SUMMER 21

После Рождества возвращаются тяжелые будни, промозглые, серые и долгие, как десятый круг ада по Данте. Доныне не изведанный прочими грешниками, закрытый для прелюбодеев, лентяев и гордецов, созданный, видит Бог, ради студентов художественного отделения на выпускном году. Выхода из него нет, если и выбросит за границы греховных стен, то только в мясорубку взрослой жизни. Тогда уже и снегопад в Содоме покажется сказкой, не то, что трехчасовой сон и сбитый пульс. Он не перестает скучать ни на секунду, но становится легче. Тоска существует для них, создана ими, теми, чьи руки обречены на одиночество в ближайшую сотню лет. Механизм в груди встал, не работает, не греет, грохочет как остывшая арматура в бетонных лабиринтах несущих стен. Смысла от него больше вообще никакого нет, вырвать бы с мясом и скормить собакам, только, даже собакам такое не сдалось. Вместо них остатки души доедает зима. Флешка укромно спрятана в недрах квартиры, про нее лучше не думать. В старой багетной мастерской ему колотят дипломный подрамник, полтора на два метра, до университетских стен его помогает перетащить Фукудзава, сам же прибивает бортовку и грунтует холст. Чуя под руку не лезет, тихо благодарит и надеется, что расплачиваться с руководителем придется не душой. Но, ни о какой плате за помощь речи не заходит, доброта души у некоторых людей тяжелая, но безусловная. С тем же выражением лица, какое отразилось бы на преподавателе, придержи он кому-то дверь, Фукудзава уперто толкает Чую вперед, словно довести его до диплома — святой долг. Никаких долгов у него, правда, нет, только осознанное решение повесить на себя дохлую ношу. — Занят сегодня? Накахара глупо мигает, отрываясь от запачканных штанов и безуспешной попытки оттереть с них умбру. До пятой пары живописи дошла только треть группы, но и та начала медленно утекать за дверь, когда натурщиков сморило в теплоте и сумраке. Фукудзава на час с лишним пропал, а теперь пришел и стоит над студентом, недовольный, мрачный и уставший. К чему угодно, но не к добру. — Смотря, что вам надо. Мужчина пожимает плечами. — Качественный натурный материал. Поедем в парк аттракционов, карусель будешь писать живьем, чтобы я видел. И, прежде чем Чуя успеет ответить, уходит, прокручивая в воздухе ключи от машины. — Жду на парковке. Выбора не остается, краску стереть так и не получается, но это внезапно становится неважно. Они едут по перегруженной дороге сорок минут, радио вываливает сводку новостей, два гороскопа и десяток иностранных песен за это время, любой шум становится приятнее гулкой тишины для них. Плавно ложится вечерний сумрак, вспыхивают дома и фонарная колоннада, старый парк аттракционов выныривает из городской груды неживой, резкой яркостью. В нее они входят с трудом, пробиваясь через долгие очереди и электрическую музыку тяжелых махин. Нужная карусель оказывается практически пустой, медленно вращается вокруг своей оси, в ней мигают желтые лампочки, проносятся узорные картинки и зеркала, белые лошади, красные флюгера… Чуя усаживается на скамье, раскладывая краски. Фукудзава смотрит с полминуты, присаживается рядом и незаметно ловит камерой телефона галдящую ораву возле лавки с мороженым. — Часто вы снимаете чужих детей? Фукудзава малодушно фыркает. — Мы художники, наше дело — наблюдать, может быть, даже слегка воровать чью-то жизнь. Чуя посмеивается, а по картону растекаются первые мазки. Искусственный свет слегка золотит его расслабленное лицо, все вокруг липнет, давит, вынимает душу и грубо пихает обратно, писать этюд в таких условиях не хочется, но, он художник, он должен. — Со своей разобраться не в силах, так хоть в чужую залезем, да? Юкичи смеется. — Схватываешь на лету. На самом деле, вечерние парки аттракционов всегда притупляли способность чувствовать и мыслить, будили какую-то особенную, печальную тревогу. От разговоров с самым грустным человеком во всем их университете, Чую пробирало еще сильнее. По ушам бьет смех, глаза слепнут от чужих улыбок, а в груди разрастается черная дыра. Все прошло, но ничего не закончилось, ничего не отпустило. Может быть, ему бы и хотелось украсть чью-то жизнь, только чтобы не жить свою, заставить разгребать эту боль кого-то другого, кто будет умнее и чище. Кто хорошо защитит диплом, подбодрит Фукудзаву, повеселится с Мичизу и подарит Ньоко что-то приятнее жестокого опыта. Она заслуживает, намного больше, чем он сам. — Ты разберешься, Чуя. Накахара качает головой, особо не вдумываясь в чужие слова. — А вы сами разобрались? Каждый год катаетесь к своему призраку. Мужчина задумывается, откинувшись назад. Печальная тревога одолевает теперь и его. — Расскажешь мне, каково это, если не будешь возвращаться к собственному. Чуе хочется ответить, что так он и поступит, что выберет жизнь, людей вокруг, попрощается с прошлым и открестится от него, словно все было затянувшимся сном, но не может. Это сделал бы кто-то другой, кто-то лучше, ему такое не по зубам. Спустя минуту молчания, он решается спросить: — Фукудзава, как вы справились? Никто другой в целом мире не сможет ответить ему, не всем повезло пережить особенную историю. — Не хочу тебя огорчать. — Улыбается преподаватель, закуривая. Чуя моргает, оторвав взгляд от картона. — Я не справился. Вот и ответ на два года его страданий. Емкий и жесткий, словно удар по больному сердцу, иного ждать не стоило. Они долго сидят, курят и промерзают от ледяных порывов ветра, когда руки коченеют, Чуя складывает недописанный этюд с материалами в сумку, толку от него теперь точно никакого нет. Кто-то другой окажется умнее, чем они, лучше и смелее, кто-то точно найдет способ справиться. На их долю такого не выпало, но, может быть, это не так уж и плохо. — Никогда раньше не был в парке аттракционов. — Бестолково заключает Накахара. Юкичи секунду таращится на него, как на восьмое чудо света, хмурится и встает. — Кто тебя тогда дернул диплом писать с ним? Бестолочь. Неожиданно для них обоих, Чую пробивает на густой хохот. Мужчина наблюдает несколько секунд, и вскоре заражается этим странным весельем, пряча улыбку за воротом пальто. — Ну все, хватит. Неужели никто не водил тебя на карусель в детстве? Становится отчего-то еще смешнее. — А мне даже мультики смотреть не разрешали, и рисовать, представляете, как сильно я ослушался отца? Он продолжает смеяться, с долей горечи Фукудзава хлопает его по плечу и тянет наверх сильным, мягким рывком. — Идем, пока не закрылась. Глаза Чуи с неверием мечутся от карусели, к широкой преподавательской ладони, напитывающей теплом его плечо. Против воли, наружу пробивается тревожный выдох, тут же растворяющийся в непролазном гомоне парка. Чуя первый раз в жизни катается на карусели, седлает продолговатую лошадь в белых яблочках и золотистой амуниции, с начала года он безвылазно корячится над ней, но впервые оказывается участником, а не наблюдателем. Почему-то, никто до Фукудзавы не додумывался сводить его сюда. Если бы Осаму был тут, он непременно бы так поступил, хотя, значения это больше не имеет, ведь даже с его отсутствием, Чуя все равно здесь. Может быть, ему было бы чуть-чуть веселее, если бы Осаму был рядом, но, похоже, по отношению к Фукудзаве это было бы просто нечестно.

***

Чуя почти не появляется дома, работа над дипломом исключает возможность поспать подольше или заняться домашними делами на выходных. В субботу вечером он возвращается с затухающим в кромке горизонта солнцем, ложится спать, часто, даже не снимая дневную одежду, не смывая с себя краску и пот, не думая о том, чем займется завтра. По воскресеньям в университет можно приезжать позже, а можно вовсе не приезжать, но ничем другим себя занять не получается, поэтому, он всегда едет. Дома по-прежнему висят гирлянды, больше не горят, лишь собирают пыль, старый телевизор, воскресающий когда-то лишь под тяжелой рукой Дазая, окончательно сдох. Течет холодильник, рвутся дешевые обои над плинтусом, осыпается сигаретный пепел и копится мусор по углам. Их дом нуждается в генеральной уборке, наводить которую никому не хочется. Чуя почти перестает бояться оставаться один, с излишком печали, стены начинают казаться настолько родными, какими не казались никогда. Здесь было все, и, когда закончится пятый курс, ничего не останется. Одно воскресенье на окончании зимы начинается так же, как и любое другое, но вскоре выбивается из монотонного калейдоскопа дней. В половине восьмого Такако Уэно звонит с настойчивым предложением приехать к ней, обещает самые свежие сплетни, завтрак и, по случаю, ленивую дрему на своем диване. Совесть не позволяет отказаться, ведь он задолжал ей слишком много. — Доброе утро, Чуя. Думала, не приедешь! Ее квартира вспарывает блеклую память, Накахаре уже приходилось бывать здесь осенью. Хлама тогда было значительно больше, теперь же, без чужих воплей, горы обуви и литров алкоголя, она кажется даже пустой. По узкому коридору слабо тянется запах выпечки, перебиваемый сигаретным шлейфом, едва заметно шумит радио, и больше ничего. — Да брось. Уэно фыркает, тонко улыбается и скользит по паркету на кухню. У нее застиранная футболка, влажные волосы, оставляющие темные пятна на плечах, хрипловатый голос и честный взгляд. Чуя смотрит на нее немного дольше нужного, встречаясь с какой-то новой, незнакомой печалью. — У тебя что-то важное? Он оседает на подоконнике, закуривает в приоткрытое окно и щурит нос, игнорируя печаль и пропуская мимо любые мысли. Такако заглядывает в раскаленную духовку, проверяя на готовность какую-то пахучую стряпню. — Ага, папа привез Гекуро из командировки, будем дегустировать. Другого повода для утреннего приема гостей Уэно не требуется, скорее всего, повод ей вовсе не нужен. Она любит болтовню, любит утро, выпечку, чай, выходные, людей, и, что-то подсказывает, не любит оставаться одна. Они в этом, отчасти, похожи. Вот и сидят вдвоем на кухне, заваривая зеленый чай и обжигая пальцы подгоревшим печеньем. — Кем он работает? Такако незатейливо машет в воздухе голой пяткой, закинув ноги друг на друга в странноватой позе. — Археолог. Следующая экспедиция будет в Афинах, самое время заказывать сувениры. Чуя усмехается, отпивая чай. — Неужели, кому-то нравится копаться в развалинах? Откуда только у людей берется тяга искать что-то, не понимаю такую придурь. Она заливисто смеется, совершенно не восприняв всерьез чужие слова. — Твой отец — врач, неужели, кому-то нравится копаться в чьих-то кишках? Он выгибает брови. — От этого есть польза. — И много пользы твой папаша принес? Дальнейший спор не имеет смысла, но остановиться у них не выходит, Накахара откидывается назад. — Явно больше, чем кучка археологов с какой-нибудь окаменелостью тупого спинозавра. Такако смеется в последний раз и щурится. — Уйти из семьи, в его случае, действительно полезно. — Заткнись, никогда больше не оставлю тебя наедине со своей матерью. Они пихают друг друга, почти теряя равновесие и роняя чашки. За окнами бьются ледяные капли, остатки ночного дождя, застрявшие между крыш и кривых отражений. — Очень жаль, я бы с радостью осталась с ней наедине- — Иди нахуй, замолчи, отвратительно! Слышать тебя не хочу! Чуя залпом допивает чай, гневно закидывает в рот печенье и тянется за еще одной сигаретой, пока Уэно улыбчиво раскачивается на стуле. — Слушай, а ведь папа когда-то действительно участвовал в раскопках динозавров, я не рассказывала? Умоляла взять с собой, но, мне было шесть. Белый дым струится под потолок, выметаемый холодным ветром, что-то странное теснится в груди. То ли обида, то ли печаль. — Очень интересно. — Да, к примеру, известно ли тебе, что… Чуя высовывает голову в окно, голос Такако заглушает шум машин, становится лучше. Она продолжает говорить, он продолжает не слушать, подоспевает вторая партия печенья. Искать что-то — глупо, а динозавры давно вымерли, зачем о них думать?

***

Дружба с Уэно могла стать удивительной, если бы Чуе недоставало опыта и если бы его не изжили свои собственные истории, случившиеся за годы до их знакомства. В реальности их дружба просто хорошая, Такако хороша для него и для многих, он знает, но с сожалением замечает тот особенный взгляд, особенный голос, которым она незаслуженно награждает его одного. Ему жаль, ведь ответить просто нечем, все было роздано даром, еще пять лет назад. Она делится сигаретой на трамвайной остановке, отдает последнюю — счастливую. — Думаешь, это работает? Чуя закуривает, бестолково, ничего не загадывая. — Думаю, да. Поедем ко мне? Уэно встряхивает рюкзак и вытягивается, словно струна, дожидаясь ответа. Он глубоко дышит, в голове кавардак, как-то все не так и не там. Кивает. Они едут в глухом молчании, теснясь с десятком людей и изредка пихаясь локтями. Изможденные учебой и холодом, замученные недосыпом, голодные, в никотиновой ломке и с набитыми рюкзаками. Образцовые художники, не иначе. Противный дождь соскребает изморозь с крыш и дорог, душу тоже от чего-то пытается вычистить, и по вискам бьет, как стрела. Зайдя в чужую квартиру, Чуя сбрасывает вымокшее пальто прямо на пол, трет глаза в красноту и валится на диван в гостиной. Такако ставит чайник и падает рядом. Говорить не хочется, но молчать не получается. — Чуя, ты не веришь в счастливую сигарету? Он сонно улыбается. — Нет. — Может, тебе просто не хватает желаний, когда их много, ты веришь и в падающие звезды, и выпавшие реснички, уж поверь. Все желания Чуи давно уже сократились до примитивности — поесть, выпить, поспать, но, лучше не проснуться. У такой, как Уэно, должно быть много желаний, еще больше планов, подстать потенциалу. Вся проблема лишь в том, что он в эти желания совершенно не вписывается. — Мысль без действия — худшая мысль. Уэно приподнимается на локтях, застывая перед его лицом. — Правда? Чуя кивает, зевая и окончательно проваливаясь в дрему. Он не видит ее, даже не догадывается, какую ошибку совершил своим незамысловатым замечанием. Ведь, еще через секунду, Такако склоняется над ним и оставляет на тонких губах немой, бесцветный поцелуй. Он размыкает глаза, непонятно вглядываясь в пустоту ее закрытых глазниц, Уэно боится посмотреть в ответ, боится шевельнуться, ее можно понять. К счастью, беспомощность и неминуемость момента вдребезги разбивает телефонный звонок, Чуя спешно выползает на кухню, чтобы ответить. — Тачи? Он оседает на стуле, а после взбудораженных воплей друга на проводе, второй раз за короткий клочок времени внутри все обрывается. Молчит, мерно дышит и не может пошевелиться, из прострации выводит возмущенный оклик Мичизу. — Нет, что ты… Я очень рад. Просто, немного неожиданно. Расскажешь все при встрече? Чуя отключается, продолжая прожигать взглядом стену. Уэно заходит в кухню на подрагивающих ногах, сжимая челюсть, словно стальной капкан и преодолевая саму себя. Их глаза наконец-то встречаются. — Тачи сделал Ньоко предложение.

***

Мысли вьются тугими косами в черепной коробке, вытесняя любой посторонний звук. Его голова превратилась в серпентарий, руки ослабли, а лицо занемело после двух стаканов пива. Им с Мичизу полюбился дешевый студенческий бар на пересечении улиц, в котором их теперь знает каждый бармен и каждая кабинка туалета. Именно в нем они напивались, когда ушел Дазай, в нем напиваются и теперь, в честь помолвки Тачихары. — Ньоко ест свое мороженое, а я предлагаю снять видео на память. Проходит еще секунда, и она кричит от восторга, когда ей попадается кольцо! Мичизу раскачивается на стуле, довольный, гордый и совершенно счастливый. Чуя хохочет в столешницу. — А если бы она подавилась? Ты такой дурак. Он обиженно воротит нос, принимая еще один стакан. — Ну конечно, ты бы сделал намного лучше! Швырнул бы кольцо в реку и крикнул «лови!», да? Руки измараны мелкой дрожью, пьяное оцепенение, когда голос перестает быть личной собственностью, и гуляет по воздуху просто так. Никто из них не любит такие моменты, но они им порой очень необходимы. — Нет, все не так… Я бы сделал это утром, пока мы еще не выбрались из постели, в самый солнечный час. Может быть, поздним вечером, на берегу или типа того. — Ну конечно, Такако бы понравилось. Чуя тупит взгляд в свои руки. — Такако? — Да брось, между вами что-то происходит. Беспокойство, к которому неминуемо катится их разговор, разливается словно пиво по стойке. Липко и гадко, что даже рта открывать не хочется. — Ты уже знакомился с ее родителями? — Сползает он с темы. Что-то было, крошечное и ошибочное, случилось по их с Уэно вине а в следующую секунду уже перестало иметь смысл. Таких моментов с головой хватает каждому человеку на двадцать третьем году жизни, они копятся в каких-то пыльных уголках памяти и порой всплывают за дружеской болтовней, но по своей сути, ничего не значат. Чуя предан историям, ему не нужны события. Его история закончилась два года назад, до встречи с новой, осталось всего ничего — вечность. Мичизу потирает шею, не заметив секундную печаль в глазах друга. — Да-а, неплохие старики. Она на них очень похожа, знаешь, натура такая. Скорее ждут внуков… Накахара хохочет. — Жалко их разочаровывать? — Ну, хватит! Закончу университет, станем жить вместе, там уже и карапузов можно, штуки две! — Оптом дешевле? Они смеются, толкаясь плечами и допивая пиво. Когда приглушается музыка, стихает смех и рассасывается грузный народ, телефон Тачихары начинает разрываться от звонков Ньоко. Чуя потерянно вслушивается в их болтовню, смотрит снизу вверх на чужое лицо, подсвеченное желтыми лампами и беспричинно улыбается, когда парень начинает подбирать свою сумку. Они прощаются скомканно, почти молча, ведь увидятся завтра, послезавтра и наверняка в четверг, наверняка скинут друг другу мемы перед сном, это вряд ли закончится, пока не сданы их дипломные работы. Но в ряду фонарных куполов, бездонных изумрудных бутылок и сизых сумерек за мутным стеклом, отыскивается простая, безысходная истина — это закончится. Тачихара не заметит, он слишком наивный и занятой, заметит Чуя, только никому не скажет. Будет хранить в памяти все, выпускать только по делу, чтобы не истратить внутренности даром, ждать то, что принесет ему вереница новых дней. Лишь изредка, как сегодня, он будет позволять себе вспоминать те дни, когда ни о каких концах речи и не шло. Он откидывается на стуле, закрывает глаза и старается оглушить себя от посторонних звуков, делает глоток, в стакане больше не пиво, нет, в его стакане самое лучшее из худших вин. Это был дождь. Самый дождливый день за всю практику третьего курса, его пальцы стирают тонкий слой конденсата, капли замирают и катятся по локтевой, измокая в краях футболки. Тачихара звенит бутылками на своей кровати, Чуя проглатывает зевоту и поворачивается. Он не мог заметить это тогда, но замечает теперь. « — Да, Чуя, знаю.» Осаму смотрел всегда, пока Чуя не видел. Бездонными, черными как две чернильные кляксы глазами, горячими, живыми до судорожного изнеможения. Время не излечило, а раскидало их по полюсам. Тайны Фукудзавы оказались ошибками юности, Мичизу женится на своем одноразовом летнем романе, Осаму исчез. Чуя все еще там, в его теплых руках, в нем, с ним, с его голосом и дыханием, ничего не изменилось, ему повезло больше всех. Если он закроет глаза, откинется назад, пригубив гадкое пиво, он вспомнит, что больше никогда не сможет быть один, его губам хватило всех подаренных поцелуев, о большем он просить не намерен.

***

Заканчивается зима, внезапная свадьба Тачихары и Ньоко приходится на середину лета, после защиты дипломов. От изморози тают дороги, струпьями сползает усталость, когда Фукудзава позволяет Чуе уехать к семье на пару дней. С Уэно они так и не говорят. — Школота отдыхает? В середине дня они встречаются с Цугуро в аэропорту их родного городка, пока мама без перерыва названивает обоим сыновьям. — А студентишки на выгуле? Обнимаются, с каждым годом все крепче и дольше, словно вся жизнь со своими сюрпризами учит их этому простому действию — урывать каждую предоставленную секунду. Цугуро перехватывает единственный рюкзак, и они спешно плывут к эскалатору. Дом встречает привычным теплом, пряным запахом еды, базиликовым, с примесью перца и спаржи, букетом, который пробивает нос от межсезонной простуды. Мама бойко обнимается и силком тянет на кухню, уже выкладывая по столу тарелки. Не ждущая отговорок, Фуку звенит вилками, суетливо крутится под сервантом и успевает прижучить Цугуро, когда подросток намеревается урвать первый глоток вина. — Это аперетив. Чуя возмущенно пихает его со стула. — Лучше помоги маме. — Господи, не надо мне помогать! Так, всё. Когда рыба оказывается лежать распятой на узорном блюде, сдобренная лимоном и травами, а белое бордо пенно омывает бокалы, они на секунду стихают. — За твой приезд, милый. — Оглашает Фуку. Скромно катится перезвон стекла, тихий треск огня в камине, перебитый лязгом ножей. Так, в его понимании, звучит семья, в ней всегда будет не хватать чего-то или кого-то, бог обделяет полной чашей половину людей, но те уже давно привыкли. С час разговоры плывут как мелкие, аквариумные гуппи, о погоде и природе, успехах, неудачах, призрачных планах на жизнь. — Бабушка не приезжала? Фуку странно жмет губы и утирает пальцы салфеткой, не глядя в глаза. Цугуро тяжело вздыхает, словно боялся этого вопроса весь вечер. — Она болеет, говорит, что ничего серьезного, обещала приехать на твой выпуск. Чуя незамысловато смеется, отпивая еще вина. — Опять подхватила что-то в своих джунглях? Цугуро хмыкает, помогая разрядить обстановку: — Уверен, нарвалась на йети! С образом жизни Акане, нужна безграничная страховка на каждый возможный случай. Они все твердо уверены в ее силе, практически нечеловеческой способности пробираться сквозь песчаные бураны индийских пустынь, рваные горы и буйный океан. Они все знают, что она вспоминает о своем почтенном возрасте, лишь чтобы выбить скидку или переиграть спор, но Фуку никак не может унять мелкую дрожь в пальцах, когда Чуя предлагает поиграть в настолки после ужина. — Без меня, хочу погулять на побережье. Она треплет их по плечам и уже наматывает шарф вокруг тонкой шеи, словно ленточный бинт. После ухода мамы, они на «камень, ножницы, бумага» выбирают, за кем остается грязная посуда, проигравший Чуя долго ноет и брызжет в брата пеной, затем валятся на диван с пачкой чипсов и одной банкой пива на двоих, пинают друг друга пятками, ругаются. Перемирие находится у телевизора, в начавшемся после новостей «Парке Юрского периода». Чуя сникает, продолжает поддерживать непринужденный вид, но Цугуро сразу чувствует тревогу. — Хочешь, переключим? — Оставь. Они молчат, каждый думая о своем. С каждым приездом брата, в памяти подростка всплывает эта яркая, громкая и мимолетная вспышка, по имени Дазай, которая по касательной коснулась их всех, чтобы навылет пройти только через Чую. Злости на него больше не осталось, обиды тоже, только непонимание, и, совсем немного, сожаление. — Не помню, чтобы бабушка когда-то болела. — задумчиво шепчет Чуя. — Старость. Он вдруг вскакивает, вяло придушивая Цугуро подушкой. — Не мели чепуху, она была старой еще до нашего рождения! С чего вдруг ей начинать болеть прямо сейчас? Может быть, она во что-то вляпалась за границей, а нам не рассказывают, чтобы не впутывать? Цугуро уныло выкарабкивается из чужого захвата, глядя на него, как на ребенка. — Мафия или вроде того, да? — Именно. Чуя заглядывает ему в глаза, держит ладонями острые колени и думает о стольких вещах сразу, что голова почти разрывается. Вспоминается, что именно на этом диване лет десять назад они так же галдели, играли в игры на DVD, ссорились. Последнее, они делали, наверное, чаще всего. Доступные сладости делили поровну до каждой крошки, так же поровну приучились делить ненависть к отцу, дрались, пока родители не видели, тайком вылезали на улицу после отбоя. Все его детство было одной кровоточащей ссадиной, а Цугуро, поездки к бабушке и ее образ сумасшедшей колдуньи, мамины обещания, рисование, пусть тайное, запретное, были пластырем. Взрослая жизнь оказалась открытым переломом, и срывать оставшийся пластырь даже больнее, чем травмироваться. Он отложит на день, может на год, пока кто-то не потребует сделать это. Пока что, лохматый Цугуро доедает крошки от чипсов и залипает в экран, плевать, что ему давно не десять, а Чуе исполняется двадцать три в этом году, их бабушка ввязалась в Мафию, мама лохматит волосы, а весь кризис — напрасен. — Слушай, ты должен мне кое-что. — Ну? — Держи меня в курсе, вообще всего и вообще всегда. Подросток фыркает. — В прошлый раз, когда я позвонил тебе из туалета, ты сбросил! Для большей серьезности, Чуя опускает плечи и продолжает: — Будь всегда, это не просьба, учти, мое прямое требование. — Да успокойся, буду. Они молчат пару минут, наконец, увлекаясь фильмом, пока с губ Чуи не срывается раздраженный вскрик: — Смотреть это не могу. Какая бредятина, брахиозавр не мог вставать на задние конечности!

***

На следующий день океан беспокойно размывает береговую линию, ветер сносит оставленные с осени шезлонги, шмотьями раскидывая по пляжу водоросли. Они идут гулять уже втроем, несутся наперегонки, будто дети, по желтой траве, увязают в песке, Цугуро хватает из-под ног гнилую корягу и начинает размахивать ей во все стороны, завывая. Чуя пытается закидывать его мелкими камнями, отбиваться руками, затем взывает на помощь к залившейся хохотом матери, но по итогу повержено валится на песок. — Поднимайся! Я не хочу весь вечер отстирывать ваши вещи! Акане уперто хватает его под локоть, обнимает, и они шатко бредут к воде. Волосы сбиваются в блекло-рыжий омёт под ветром, лезут в рот и мешают говорить. — На сколько дней ты приехал? Примостившийся рядом Цугуро начинает дубасить корягой серые волны, разбивая их на брызги. — Не знаю, я же дома, может, вовсе остаться? Женщина снисходительно хлопает его по плечу. — Милый, до совершеннолетия детей не должно быть слышно, а после — видно. Тебе надо что-то… Понимаешь, что-то великое! Большой город, творческие круги. Неужели, хочешь до конца жизни писать один и тот же океан? Чуя смеется, мягко вырывается из ее объятий и несется вперед, раскинув руки, долго, пока не сбивается дыхание и не начинает кружиться серое небо над головой. Обернувшись, он обнаруживает, что мама с братом остались крошечными силуэтами позади, и чтобы ответить, приходится надрывать связки: — А он всегда разный! Никогда не остается прежним! Ты не знала?! Акане посмеивается, размахивая руками в ответ и что-то тоже выкрикивая, но ее уже не расслышать. Ближе к вечеру они плетутся обратно по липкому холоду, дома Акане строго прячет взрослых сыновей под одно одеяло в гостиной, вручает по чашке кипяточного чая, и убегает в свою ванну, откуда с час доносится радио, шум воды и телефонная болтовня. Они проводят так несколько часов, согреваясь, тайком подливая настойку в чай и пряча в каемках кружек красные носы. Раскатывается закат, по телевизору плывут глупые передачи, и уходить из этого тепла, родного, знакомого с самого детства, совершенно не хочется. Чуя впервые задумывается о том, что внутри не просто все погасло, внутри пропало стремление бежать вперед. Для его лет, пожалуй, слишком рано. Он бы остался здесь, он бы привык ко всему, отпустил прошлое, но не начал будущее, возможно, тогда ему стало бы лучше.

***

Чуя возвращается не в университет, не к Тачихаре, заждавшемуся с плойкой и пивом, не к волнующейся Такако или сердитому Фукудзаве, он возвращается домой. Старая однокомнатка, с такой же старой наймодательницей, сдирающей с каждым годом все больше арендной платы, встречает мирным покоем. Он входит в него с благоговением, бросаясь в родную кровать и вдыхая запах подушек. Собственный шампунь, пена для бритья и немного призрачной, остро-сладкой нотки чего-то давнего, что не могло сохраниться, просто запечаталось на подкорке. Вернувшись обратно, приходится включить телефон. Несколько пропущенных от Уэно и еще с десяток сообщений успело накопиться за время его побега, Чуя думает отложить это на завтра, уже зарывается в одеяло и зевает, но поступает очередной звонок. — Какого хрена? Ты в порядке? Я нигде не могла тебя найти! — Да, все нормально. Ты что-то хотела? Такако кричит в трубку, громко дышит и пораженно замирает после его слов. — Где ты был, Чуя? — С мамой и братом, только вернулся. Она постепенно успокаивается, пытаясь отыскать хоть каплю эмоций в чужом голосе, и с болью спотыкаясь о стену меланхоличности. — И, как у Фуку дела? — Спрашивает осторожно, очень буднично, но Чуя вспыхивает. — Какая разница? Скажи, что ты хотела, и я отключаюсь! — Иди к черту, я приеду к тебе! Ты же дома, да? Накахара вскакивает с постели, испуганно и раздраженно мечет взглядом по комнате, пока сердце забивает бешеный такт. — Нет! Не смей. Ты слышишь? Я не открою тебе! Уэно не слушает, бросает что-то едкое напоследок и сбрасывает. В своем бардаке, под гнетом пыли и горечи прошедших лет, он панически бежит к двери и запирается на все замки, лишь бы не дать себе и шанса пустить кого-то внутрь. Было страшно оставаться одному, но еще страшнее, спустя столько времени, обнаружить кого-то постороннего. Чуя сползает по стене, разбивается и бьется затылком, вокруг головы гуляют собственные, лишенные управления руки, сжимают клоки волос, кажется, дерут кожу лица. Минуты тянутся словно часы, но страх не уходит, продолжает бить изнутри и усиливается, когда через полчаса Уэно начинает колотить по двери. Он прячет лицо в коленях и загнанно дышит. Запоздало вспоминает — в почтовом ящике вторая связка ключей. Она не для нее. — Чуя. — Для чего ты пришла? Ее голос становится тише и тверже. — Поговорить. Я волнуюсь за тебя, но совсем не понимаю, ты ничего не объяснил мне, просто уехал, что я должна была сделать? Как мне помочь тебе? Я же вижу, как ты мучаешься, знаю, что у тебя была история, но, разве она исключает новые истории? Ты боишься, Чуя, ты просто боишься, никто не может осуждать тебя за это. Он глотает звук, карабкающийся когтистыми лапами по гортани, выходит лишь тишина, и Такако вновь приходится говорить. — Тот поцелуй, я не пожалела о нем, прости. — Я предупреждал тебя с самого начала. Слышится глухой шелест одежды, она приваливается и оседает прямо под дверью. — Помню, все нормально. Мы сможем попробовать, когда ты будешь готов. Я буду стараться. Чуя горько усмехается. — Нравится тратить время? — Брось, у нас его достаточно! Так что, ты согласен? На стенах в прихожей впервые замечаются брызги грунта, крошечная полоса света из кухни разбивает коридор. После долгой, давящей по вискам тишины, он наконец способен ответить. — Прости, если у меня не получится. Уэно печально улыбается, ударяясь затылком о дверь. — Переживу. А он — вряд ли.

***

— Чуя, если к предзащите ты не напишешь мне качественный задний план, я клянусь, что своими руками повешу тебя рядом с твоим дипломом. Фукудзава говорит смертельно спокойно, стоя перед дипломной работой студента и прижимая кулак к губам. Накахара чешет отросший затылок, размазывая по своей рыжине еще и краску, но, пока что, не догадываясь об этом. Уже как год ими был облюбован старый, бездельный кабинет, и, захламив его набросками, доработками и этюдами, они рука об руку трудились над последней, самой значимой в учебе Чуи работой. В вечернем сумраке скрипели старые лампы, поочередно заглядывали преподаватели, чтобы пожелать хороших выходных или украсть Фукудзаву на чай. В перерывах от работы, курили прямо на месте, открыв окна и соорудив из старой масленки пепельницу. — Буду рад. Он запрыгивает на подоконник, выпуская из рук кисть и прикуривая, чуть переваливается наружу, урывая глотки свежего, не угаженного вонью красок, воздуха. — И, выступление. Так и не дождался вменяемого завершения. Фукудзава пристраивается рядом, вороша груду черновиков с речью к предзащите. — Чем вам не нравится изначальный вариант? Мне что, стриптиз перед комиссией станцевать в конце? — И станцуешь, если ничего лучше не придумаешь! А «Спасибо, до свидания» оставь на выпускной, понял? Чуя фыркает, отворачиваясь, а в руках мужчины оказывается очередной, помятый листок с корявыми строчками. Он долго щурится, через полминуты посмеиваясь и стирая уголки глаз от редкой влаги. — «Счастья вам и вашей будущей семье, пусть мир и покой царит в вашем доме!» — Это Тачихаре, отдайте! — Устыжено шипит парень, отбирая листок и толкая его в карман брюк, пока преподаватель, не унимаясь, хохочет. — К предзащите скину вам все на почту, еще целая неделя. Фукудзава щелкает его по лбу и отталкивается вперед, еще раз оглядывая холст. — Ловлю на слове. Затем, следует непродолжительное эхо его шагов и хлопок двери, после того, как фигура Юкичи скроется под натиском деревьев за окном через пятнадцать минут, ему самому можно будет идти домой. До той поры Чуя снова тупит взгляд в горизонт и задумчиво курит. У него все готово, на средний балл и незаконченный диплом дотянет точно, на выступление, как и на него самого, Накахара уверен, всем будет глубоко плевать, под руководством Цугуро, куплена лучшая гавайская рубашка для защиты, написана скромная речь для свадьбы Мичизу, отложены подарочные деньги и отглажен старый костюм. И во всем этом есть что-то глупое, ведь сам Чуя — не готов. Убегая пять лет назад, он боялся упустить не просто рисование, а, кажется, всю жизнь целиком. Чувства и мысли, которые по итогу пришли лишь ради того, чтобы снова рассеяться, людей, которые отняли все, что дали. Людей, которых все равно пришлось потерять. Чуя не готов прощаться, может быть, никогда не будет готов, он мог выбрать эту жизнь, но выбрать то, что она ему принесла, не получилось. Дазая больше нет, скоро не будет университета, пятилетняя история завершится на двадцать третьем году жизни, вместе с ней, он предсказывает, завершится и настолько огромная его часть, что шагать вперед будет просто невыносимо. Яркая, бесполезная вспышка света потухнет, так и не став маяком, если он не найдет выход. Если он не придумает что-то прямо сейчас. Чуя потряхивает плечами и спрыгивает с подоконника. В странной прострации выплывает из кабинета, дергает лямку рюкзака на плече, мелко дрожит от мороза и прощается с приунывшим охранником на посту, словно заколдованный, спешит освободиться от приевшихся стен. — Извините, а это главный корпус? Только спустившись на тротуар, он резко тормозит перед взволнованной девчонкой на пару лет младше. — Ага. Она кивает, со сложным выражением лица заглядывая в мутный оконный ряд. — Вход тут? Они встречаются глазами, затем внимательно смотрят на громадную вывеску с названием университета над широкой дверью и каменной колоннадой. — Нет, обойди здание, там будет маленькая железная дверь за площадкой, подопрёшь ее камнем. Накахара уже собирается уйти, как замечает, что девчонка взаправду начинает двигаться в сторону площадки. — Стой! Я пошутил, конечно, здесь. Она испуганно моргает. — Извините, я первый раз. Пропустила дни открытых дверей, теперь, вот… Теперь внутри растекается незнакомое тепло. — Окей, понял. Приходи лучше завтра или на просмотры в конце весны, Фукудзава устраивает абитуриентам экскурсии. С неловким смехом, они прощаются. Ответ, на возникший ранее вопрос, находится сам собой в ту же секунду, опаляет голову горячей тяжестью и неожиданно правильно расставляет все вокруг по местам. Чуе требуется несколько секунд, чтобы выдохнуть и отправиться на остановку, но, теперь он почти спокоен.

***

В ночь перед предзащитой они с Тачихарой умудряются здорово накидаться, без особого повода, но со львиным рвением, словно пьют первый и последний раз в своей жизни. Спать ложатся на одном диване в квартире Мичизу, вслух озвучивая молитвы не проснуться на утро. И, то ли молитвы не срабатывают, то ли все существующие божества давно забросили студентов художественного университета, ведь утро все же наступает, часов в пять, вместе с диким сушняком и головной болью. Фукудзава при встрече орет на Чую громче, чем орал бы, увидь тигра посреди коридора, одним взглядом выбивает остатки похмелья и вынимает из него всю душу, пока не наступает время отпустить в аудиторию с комиссией. Через три часа они оседают в методфонде. — Без нервов меня оставишь, Накахара. Чуя глупо улыбается, отхлебывая воду из протянутой ранее бутылки и откидываясь на пятно горячего света. К стенам липнет тягучая жара, непривычно — все успели отвыкнуть. — Да бросьте, нормально прошло. — На твою защиту я тоже напьюсь, вот весело будет, представляешь? Мужчина трет виски, озвучивать то, что за пять лет они с Дазаем давали ему столько поводов напиться, что впору было бы умереть, смысла нет, все и так ясно как день. Их солнечный час в стенах фонда прерывает короткий стук в дверь, через секунду из нее выглядывает лохматая макушка Такако. — Простите, можно украсть Чую? Фукудзава охотно кивает, уже подталкивая его на выход. — Буду благодарен, не вздумай возвращать. Уэно скромно улыбается, выходя в коридор и гуляя глазами по сторонам. Чуя молчаливо тянет ее на первый этаж, а потом и вовсе выводит на улицу. Усевшись на ступеньках главного входа, они закуривают. — Молодец, я слышала, ты им понравился. — Поменьше слушай. — заключает он после долгой затяжки и прыскает в сторону выбегающих второкурсников. В этот год просмотры передвинули на ранние числа мая, так что к сдаче дипломов университет должен был опустеть и потухнуть, пока с новым учебным годом не придется полыхнуть свежей кровью поступивших. Уэно раскидывает руки и мажет по губам пахучей помадой, фруктовая вонь бьется в ноздри. — Вы с Фукудзавой очень близки. Он замирает, выжидая ее следующего мыслительного заключения и ничего не отвечая. Такако это вполне устраивает, чтобы говорить ей не требуется вопросов и споров от собеседника, а может, и собеседник ей не особо сдался. — Я давно заметила, вы прямо родственные души. — Не смеши, у него свои причины за меня цепляться. Она утыкается подбородком в голые колени и щурится от солнца. — Расскажи. История слишком долгая, слишком запутанная и личная, чтобы так просто ее можно было уместить в незамысловатую болтовню с Уэно. Но она ждет ответа, а Чуя пообещал себе стараться. После долгой паузы у него на ум приходит неоднозначное, но емкое объяснение: — Я перепал ему наследством от самого лучшего студента в этих стенах, когда тот ушел. Наверняка, Юкичи чувствует долю ответственности за меня, может быть, тот студент успел наговорить ему ерунды, чтобы меня довели до ума и не бросили разбитой игрушкой на волю судьбы. Мне эти подачки не нужны, но я слишком хорошо отношусь к Фукудзаве, чтобы кусать руку помощи. Такако удивленно моргает, внезапно не находя себе места. — Я думала, что ты лучший студент. Чуя невесело улыбается. — Много думаешь. Никому из нас никогда не стать такими, каким был он. — Пальцы обжигает нагревшийся фильтр докуренной сигареты, смятый в полоску за время их недолгого разговора. — Но, плевать, он сам выбрал закопать свой талант, никогда не пойму, но смысла винить его больше нет. Я переживу Фукудзаву с замашками наседки, по-настоящему в этом виноват лишь один человек, его счастье, что я не успел выбить из него всю дурь. Продолжать рассуждения больше не хочется, еще сильнее не хочется слышать мыслей Такако, ее собственных душевных терзаний или, чего хуже, опыта. Некрепкий покой сидит на месте и не рвется прочь, лишь до той поры, пока все лишнее не решит показаться. Чуя пусто смотрит в глухие стекляшки глаз и пресекает ее попытку заговорить. — Поехали к тебе? Уэно на секунду принимает оскорбленный вид, словно так уж сильно ей хотелось вставить свое слово, но Чуя не верит. В следующую секунду они уже спускаются на вздыбленный жаром тротуар. Там, в обители духов, алкоголя, дешевых тряпок на тонких лямках и старой косметики, похмелье слезает точно пленка сгоревшей кожи. Его сурово обметает электрический ветер кондиционера, когда они валятся на диван, путаются в руках и звуках, мажут друг друга бестолковыми касаниями. Уэно тайно нуждается в объяснении, она была бы рада любым словам, которые смогли бы хоть как-то заполнить неясную пустоту между ними, но единственное, что Чуя способен ей дать — цепкие ладони на линии позвонков, шумное дыхание и разбросанные по плечам и груди поцелуи. Близость тел, раздрай мозгов. С нее спадает цветастая майка, браслеты звоном бьются в паркет, а она всеми силами ищет его взгляд и улыбается, будто в бреду. — Чуя, ты все еще думаешь о нём? Воздух теплеет, но по ногам ползет липкий холод. На вопрос не ответят, его, наверное, даже не услышали. Такако помогает расправиться с джинсами, смеясь и спотыкаясь на каждой своей мысли. — Так вот, в чем дело. Чуя останавливается. Они смотрят друг на друга, впервые, после того как оказались в горизонтальном положении. — Либо ты молчишь, либо я ухожу. Извини, но я не просил сеанс психотерапии. Вот теперь ей становится по-настоящему больно, не так, что смертельно, но глаза печет. — Да, херовые у нас ролевые. Впервые их тела настолько близки, им удается разделить на двоих крошечный клочок времени, отведенный только им, в который необходимо уместить столько всего, что Уэно становится страшно. Но, никогда раньше она не была настолько далека от кого-то, как сейчас. Никто и никогда не заставлял ее чувствовать себя настолько несуществующей. Такако не знает, хотя, признаться честно, с недавних пор догадывается об этом, — именно таким Накахара ощущает себя второй год подряд. Лежащий на мокрых простынях, будто распятый бог, способный воскресить в ком-то душу, и с грубой дотошностью уничтожить ее вновь, сметающий все вокруг себя, оставляющий свой неподдельный след на каждом шагу, каждом приглянувшемся человеке, он не тяжелее воздуха, не плотнее пустоты. А когда все закончится, Уэно распахнет глаза, и вместо живого сердца обнаружит в себе его полумертвые остатки, которые он не побрезгует доесть без вилки и ножа. К своему же ужасу, она так и не почувствует сожаления о случившемся.

***

Разбитые на неясные, смутные часы дни вились вокруг с тревожной спешкой. Так продолжалось с самого начала весны, а чем ближе подкрадывалось лето, тем страннее все вокруг начинало казаться. Последние недели перед защитой проносятся хлестко и больно, взрываются ослепительной вспышкой. Из них можно выцепить долгие вечера с Мичизу, беззвучные ночи с Такако и умопомрачительные дни с дипломом, правда, последнее вылетает из памяти как что-то чересчур травмирующее, сменяясь урывками абстрактных картинок — Фукудзава хмуро курит в окно кабинета, по полу течет краплак, мерещится кровавой лужей, Фукудзава орет и представляется извращенным карателем с щетиной в руках и еще одной по линии скул. «Special Containment Procedures» — не отворачиваться, долго не смотреть, задабривать обещанием никогда не прикасаться к холстам после выпуска. Чуя себя и человеком то не чувствует, особенно когда сроки стремительно истекают вместе с остатками нервов руководителя, но пару раз находит себя вполне по-человечески рыдающим прямо под холстом, без какой-то веской причины, просто от всего. И не вовремя, и вроде приятно, потому что трехэтажная заебанность утекает вместе со слезами восвояси. Фукудзава тоже иногда находит его таким, отпаивает крепким чаем и даже пускается в небрежную около-заботу. — Не реви. У нас уже все готово, без диплома не останешься. — Я не из-за этого. Хмуро косится на него, со своей неуверенной, косолапой эмпатией, по-мужски хлипкой и нелепой. Совершенно не ведает, что делать с чужими слезами, особенно когда никто даже не умер. Они молча сидят, пока истерика не стихает а каркаде в фондовских чашках не настаивается до бурой красноты. Потом снова работают, курят и коротко обсуждают неисправленные фрагменты картины. Уэно все время маячит рядом, это не раздражает, в веренице жизненных забот ее легкость и несерьезность ложатся бальзамом на душу, Чуя временно отучивает ее от глобальных разговоров и обезличивает до простой функции, так же поступает и с остальными. Мичизу становится кнопкой М — полезной в пятничные вечера с точкой спавна в студенческом баре, кнопка Ц — для связи с семьей, планирования летних поездок и пустой болтовни по телефону, кнопка Т — для ночей, освобожденных от тяжести тишины, с платой в виде измаранных засосами ключиц. Кнопки «выкл.», к слову, на его воображаемом пульте нет. Раньше неисправность техники, в частности, дремучего телевизора, легко решалась крепким ударом по корпусу, теперь же, что-то подсказывает, от подобного ни на одном экране таинственным образом не заиграет «Королевство полной луны». По диплому раскидываются акценты, подчеркиваются мягкие касания, резкие границы теней, Чуя крадет у зазевавшегося Фукудзавы тонкую кисть, с набитыми под реснички волокнами, чтобы мазнуть камертон на карусели. Его он добавляет в последний вечер работы над дипломом. Этот вечер сам по себе становится каким-то особенным, до ужаса интимным, если подумать. В кабинете блекло горят светильники, в окнах стынет предыюньский жар, ветер, вихрастый и горячий, словно Гольфстрим, подметает сигаретный пепел с карнизов, пока Чуя в последний раз сидит над своим творением, еще вправе касаться его, но уже без возможности радикально изменить. В голове частят воспоминания, не те, которые обычно посещают его перед сном, а те, о которых легко забыть. На втором курсе они прозвали мелкие кисти, подобные той, которая теперь лежит в его руке, «Кистями для пор», долго смеялись и шутили, что только начатому портрету осталось добавить поры и блики, чтобы выставить на развеске. Хироцу однажды сказал им, что у них «ни мазков, ни мозгов», эта фраза вошла в рутину, ежедневно звучала скороговоркой и до сих пор вызывала глупую улыбку. Для подобных выражений они создали целый сборник, который канул в лету после скандала с кем-то из преподавателей. На обедах бегали курить, именно к тому времени мозги сваривались в кашу, и на смех пробивало все, что попадалось на глаза или долетало до уха. Все-таки, за двадцать три года жизни, нигде и никогда Чуя не смеялся так много. Теперь он опаляет дыханием холст, масло плотным слоем обволокло бортовку, впиталось в подрамник, разбавитель иссушил слизистую, невыносимая нежность выскребает из сердца ненависть. Чуя смиренно вздыхает, вытирая палитру, пальцем списывает облака, больше не хочет злиться или страдать, с какой-то тихой печалью просто думает о том, где сейчас мотыляет причина всего случившегося. Чьим рукам сейчас дозволено касаться его кожи, скольким самолетам и поездам пришлось уносить его запах, о чем он думает, догадывается ли, что один из его корявых эскизов завтра будут оценивать как законченную дипломную работу? Очень хочется думать, что обо всем он давно догадался, и доносить эту новость, даже если бы было возможно, нет нужды. В этих мыслях заканчивается вечер и утекает последняя ночь, за ее границами для Чуи больше ничего нет.