SUMMER 21

Накахара не вылетал из родительского гнезда, вернее выпал, и назло всем не захотел лететь. По окончании старшей школы он оставил заявки на поступление сразу в трех медицинских университетах, как заведовал отец, а чуть позже, втайне от него, подал документы на художественное отделение. Когда мама узнала об этом, случайно открыв его почту, у нее фигурально остановилось сердце. — Это просто ради шутки, ма, ну не нуди. Чуя сидел в своей комнате, перебирая задачники по химии и собирая целую стопку исписанных скачущим почерком тетрадей. Фуку ошеломленно смотрела на сына, прижав к губам пальцы и запахнув свой ночной халат. Их дом еще не проснулся, раннее утро едва настигло улицу, но в воздухе уже витало электрическое напряжение. Чуя сонно обдумывал свой спонтанный поступок и с сожалением понимал, что, да, действительно — шутка. Он отправил письмо гораздо позднее положенного, прикрепил несколько старых работ и проносил в себе мерклую надежду на поступление меньше суток. Мама покачала головой и ушла. Отец узнал об этом и ожидаемо закатил скандал, Чуя на протяжении двух часов устало втолковывал ему то, в чем успел уверить мать, и успокоив родителей, принялся остервенело укладывать в спортивную сумку труды Генри Марша и Шеперда. В голове роились тревожные мысли, что с такой же неприязнью он однажды будет резать людей пополам, пихать в глотки гастроскоп или пытаться пустить кому-то воздух по вене, никакая клятва Гиппократа не утихомирит его обиду. Чуя почти испуганно размышлял о своем становлении злодея, по вечерам, с затаенным дыханием, любуясь сайтом художественного университета. Это — иной мир, обособленный пилястрами и колоннами, пожухшими картинами на стенах. Недоступный человеческому глазу, он скрыт и от Накахары тоже, он показывает лишь часть себя, безразлично уносясь прочь. Мальчику было суждено закончиться на рисунках в альбоме, измазанных гуашью стенах и грамоте по рисованию в начальной школе, на посещаемых втайне от семьи летних курсах по живописи, на оставленной «ради шутки» заявке. Не ему гореть в этом, не ему улыбаются пейзажи, увы. Но настоящей шуткой стало то, что через неделю Чуя оказался в их списке принятых на вступительные экзамены. За день он продал свои книги, купил материалы, выбросил в урну то, что не смог продать, подложил в отцовский кабинет анатомический макет черепа и первым рейсом уехал из города. В клятве Гиппократа сказано о святой помощи людям, и Чуя поможет им, не начав изначально провальную карьеру, он клянется Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, что от его руки не умрет ни один больной горемыка. Навредить людям карандашом гораздо сложнее, чем медицинским скальпелем, и в случае Чуи, это мера предосторожности.

***

Дазая Осаму зачислили без вступительных, урвали с руками и ногами после зимних конкурсов. Восемнадцатилетнего мальчика, с каким-то уникальным взглядом, распознающим все цвета и оттенки, точным глазомером и поганым характером, человека-катастрофу, которого так сильно не хватало пыльным стенам университета. Никто ничего не знал о нем, и, забегая вперед, так и не узнал. Исключая его нагловатый вид, колкие шутки и выговоры за курение в туалете, оставалась непроглядная тьма. Он мог болтать без устали и обладал какой-то очень выразительной способностью к социализации, но даже после нескольких часов пустых разговоров с Дазаем ни один собеседник так и не мог сказать что-то точное о нем. Первокурсник из четвертой группы, занявший все первые места на трех конкурсах, приехал из другого города, носит галстуки на футболках, не любит теоретические предметы, а что любит, черт его знает. Все факты размыты и взаимозаменяемы, мозаика на тысячу деталей, взятых из разных коробок. Он приходил на пары ровно к началу, никогда не опаздывал и часто задерживался. Его пальто облюбило каждый угол гардероба, когда к десяти часам оставалось висеть в одиночестве, словно несуразная часть декора. За первую неделю учебы Дазай сдружился со старшими курсами и подолгу сидел в их мастерских, становясь ненавязчивым зрителем тяжелой работы над дипломами. Преподаватели удивительно лояльно относились к этому, их всех словно с первых секунд окутала всеобъемлющая симпатия к нему. В Дазае от этого ничего не замирало и не теплилось, он принял как данность свое положение, со скучающим смирением пользуясь им. Его не пронимали образы и метафоры, не волновали чужие работы, в нем ничего не шевелилось на протяжении всей жизни, не зашевелилось и с поступлением. Поэтому, когда в их группу закинули мальчика с самыми горящими на всей планете глазами, Дазаю стало интересно. На одной из перекличек он узнал его имя — Накахара Чуя, с того дня крошечное недоразумение стремительно перерастало в манию. Чуя был словно пятно на линзе, которое надо бы стереть, да рука все никак не дотянется. У него очень неумело получалось учиться, удивительный потенциал был примят скованностью и чем-то, чего Дазай знать пока не мог. Чуя смотрел на все вокруг жадно и голодно, он зачарованно сидел над живописными постановками, с неверящим восторгом слушал преподавателей и очень, очень старался. В нем определенно что-то было, что-то, что обходит стороной добрую половину людей. Если бы солнце потухло, их университет искусств смог бы предоставить лучшую из лучших кандидатур на его место. Первое время Дазай наблюдал, до тех пор, пока разговоры о гении в его лице не оплели каждый угол университета и не дошли до внимания светящегося мальчика, за Дазаем начали наблюдать в ответ. Это было совершенно не на пользу — Чуя таращился почти в ужасе, так же жадно и вовлеченно, как пожирал глазами картины на паре искусствоведения. «Abyssus abyssum invocat» — избитая истина, если долго смотреть на бездну, она начнет смотреть на тебя. Тревожный знак, Дазаю срочно надо было сбить с него спесь, такому как Чуя меньше всего стоит заглядывать в рот всяким придуркам. Первый шаг он сделал через неделю, очень удачно у них появилось окно перед обедом, половина группы уехала по домам, не намеренная ждать два с лишним часа ради последней пары, а Накахара остался, трепетными пальцами листал учебник и оглядывал проходящих мимо студентов. Дазай вылавливает момент, в несколько шагов преодолевает расстояние между ними и нападает. Косатки ломают лед под тюленями, чтобы съесть, ему хватает лишь улыбнуться. — Я кое-что потерял. Мальчик поднимает на него глаза, от пронзительной ледяной голубизны Дазай почему-то чуть-чуть задыхается. Момент, который прицепится к памяти точно клещ. Окно пропускает горячий солнечный свет, он путается в рыжих кудрях на его висках, впитывается в веснушчатый нос и накаляет воздух вокруг Чуи, пока сам он ошеломленно отшатывается. — Что? — Зажигалку, не найдется? Дазай говорит настойчиво-мягко, а смотрит так, будто в следующую секунду пырнет ножом, это выходит непроизвольно, но Накахара пока не знает. Слава богам, Чуя из тех счастливчиков, что выбрали терять один год жизни по утрам и каждодневно зарабатывать себе рак легких. Он курит, сладкую галиматью, но в красивой бордовой коробочке «Altoids», на которую Дазай с интересом заглядывается, когда они оккупируют ближайшую скамейку. — Чтобы родители не увидели. — Говорит Чуя, через секунду мысленно убивая себя за такую наивную реплику. Дазай вскидывает брови и посмеивается. — Тебе же не четырнадцать. — Отвали. Между ними тихонько оттаивает ледяная стена, всегда присутствующая у незнакомцев, они оба чувствуют, как она плавится на солнце за университетом, утекая ручьями и касаясь разрисованных старых кед. Чуть быстрее, чем Дазай ожидал, но так даже лучше. — Тебе правда разрешают зависать у пятого курса? Дазай улыбается, впервые за долгое время — неосознанно. — Только по праздникам, в остальное время приходится выигрывать преподавателей в схватке. Чуя закатывает глаза и сетует: — А как же правила? — Ну, правила всегда лояльны. Докуривая, они начинают шутливую перепалку, первую из огромного множества тех, которые еще ждут их. Солнце греет скамейку, высокие ветра гонят по небу облака, в которые врезается каждое слово. Впереди еще несколько лет до взрослой жизни, у них есть время на то, чтобы обнаружить кое-какие истины. А на месте ручьев их растаявшей стены прорастают маки.

***

Через месяц четвертую группу отпускают в середине дня — преподаватель философии, на радость всем, слег с ангиной и в предсмертном бреду проинформировал об этом прямо перед началом пары. Пока студенты воодушевленно стекают в раздевалку, Дазай вылавливает Чую из общего потока и тащит на последний этаж. Что-то веселое и волнительное бьет его изнутри, он нервно смеется, тормозя парня у двери в мастерскую пятого курса. — Нет. — Все нормально, ты ведь хотел. Дазай смотрит весело и обещающе, будто волшебник, распиливающий пополам ящик с симпатичной блондинкой внутри и вытаскивающий из шляпы испуганных зайцев. — Я такого даже не говорил! — Да у тебя все на лице написано. Прежде чем Накахара успеет возмутиться, Дазай втаскивает их в аудиторию и безапелляционно захлопывает дверь. Чуя думает, что провалится под землю в эту секунду. Он буквально слышит, как из ядра планеты доносится вой и треск, почва расходится, статическое электричество окутывает голову, литосфера трещит по швам, словно утренний лед на лужах. Но Дазай почему-то с непринужденной легкостью жмет руки некоторым старшекурсникам, обменивается шутками и уважительно приветствует пожилого преподавателя, его не касаются дела маленького апокалипсиса в голове Чуи. — Хироцу-сан! У нас пара слетела, не нужна натура? Накахара пораженно смотрит на парня, затем переводит испуганный взгляд на небольшую группу студентов и пожилого живописца. — Натура всегда нужна. Давайте сделаем перерыв, напишете молодых людей. Старик хлопает в ладони, этот звук проносится эхом по всему телу, и Чуя замечает, что Дазай наконец-то поворачивает к нему голову. Абсолютно довольный. Студентка, уже освобождающая себе место для нового холста, хитро спрашивает: — Может, топлес? Чуя хватается за его рукав, вопросительно таращится, пока группа гудит смехом. — Пожалей первокурсников! Преподаватель задумчиво трет ладони, в конце концов растерянно разводя их в стороны. Его сомнение мешается в кучу, вместе с веселым гомоном и двумя мальчиками у входа в кабинет. — Ну, Осаму, если вы не против… Впрочем, вам нужно уделить внимание плечевому поясу. — Мы не против! В следующую секунду Дазай ведет Чую к высокой ширме в углу аудитории, едва они оказываются скрыты от чужих глаз, Чуя ошарашенно качает головой. — Во что ты меня втянул? Парень незатейливо избавляется от подвесок и цепочек на шее, они стекают прямо на пол и позвякивают с каждым взмахом руки. — Ты же слышал, им нужно уделить внимание твоему плечевому поясу. Чуя оробело снимает часы с запястья, нервная улыбка ползет по тонким губам. — Так, у нас не будет схватки со стариком? Дазай глухо усмехается, стягивая свою футболку. — Нет, сегодня праздник. Чуя, одолевая смутное сомнение в душе, избавляется от лонгслива. Они на мгновение замирают, забавно косясь друг на друга, наполовину голые, стоящие почти вплотную за ширмой в мастерской их университета. — Это родимое пятно у тебя? Дазай задерживает взгляд на бледно-розовом пятнышке поверх острых ребер Чуи, тот задумчиво опускает голову. — Нет, я полагаю, кадмий. Их пробивает на смех, по не известной никому из них причине, горячая рука Дазая касается веснушчатого плеча. Если бы она сжала его на одно мгновение дольше, на одну долю сильнее, кожа расплавилась бы от ее жара, потому что Чуя уже тысячу лет не чувствовал чьего-то тепла. Но касание мимолетно, он выходит первым. Хироцу раскидывает их в противоположные концы аудитории, под недовольство Дазая ставит его в контрапост на подиуме, а при виде Чуи вспыхивает азартом — в ход идет кресло из методфонда, живописец долго крутит мальчика в разные стороны и в конце концов усаживает под лампу в какой-то около-вакхической позе, заботливо двигая к нему обогреватель. Чуе весело и почти спокойно, его сердце гулко бьется под ребрами, когда большая часть студентов стремится написать его. Это пустяк, думается ему, возможно, его внешность более простая, или… Есть другая, совершенно бессмысленная причина. — Чуя-кун такой красивый. — говорит кто-то, когда старик скрывается за дверью. Накахара не смотрит на старшекурсников, но резко поднимает глаза на Дазая. Линию тонких губ расчеркивает улыбка, Чуя задерживает дыхание. — Приведу его еще раз, если сдадите за меня курсовую. Они смеются, а Чуя не может сдержать улыбку. Он впервые чувствует себя частью чего-то важного, цельного, большого. Жизнь вокруг вьется ласковым котом и заползает в легкие, цепко хватает его и запирает глубоко в себе. В этот момент Дазай вновь может наблюдать. У парня россыпь веснушек на плечах, изворотливые ключицы, медные волосы, вьющиеся вдоль шеи, он думает, что этому суждено быть здесь, укорениться в чужих работах, растаять под внимательным взглядом студентов, и расплавиться под его собственным.

***

Их странная дружба эфемерна, словно снегопад в пустыне, иллюзорная волна, окутывающая на мгновение все побережье. Чуя хватает ее кончиками пальцев, боясь упустить и не веря в то, что все происходит на самом деле. Потому что Дазай — выдающийся, а он сам — молодой и неопытный. Однажды они сидят во внутреннем дворе университета на обеде, палящее солнце выжигает утомленные деревья, их синие тени ползут по траве и почти не касаются двух студентов на дальней скамейке. Напитанные солнцем, с занемевшими от жары лицами, они сползают под отцветающую магнолию и лениво провожают взглядом облака. Небо натянутое и густое, Чуя разбивает его на оттенки синего и прищуривается. Осень никогда не торопится, ее вообще не бывает здесь. Дазай лениво зевает и тушит сигарету о подошву своих кед, разбитая бордовой полосой мидсоль с каждым днем наполняется пятнами красок и цветными закорючками. — Нарисуй и мне что-нибудь. — требовательно просит Чуя. Парень оглядывает его девственно-чистые конверсы и достает маркер. На носке кед через полминуты появляется крошечный велоцираптор среди пальмовых деревьев. Накахара смеется — самый гениальный мальчик на свете склоняется над его обувью и своей рукой разрисовывает ее, подумать только. — Какой твой любимый динозавр? — спрашивает Чуя, когда маленький шедевр запечатляется на его кедах. — Из «Земли до начала времен», а твой? — Птеродактиль. Дазай прислоняется спиной к дереву и в груди у него тепло, ведь самые горящие глаза на свете смотрят на его творение. Когда обед подходит к концу, Дазай коротко заглядывает в телефон и говорит, что уедет домой. Перед этим он напяливает на Чую свои солнцезащитные очки, весело машет рукой, а затем, в полуденной тишине, покидает двор. Накахара сидит еще какое-то время, глупо улыбаясь и разглядывая кипарисовую аллею, в тени которой скрылся его силуэт.

***

На Дазая смотрят. С тенью злобы, с едва скрытым интересом, иногда раздраженно, завистливо или напуганно, иронично — никогда. Это участь Чуи, спотыкаться о злорадные взгляды, когда он чего-то не понимает. Не понимает он, к слову, почти всегда. Чуя не привык молчать, когда в голове зреют вопросы, крутятся на языке и лишают всякого шанса отмолчаться, но теперь делать это приходится гораздо чаще. На паре по перспективе он добросовестно записывает каждое сказанное лектором слово, а потом спрашивает о той или иной непонятной для него вещи, и десятки глаз устремляются на него, пронзают словно горящие стрелы. — Это проходят еще в художественной школе, молодой человек. Преподаватель улыбается, молчит полсекунды и продолжает свой рассказ. Приглушенный смех раздается со всех сторон, отражается от стен и давит его своим неподъемным весом. В такие моменты ему стыдно и обидно, потому что он не то, что не ходил ни в какую художественную школу, он боялся сохранять видеоуроки рисования на своем ноутбуке, потому что в любой момент это мог увидеть отец. Чуя умолкает и гаснет, а Дазай ждет конца пары и даже не пытается скрыть от всех своего раздражения. Со звонком он тянет Чую в пустую аудиторию, усаживает на первый попавшийся табурет и выдвигает маркерную доску. — Линия горизонта, — розовый фломастер со скрипом оставляет за собой горизонтальную полосу. — базовая линия рисунка, проходящая на уровне глаз. Все остальные линии сокращаются к ней, так нужно, чтобы не было обратной перспективы. Чуя хлопает глазами, неуверенно достает свою тетрадь и записывает. Осаму рисует ему схемы поставленной рукой, похожие на те, что мелькали во время пары, но гораздо подробнее и понятнее, несколько раз перефразирует то, что уже сказал, чтобы укоренить это в памяти мальчика, а затем, когда Накахара повторяет все, что понял, удовлетворенно кивает. Чуя глубоко убежден, что человек может судить кого-то, только если собирается помочь ему, но Дазай не судит, не злится и не смеется. Дазай мягко треплет его волосы и зовет порубиться в приставку на выходных. Чуя до дрожи в пальцах боится показаться глупым, но рядом с Дазаем страха нет. На Дазая смотрят восхищенно, Чуя догадывается, что тоже делает это. Месяц учебы, месяц, проведенный с этим взбалмошным гением, любящим динозавров, солнце и ледяную газировку натощак, проносится словно день. Теперь голова Чуи заполнена под завязку названиями красок, лекциями по пластической анатомии и Дазаем. От страхов прошлого остается лишь сумрачная тень.

***

Что-то важное случается в один из их пятничных вечеров. Квартира Осаму крошечная и теплая, его кухня заставлена холстами, спальня напоминает одну из учебных мастерских, въедливым запахом разбавителя и обилием незаконченных работ. Когда Накахара остается у него на ночь, они на су-е-фа выбирают, кто будет спать на футоне а кто на кровати, потому что та слишком узкая даже для одного. Но в этот вечер они намерены уснуть на полу, в ворохе одеял и диванных подушек, потому что кровать теперь заляпана грунтом, а в су-е-фа выиграли сохнущие холсты. Дазай настраивает толстый телевизор, тоже перекочевавший на пол, цокает языком и бьет по раме. Удивительно, но через мгновение рябящие заедания собираются в «Королевство полной луны». — Напомни, почему ты отказался включать «Скалу»? Чуя подбирает ноги и дает парню усесться рядом. — Потому что если тебе нравятся тупые мужицкие фильмы, то иди смотреть «Горбатую гору» в туалете, Андерсон — это классика. Дазай открывает фруктовое пиво и откидывается на подушки. Дело в том, что Чуя на самом деле тоже любит «Королевство полной луны», он не любит пересматривать что-то, а у Дазая ярко выражены какие-то нейроотличные черты, пересматривать, перечитывать и переделывать — его кредо. С этим можно смириться, после первой бутылки соджу он смотрит фильм будто в первый раз. Бледный свет гирлянды под потолком напитывает комнату еще большим теплом, он лежит под пуховым одеялом, расслабленный и пьяный, с собранными в пучок волосами и наклейками от прыщей на щеке, кажется, никогда прежде не понимающий слово «дом» настолько отчетливо, как сейчас. Его слабо покачивает, будто на волнах, когда Сэм и Сьюзи танцуют на берегу. — Моя любимая сцена. — шепчет Дазай глухо, отчего Чуя начинает улыбаться. — Моя тоже. Фильмы Андерсона для Чуи слишком вычищенные, но этот полюбился с первых сцен еще в двенадцать лет. Чуя никогда не был в лагерях, никогда не проводил лето с друзьями, никогда не танцевал на берегу и никогда не влюблялся, жизнь явно что-то недодала ему в детстве. Он не в обиде, потому что в конце концов она привела его сюда. — Я смотрел его втайне от родителей, когда они уезжали на выходных. — в какой-то момент решает сказать Чуя, потому что, ну, это просто всплыло в его памяти. Дазай заинтересованно поворачивает к нему голову. — Почему втайне? Чуя улыбается, но внутри что-то дрожит и очень пугается каждого слова, слетающего с губ, Дазая и всего этого разговора. — Отец запрещал смотреть фильмы, ну, мы ходили в кино иногда, или он сам ставил что-то, что считал достаточно хорошим. Один раз я захотел включить сериал, не сказав ему, а он дал мне пощечину. Они молчат пару секунд, а потом, быстрее, чем Чуя успеет пожалеть, Дазай абсолютно замученно обвивает руками. В конце концов, Чуя врезается лбом в его плечо и с дрожью выдыхает. Этой ночью он рассказывает обо всем, что было в его жизни и было его жизнью до наступления осени, под сменяющие друг друга сцены фильма, блеклое свечение гирлянд и убаюкивающие ладони Осаму на его голове. Он больше не напуган. Дазай слушает с замиранием и с неожиданной нежностью в голосе отвечает, может быть, они просто слишком пьяные, но Чуя чувствует, как эта ночь оставляет в сердце неизгладимый кратер, зарастающий зеленой травой и маками. На месте чего-то разрушенного, остается теплая пустота. Когда по экрану телевизора начинают ползти титры, Чуя засыпает. Утро по ощущениям наступает не раньше, чем через целую вечность. Мальчик просыпается в кровати, укутанный тем же одеялом, под которым уснул, а высохшие холсты покоятся у стены. Квартира утоплена в солнечном свете, оглушена рассветной тишиной и по-прежнему заполнена барахлом. Он рассеянно поднимается и следует на кухню, не находя Дазая. Через минуту бездумных блужданий ему приходит сообщение: «Я в магазине. ;)» Чуя с зевком откладывает телефон и уже собирается вернуться в кровать, когда замечает на старом комоде целую стопку зарисовок. Зарисовок с ним, внимательно смотрящим в экран телевизора, пьющим соджу и спящим в горе подушек. Это нормально, они студенты-живописцы, они постоянно рисуют друг друга, но… Чуя с щемящей нежностью перебирает листы, кончиками пальцев прикасается к аккуратными штрихам, к бережно выведенным чертам собственного лица, и в этот момент в нем что-то меняется. Нечто огромное поселяется внутри него, оно заполняет собой целиком, абсолютно невозвратно. За одну секунду Чуя понимает то, что иногда удается понять лишь через долгие-долгие годы. Простая истина, крутящаяся на языке и запускающая аритмию. Он смеется и вытирает влагу с щек.

***

В первый понедельник весны Дазая вылавливает заведующий отделением живописи, молчаливый одиночка, с коснувшимся головы серебром, Фукудзава-сан. — А можете кого-то другого найти? Они идут по шумному коридору, мужчина редко кивает проходящим студентам и как-то поучительно возражает: — Это отработка за прогулы, Дазай. Парень плетется следом, недовольно фыркая ему в спину. Сказанное Фукудзавой — чистая ложь, он даже ничего у них не ведет. Через два лестничных пролета и еще один коридор, преподаватель останавливается перед массивной дверью склада, открывает ее забитой связкой ключей и упирает руки в бока, Дазай заинтересованно выглядывает из-за его плеча. — Надо перенести часть костюмов в сто первую аудиторию, сколько успеешь до начала пар, столько успеешь. Они… — многозначительная, разрушительная пауза. — Вроде в шкафах. Осаму давит в себе колкую шутку и кивает. Склад — огромная, но тесная комната, уставленная деревянными стеллажами под потолок и разряженная узкими проходами между ними. Рай барахольщика и ад эпилепсика, забитый цветными чайниками, чашками с тонкими ручками и цветочными узорами, тяжелыми старинными часами, пластиковыми фруктами с красочными боками, засохшими букетами, винными бутылками всех марок и статуэтками всех мастей, с висящими толстой стопкой драпировками и пылящимися в несколько рядов книгами. Все, что могло оказаться на свалке, но оказалось на живописных станках. Дазай открывает первый попавшийся шкаф и натыкается сразу на двух скелетов — не образно, кто-то додумался запихнуть в разваливающегося хранителя мусора анатомические модели. Парень продолжает бездумно дергать скрипучие дверки, выискивая нужные костюмы, находит только с третьей попытки. Он, недолго думая, взваливает на себя целую охапку мундиров, на ощупь выходит из склада и шатко плывет по этажу, стараясь на разбросать ношу по разные стороны. Сто первая аудитория оказывается далеко, за время своего пути Дазай успевает встретить всех, кого встречать не желал, но, к своей радости, натыкается и на знакомую рыжую голову. — Моли о пощаде, смертник! Чуя крупно вздрагивает, когда Осаму накрывает его длинным подолом кителя. — Хэллоуин уже прошел, придурок. Он выпутывается из слабого захвата, а Дазай разводит руками, насколько это позволяет его положение. — У меня образ золушки. — То есть? У Накахары смешливый взгляд и тянущиеся в улыбку уголки губ, когда мальчик с ноткой иронии отвечает: — Мачеха велела перебрать крупу и перетаскать тряпки из фонда. — В его голове созревает коварная мысль. — О, вообще-то, Фукудзава и о тебе тоже упомянул, ты должен помочь мне. Они общаются достаточно долго, но Чуя до сих пор не всегда распознает ложь в его словах. Он хлопает глазами, и, похоже, ждет дальнейших указаний, Дазай довольно взваливает на него мундиры и тычет пальцем в конец коридора. — В сто первую. С чувством злорадства и торжества он провожает опешившего взглядом и уходит обратно в склад, через пять минут Накахара тоже оказывается там и с порога заявляет: — Ты меня наебываешь, с чего бы ему упоминать меня? От Осаму видны только его тощие ноги, все выше задницы скрыто в недрах шкафа. Когда его лохматая голова с черной треуголкой показывается Чуе, тот почти гневно упирает руки в бока. — Отработка за прогулы. — Да я ни дня не пропустил! — За мои прогулы, Чуя, иди сюда. Фыркая и бросая злые взгляды, он все же подходит. Дазай с азартом вытаскивает откуда-то бутафорскую катану и машет ей перед его носом. — Найди мне «Сундук Мертвеца», юнец, пока я не бросил тебя на завтрак акулам! Чуя смеется, единожды оглядываясь на закрытую дверь в методфонд. — Ты что, доктор Ливси? — Уж лучше капитан Флинт. Ему становится смешно и весело, невольно, он включается в эту игру, хватает с полки первую попавшуюся бутылку и всучает ее Дазаю. — Выпей рома, капитан. Осаму хохочет, открывает бутылку и с интересом замирает. На ее дне полощется что-то мутное и воняющее спиртом. Чуя тоже обращает внимание, они переглядываются. — Не вздумай. — Да брось. Один крошечный глоток обжигает его горло, глаза лезут на лоб, а часть зловонного поила отправляется обратно в бутылку. — На вкус как бензин. — Чуя может поверить в то, что его друг действительно знает, какой по вкусу бензин. — Хочешь? Накахара отмахивается. — Не после того, как ты туда плюнул. — Без проблем, сейчас и тебе что-нибудь найдем. Он оставляет бутылку, шарит глазами по длинной полке, нагроможденной прозрачно-водочными, буро-коньячными и зелено-винными бутылями. Раз через раз в них обнаруживаются лужи той бензиновой смеси, которую выпил Дазай, но он действует избирательно — даже уточняет у друга, чего бы ему хотелось хлебнуть. Чуя тем временем надевает на плечи старинное пальто и забавную шляпу, полыхающую облаком пыли, привередливо воротит нос. — Ничего крепче ликера. Осаму жалостливо сводит брови к переносице. — Боюсь, у нас осталась лишь дремучая байда из бренди и мочи, сэр. Он наливает нечто густое в высокую рюмку, словно сомелье прокручивает ее и подает Чуе. С отвращением и оживленностью, мальчик приникает к ней губами на долю секунды, тут же откашливаясь. — Это даммарный лак! Дазай заливается смехом. — Вы не уточняли, желаете ли уйти отсюда с отравлением! Накахара гневно пихает его в плечо, у них завязывается шуточная потасовка, продолжающаяся до тех пор, пока Дазай не валится спиной на один из комодов. Толстые стены склада скрывают грохот, раздавшийся, когда целый ряд медных кофейников полетел на пол. Чуя испуганно вздергивает Осаму на ноги и отшатывается к стене, замечая последствия катастрофы. Они оба таращатся на расколотую пополам гипсовую голову, которая очень неудачно оказалась в эпицентре их веселья. Бюст оставил под собой белую, пыльную крошку, тянущуюся до самого окна. — Блять! Ты разбил Давида! Дазай трет затылок и нервно смеется, присаживаясь на корточки. — Это Антиной. Чуя крупно вздрагивает, за дверью слышится подозрительный шум, мальчик в два шага преодолевает коридор, чтобы схватить ручку обеими руками. Осаму удивленно смотрит то на него, то на почившего бедолагу на полу. Вполне однозначная истина замирает в воздухе — их голов ждет та же судьба, если Фукудзава увидит погром. Поэтому, не придумав ничего лучше, он пихает крупные куски гипса в свой рюкзак и смахивает белые осколки под стеллаж. Чуя хочет вопить, хочет вырвать свои волосы, а потом выпрыгнуть в окно, но, когда Дазай заканчивает, раздается звонок. Они не говорят, только глубокомысленно смотрят друг на друга, покидая склад. Накахара чувствует себя не просто нашкодившим дураком, а настоящим соучастником преступления. Они идут в свою аудиторию, записывают лекцию, которая проносится незаметно и тревожно, дважды к ним заглядывают какие-то преподаватели, и каждый раз его сердце падает в пятки. Весь день Чуя молчит и прячется по углам, от любого намека на светлую голову Фукудзавы. Дазай в то же время ведет себя скучающе, точно ничего и не случалось. На обеде они шагают к небольшому супермаркету, в котором им наконец удается поговорить. — Нам стоит признаться. Осаму не отрывается от прилавка с газировкой, незатейливо передвигая ценники, ничего не отвечает. У Чуи сдают нервы. — Ты слышишь меня?! Парень изгибает одну бровь, хватая с полки банку фанты и неспешно следуя к кассе. — Зачем? Накахара жмурит глаза, тяжело потирая виски. — Мы должны заплатить за ущерб. Молодая кассирша незаинтересованно оглядывает двух подростков с краплачно-синими от краски руками и горкой химозных сладостей в них. Дазай единожды подмигивает ей, все же вслушиваясь в рассуждения друга. — Брось, Чуя. У них три Антиноя в мастерских, а у нас нет лишних денег. Они выходят из супермаркета с набитыми карманами, вышагивая по мокрому асфальту и встречая лицами порывистый весенний ветер. В полдень на улицах города тихо и безлюдно, дома таят с пронзительным звоном капели, а разморенные студенты вытекают из стен университета, нагроможденные папками и рюкзаками. — Меня точно отчислят. — На выдохе подводит Чуя. Осаму смеется, закуривая. — Не неси херню.

***

Первый курс тянется к концу тяжело и скоропостижно, свалившийся с неба рояль, в лице первой зачетной недели, раздавил собой пучок первокурсников. Разговоры в группе закольцовывались словно игрушечная железная дорога — обсуждение зачетов, количество часов сна, пересдача и снова обсуждение зачетов. Дазай вытаскивает Чую из унылой массы сонных одногруппников почти силой. — Пойдешь гулять завтра? В старом туалете на пятом этаже, всегда пустующем и пропитанном сигаретным дымом, стоит мрачная тишина. Мутно-зеленая плитка на стенах отражает последние солнечные лучи из распахнутого окна, Дазай сидит на подоконнике, наблюдая за Чуей. Его безуспешные попытки отмыть кисти ледяной водой в замызганном краской умывальнике грозят перетечь в тихую истерию. Чуя криво усмехается. — Ты прикалываешься? — Почему? В груди покалывает раздражением и тревогой, Чуе нестерпимо плохо. Он мало ел и еще меньше спал, безостановочно пытаясь заучить материал и сдать все долги, но хуже всего ему от внезапно открывшейся правды, которая до недавних пор маячила где-то на периферии, а теперь ударила по затылку. Дазай, укрытый густой тенью, озадаченно хлопает глазами. — Не понимаешь? — Нет. Между ними есть разница. Колоссальная и уничтожающая, выедающая в Чуе все хорошее и оставляющая на дне его сердца горький осадок, который хочется выскрести, потому что само его существование убивает. Между гениальным мальчиком, которому улыбается удача и легко дается учеба, которому уже уготовано великое будущее, и Чуей — есть разница. — Паришься из-за анатомии? Да брось, мы все сдадим. Он поднимает глаза, смотрит болезненно и гневно. — Ты сдашь, Дазай, простым смертным нужно из шкуры вон лезть ради того, что тебе как два пальца обоссать. Чуя выключает воду и устало трет красные от недосыпа глаза, он говорит не то, что нужно сказать и думает о том, о чем очень не хочет думать. Твой потолок — всегда чей-то пол, неизменно, неизгладимо. Осаму спрыгивает с подоконника и встревоженно смотрит на парня. — Чуя, я не- — Ты особенный, тебя они любят, а мне надо работать, чтобы получалось хоть что-то. Его рука тянется к чужим подрагивающим плечам и застывает в воздухе, он смотрит с таким сожалением, что Чуе почти больно продолжать разговор. — Но, ты тоже особенный. Накахара отмахивается и быстро пихает кисти в рюкзак, в глазах печет, его горячая обида так и застревает где-то в гортани. Он выходит, ни слова не говоря, словно в бреду возвращается в общежитие, и, оказавшись на пороге пустой комнаты, рыдает. Уставший, вымотанный учебой и своими чувствами. Когда обида утихает, накатывает стыд, и все повторяется вновь. Чуя хочет исчезнуть, раствориться в своей кровати, он отключает телефон и борется с желанием изничтожить себя во всех соцсетях, почистить их с Дазаем переписку и больше никогда не появляться перед ним. На следующий день он даже не смотрит на него, игнорирует робкую попытку поздороваться и до самого вечера ходит, будто в температурном сне. Так пролетает неделя, Дазай больше не лезет, все как в самом начале. Его непрочитанное сообщение продолжает висеть на панели уведомлений. «Мне кажется, нам стоило поговорить об этом.» Когда Осаму получает автоматы по большинству предметов и на отлично сдает последний зачет в конце недели, Чуя становится невольным слушателем чужого разговора. В суматошный субботний вечер он собирается уходить, накидывает узкий шарф на шею, незамысловато перебирает тетради в сумке и сперва, даже не обращает внимание на однокурсников в конце коридора, пока в их болтовне не проскакивает знакомое имя. — Мне кажется, он дает им взятки. Чуя сухо улыбается, вспоминая, с каким страдальческим видом Дазай наскребал последние деньги на проезд две недели назад. — Да забейте, у них просто какой-то сдвиг на этом придурке. — Он не настолько хорош, вы видели его последнюю работу по живописи? Парень давит в себе раздражение и мысленно смеется над кучей идиотов, которые, похоже, просто… Завидуют. Выходя из университета, он снова погружается в смутные, неприятные мысли. День за днем, сквозь пальцы утекает половина месяца, начинается пора просмотров. Чуя не спит три ночи подряд, один раз едва не валится в обморок, выходя из трамвая, нагруженный холстами, с убитыми пальцами после прибивания рам, совершенно замученный и несчастный. Он находит единственный плюс во всем своем положении — на мысли о Дазае больше нет сил. Может быть, если он станет лучше, немного старательнее, взрослее, осмысленнее, то сможет стоять рядом с ним. Все дни развески к ним приезжают абитуриенты, свежая кровь, с заинтересованными взглядами и неловкими вопросами, шныряющая по этажам мимо дописывающих работы студентов. Чуя неожиданно находит конект с мальчиком из параллельной группы, Тачихара приклеивается как банный лист, когда Накахара единожды делится с ним разбавителем и одалживает свой флейц. Чуе к тому моменту изрядно надоедает молчать по шесть часов подряд в стенах университета, так что, он рад его компании. Тачихара не особо болтливый, в меру веселый и, самое главное, абсолютно ненавязчивый. В вечер перед просмотром они развешиваются вместе, даже в четыре руки заканчивая позже всех. Расклеивая рамки на этюдах Мичизу, Чуя сидит на пыльном полу в коридоре и сонно моргает, уже не соображая, клеит он рамки или свои пальцы. Тачихара долго возится на высокой стремянке, выправляя холсты под потолком, в конце концов, спускаясь и тоже оседая на полу. — Когда же это, сука, закончится? Чуя глухо смеется, эхо катится по этажу. — Через четыре года. За окнами давно отгорел закат, вечерний холод пронесся по улицам города и застыл в налившихся зеленью деревьях. Май ознаменовался орущими во дворах котами и заработанным недосыпом, конец первого курса подкрался незаметно и огреб их всех по голове. Чуя заканчивает с последним этюдом и торжествующе крепит его к остальным. — Всё. Они валятся поверх разбросанных бумажных рамок и ненужных зарисовок, минут на пятнадцать забываясь в усталой дреме, пока Мичизу не предлагает прогуляться по этажу. Во все стены тянутся развешенные труды первокурсников, будто перегруженная картинная галерея. Они подшучивают над чужими портретами, весело рассматривают работы и доходят до лестницы. — А где наш уникум вешался? Формулировка глупая, однако, невероятно точная. Чуя никнет и кивает в сторону. — С четвертым курсом, наверное, места не хватило. Они поднимаются на пятый этаж, и, в пронзительной тишине доходят до работ Дазая. Чуя с ужасом понимает, что, если бы не кривая табличка в начале его развески, отличить Осаму от старшекурсников было бы не так уж легко. Накахара останавливается на середине, поднимает голову и перестает дышать. Огромная буря внутри не позволяет ему сдвинуться с места, нечто тяжелое и темное просто окутывает его с головы до ног. Мичизу печально-сурово смотрит на него пару минут, а затем осторожно подводит: — Не надо. Чуя бросает вопросительный взгляд. — Ты делаешь это прямо сейчас. — Что делаю? Парень устало вздыхает. — Ты понял, и тебе, вам, это не нужно. Тачихара касается его руки, серьезно смотрит в глаза и идет дальше. Чуя сжимает себя за плечи, медленно плетется под развешанными во всю стену картинами и снова чувствует тот страх, что окутывал его во время их последнего разговора. Тачихара движется быстрее, в какой-то момент застывая перед одной конкретной работой. Когда Чуя нагоняет его, все внутри стягивается в узел. Небольшой, но выделяющийся на фоне остальных работ портрет. Его, Чуи, портрет. Написанный самыми нежными красками, самыми нежными руками. Он гулко дышит и, не сдерживаясь, касается его кончиками пальцев, как касался зарисовок в утро после ночевки, чувствуя каждый мазок, каждое движение кисти. Дазай писал его по памяти, Чуя уверен, потому что никогда не позировал ему и потому что Дазай не пишет по фотографиям. Он думал о нем, он носил в памяти каждую деталь его внешности, каждую веснушку на его носу, каждый брошенный Чуей взгляд. Это нормально, они живописцы, они постоянно пишут друг друга, но… Тачихара как-то по-доброму усмехается и идет к лестнице, Чуя пытается урвать взглядом еще немного, еще несколько секунд, прежде чем пойдет за ним.

***

После озвученных оценок за просмотр, быстро снятых и сваленных горой в ближайший кабинет работ, Чуя сидит в пустом коридоре абсолютно разбитый. Он хочет поехать домой, еще больше хочет подняться на крышу и без раздумий спрыгнуть, но он просто продолжает сидеть, лишенный чувств и мыслей. Иногда, как бы ты ни старался, всех твоих сил хватает лишь на то, чтобы быть хуже других. Чуя мечтал об этом, он оставил позади всю свою жизнь ради этого, но у него просто не получается. Убежденный в том, что он должен быть лучшим или не быть вообще, уставший, брошенный семьей и уничтоженный жизнью ребенок, любивший когда-то рисовать в альбомах. В дальней аудитории минут двадцать слышится смех и приглушенный голос, Чуя знает, кому он принадлежит, он, в общем-то, поэтому тут и сидит. Когда Дазай выходит в потоке старшекурсников и преподавателей, он не сразу замечает его, весело машет кому-то, прощается, а потом просто замирает, не сделав и шага. Чуя не видит этого, он не может перестать прожигать взглядом невидимую точку на противоположной стене. Осаму подходит, осторожно садится на корточки у его ног и совсем невесомо задевает рукой острую коленку. — Привет. Мальчик поднимает на него рассеянный, пустой взгляд, Дазай чуть смелее находит его слабую ладонь и сжимает в своей. — Прости меня. Осаму печально крутит головой и возражает: — Тебе не за что извиняться. Они молчат несколько минут, Дазай утыкается лбом в его колено, бережно держит за руку и не находит в себе никаких слов. Он всегда знал, что людям тяжело находиться рядом с ним, но никогда не сожалел об этом настолько сильно. Чтобы держать рядом с собой Чую и не причинять ему вред, проще было бы стать другим человеком. Чуя нерешительно гуляет взглядом по растрепанным волосам на чужой голове, пока не натыкается на небольшой холст, трепетно сжатый его пальцами. Он не видит полностью, но точно знает, что это за картина. — В жизни я не такой симпатичный. Осаму требуется время, чтобы понять, о чем говорит Чуя. Осмыслив, он посмеивается и чуть приподнимает в воздухе портрет. — Мне пришлось отвоевывать его, Фукудзава был намерен забрать в методфонд. Накахара слабо улыбается. — Сколько работ они тебе оставили? Дазай раздумывает. — Три. Он кладет подбородок на его колени и заглядывает Чуе в глаза, совершенно непонятно, но очень мягко, как, наверное, и не умел смотреть раньше. У Дазая самые высокие оценки среди первокурсников и к концу учебы не останется ни одной работы, Дазай — гений, которого волнует это меньше всех на свете. Чуя больше не испытывает ни обиды, ни зависти, потому что Осаму держит его за руку и тихо шепчет: — Поехали домой?

***

Его квартира теплая, темная и тихая, с шумящим в углу комнаты телевизором, задернутыми окнами и все такой же узкой кроватью, на которую они, не сговариваясь, валятся вместе. Вымотанный бессонными ночами, Чуя закрывает глаза, за считанные секунды его одолевает сон. На периферии сознания он чувствует, как горячие руки Осаму зарываются в его волосах, кое-что важное всплывает в его памяти. Вопрос, ответ на который Дазай знает лучше всех других. — Осаму, а ведь, маленький принц покончил с собой в конце? Он тихо выдыхает, чуть крепче обнимая Чую в своих руках. — Нет, это… Просто, змеи убивают, Чуя. Успокоенный открывшимся знанием, убаюканный запахом теплоты, Накахара засыпает. Ему ничего не снится от усталости, на границах сознания мелькают образы прошлой жизни, за ними следуют призраки того, чего пока не случалось — их будущее, туманное, неопределенное. Он чувствует недоброе предзнаменование, и очень не хочет, чтобы следующий день наступал. Чуя не маленький принц — он лис, отчаянно желающий быть прирученным и страшно напуганный этим. У него есть место в чужом сердце и памяти, но никогда не будет места на чужой планете, и пока что он абсолютно не готов делать с этим что-то. Они спят весь оставшийся день, Дазай просыпается на пару часов, чтобы сходить в магазин, а потом возвращается к Чуе и не встает до самого утра. У них есть неделя до практики, одна неделя лета, которую они проведут друг с другом, пересматривая фильмы, напиваясь и засыпая в одной постели.