачихара быстрее всех находит общий язык с его братом, они рубятся в приставку и галдят громче чаек, засев за компом в его комнате, Ньоко и Уэно проводят почти все время с его мамой, бесконечно много болтают, смеются и пьют. Чуя перебегает от одних к другим, периодически прячется с сигаретой за домом, ловя какой-то задумчиво-умиротворенный настрой. Так проходит несколько дней, безмятежно и тепло. — Я ненавижу Австрию! Мама оставляла меня в аэропорте Линца два раза, когда мне было тринадцать. Фуку эмоционально взмахивает рукой, рассказывая узкой компании слушателей внеочередную историю из детства. Чуя с Цугуро знали все наизусть, так что вникать особо не приходилось. По телевизору второй день крутили «Дневник Бриджит Джонс», велись упертые споры о том, какая часть кинофраншизы хуже, иссушались запасы шампанского, пролеживались подушки дивана в гостиной. В какой-то момент Акане замерла и уставилась перед собой. — У нас же нет ни одной фотографии! Старая камера всегда лежит в его рюкзаке, оберегается от чужих рук и изнашивается временем, как раз для таких случаев. Он осторожными пальцами поднимает ее вверх, настраивает фокус, приглаживает волосы, ловя под съемку всех остальных. — Улыбаемся! «Недостаточно места.» — Сфоткайтесь на телефон, окей? Я сейчас. Чуя спешно уносится в свою комнату, чтобы перенести фотографии на ноутбук и заменить карту памяти, в сумрачной тишине щелкает по корпусу, роется в ящике стола и как-то запоздало вспоминает про флешку, подаренную ему вместе с фотоаппаратом. «Не потеряй ее, пожалуйста.» Не потерял, она осталась лежать на полке в его детской комнате. На ней по-прежнему болтается брелок птеродактиля, и Чуя с замиранием вставляет ее в USB-порт, а в следующую секунду перестает дышать. На флешке уже есть папка, с выбитым капсом названием: «ЛЕТО 21» Та тишина, которая обрушивается на его плечи, превращается в ультразвук и бьет по перепонкам. Вся тревога, о которой он успел забыть, вся боль, которую он смог принять, накатывают по-новому и душат, душат, душат. Крышка ноутбука захлопывается.

***

Он не рассказывает никому. Молчаливо возвращается в гостиную, продолжает болтать, пить и смеяться, но в голове бьет тревога. С ней он ложится спать. Тачихару и Ньоко положили в гостевой, Уэно достался диван в гостиной, на этот раз Чуя спит один в своей комнате, никто не сглаживает вздернутое колом беспокойство, образовавшееся где-то поперек сердца. Ему страшно открыть свой ноутбук, страшно даже прикоснуться к злосчастной флешке, жизнь только начала идти своим чередом, он едва вернулся к ней, и сейчас, когда у всего наконец-то стал проглядываться смысл, один шаг способен швырнуть его обратно. «Лето 21» не расскажет ему то, чего он не знал раньше, оно подарит новую боль, оно заберет все. Если бы Осаму действительно сделал это не для того, чтобы навредить, их совместного лета бы вовсе не было. — Можно? Такако без стука приоткрывает дверь, в темноте маячит ее тонкий силуэт, приходится щурить глаза, чтобы разглядеть. Она бесшумно скользит к кровати и усаживается на краю, подобрав колени. — Что с тобой случилось? Чуя качает головой, пугаясь одной мысли, что Уэно могла догадаться. Кажется, словно ей все давно известно, что она как-то смогла понять, о чем он живет, о ком убивается второй год подряд. Будто с самого начала ее глаза были за спиной, следили и ждали момента, чтобы выйти на свет. — Не понимаю, о чем ты. — Хорошо, я не настаиваю. Он тормозит взглядом на ее руках, тонких, костлявых, наверняка теплых, с коротковатыми пальцами и пурпурными ногтями. Уэно молчит, через пару секунд уже собирается встать, но Чуя, внезапно для самого себя, останавливает её. — Можешь полежать со мной? Так, они оказываются на одной кровати, разделенные расстоянием в вытянутую руку и сбитым одеялом. Лежат, смотря друг на друга сквозь темноту и слушая завывания ветра. — Он оставил мне флешку, прежде чем уйти. Уэно вскидывает тонкие брови. — Он? — Моя история. Я боюсь, что все снова станет сложным, если я узнаю, что на ней. Говорят они так тихо, что едва можно различить дыхание от голоса. — Ты в праве не узнавать. — Я должен. Она усмехается и медленно, осторожно переплетает их пальцы. Руки у нее, все-таки, холодные. — Не должен. Чуя долго вглядывается в ее глаза, уже не боится, почти даже не задумывается. Она живая, умная и понятливая, она лучше пустоты, лучше, чем ничего.