SUMMER 21

Еще через день пленэр отменяют в связи с затяжным ливнем, вымывающим сонный городок от летней пыли и вздыбливающим застоявшиеся рисовые поля. Прибрежные заливы трещат под гнетом дождя, их слышно, кажется, даже из стен замершего, погрузившегося в траурную тишину и темноту хостела. Чуя касается слабыми пальцами стекла, обводит зеленый свод горизонта, примятый ветром и чуть поблекший в запотевшем окне, сидя на подоконнике и болтая ногами. От размеренного звона капель по латунным карнизам очень хочется спать, но, у других жильцов комнаты уже подготовлены собственные планы. В комнату врывается запыхавшийся Осаму, сваливает на кровать рюкзак, оглушающий комнату стеклянным перебоем. — Ты взял вино? Тачихара придирчиво разбирает его содержимое, зеленовато-бурые бутылки быстро оказываются припрятанными под простыней, пока Дазай стягивает с себя вымокшую насквозь футболку. — Самое нормальное, что у них было. Чуя любопытно поглядывает, зависая сперва на чужих, оголившихся плечах, а затем на вине. Осаму подхватывает одну бутылку, срывает крышку и отдает парню на пробу. Они с Мичизу настороженно наблюдают, как Накахара принюхивается, вчитывается в этикетку на толстом стеклянном боку, и только после своего долгого, томительного ритуала, прикладывается к горлышку. — Гадость. Тачихара тоже отпивает, вскинув брови. — Да брось, хорошее! — У него все, дешевле «Мессорио» — гадость, не бери в голову. Знаешь, «гадость», это даже хорошо! Вот когда будет «мерзость», или даже «дрянь»… — Задумчиво тянет Дазай, гуляя взглядом под потолком. Чуя закатывает глаза, бросаясь в него первой попавшейся кофтой с сушилки. — Оденься уже! Планы на внеочередной выходной посреди практики придумал Тачихара, сам же и поспешил осуществить. Бедной Ньоко ранним утром, сразу после объявления Фукудзавой отгула, была отправлена целая пригласительная записка в их захудалый хостел. Мичизу обладал талантом в организации экстренных вечеринок, но предстоящее, вечеринкой было не назвать. Скромная, дружеская посиделка, с играми, гадким вином и оркестром грозы за тонкими стенами. Под руководством Мичизу, они вычистили комнату от скопившегося мусора, грязной одежды и карандашной стружки, распахнув окна, выгнали спертый запах краски и сигарет, застелили кровати казенными пледами в пеструю клетку, даже причесались. Ньоко в комнату пришлось затаскивать тайком, пряча от глаз преподавателей и других студентов, кутая до головы накахаровской ветровкой. Преодолев долгий, тревожный путь от начала коридора до номера, они включают Боуи на телефоне, разливают вино по кофейным чашкам и долго обсуждают свое крошечное преступление. Странное тепло стягивает грудь Чуи, когда он сидит на кровати и ловит за хвост тонкое звучание дождей, смеется над шутками, шутит сам и вновь смеется, уже над собой. Он подползает к балконной двери и закуривает, выдыхая наружу тяжелый, загустевший от влажности дым. — Кстати, как ваше расследование? — С чего-то вдруг вспоминает Ньоко, растирая на чашке лиловый помадный след. — Провалилось, они слились. — Мичизу обвинительно тычет пальцем в парней. — Стоило Чуе один раз сходить с Фукудзавой на обрыв, так сразу хвост поджал. Дазай тоже приникает к балкону, урывая пару затяжек с чужой сигареты и посмеиваясь. — А оно не провалилось, оно закрыто. Тачихара гневно щурится. — То есть? — Все карты раскрылись, понимаешь ли, так бывает, если вовремя начать думать или иметь хорошие связи. Фурукава заворожено следит за тем, как по его лицу расползается тонкая улыбка, пока Мичизу залпом осушает чашку. — Тачи, не ведись на это, он ничего не знает. Чуя фыркает, поспешно пресекая попытки навешать на уши лапшу, за три года это стало привычным. — Так значит, ты все выяснил? — Уточняет взволнованная Ньоко, Чуя слабо кивает в прищуре, сдвигая в бок кружевную занавеску. — И будешь молчать. — Не спрашивает, а разочарованно утверждает. — Некоторые главы не читают вслух. Он разводит руками, разрешая Осаму докурить свою сигарету и притупив взгляд под потолком. Девушка задумчиво наблюдает за ним еще пару секунд, пока комнату не оглушает очередной раскат грома. Деревья гудят громче, с первого этажа доносятся испуганно-восторженные вопли. — Правда или действие? Мичизу хлопает глазами, озираясь на нее и уже распечатывая вторую бутылку. Последний раз эта игра оставила их троих в абсолютном кризисе, но Фурукава об этом знать не могла, потому так легко слова слетели с ее губ, а взгляд, поддетый непониманием, пронесся по замершим парням. — Действие. Дазай тоже подключается: — Поцелуй любого присутствующего! Ньоко, уместившаяся с ногами на подушках возле парня, любопытно склоняет голову. Тачихара закатывает глаза, аккуратно подхватывает ее ладошку и на секунду прикладывается губами, безотрывно смотря на Осаму. В глазах у него закипают горячие гейзеры, а рот ломается оскалом. — Скукота, даже священникам руки целуют с большей страстью! — Правда или действие, Дазай? — Никак не реагируя, выпаливает он. Осаму незамысловато жмет плечами и топит бычок в пепельнице. — Действие. — Расскажи о своей семье. В номере повисает гулкая тишина, разбитая дождем и глухим топотом на лестнице. Он слабо улыбается, раскачиваясь по сторонам. — А я сирота, представляешь? Неприкаянная душа, слоняюсь по планете, немного тут, немного там, это такой компромисс перед встречей с богом. Хочу вот так — лицом к лицу, пока что только телом к телу получается с земными обитателями. Чую, к удивлению, пробирает на смех, а Тачихара машет рукой и подливает всем вина. — Ну, все, заткнись, другого ответа и ждать не стоило. Осаму давится улыбкой, его глаза заговорщицки блестят за ворохом ресниц. — Чуя? — Действие. Накахара морщится, уже на говно исходит от каждого глотка красного полусладкого, с каждой секундой все более галимого, но продолжает пить. — Поцелуй любого присутствующего. Мичизу вскидывается. — Разве так можно? Чуя незатейливо жмет плечами. — Конечно. Ты не возражаешь? Игнорируя хитрую физиономию Дазая, уже усевшегося поудобнее, чтобы урвать чужой поцелуй, он переваливается на кровати к Ньоко и, подхватив другую ее ладонь, не облюбованную Тачихарой, коротко чмокает костяшки пальцев. Ньоко хохочет и наигранно-смущенно отводит глаза, а Осаму дергает парня назад за край футболки. — Ну все, достаточно, Дон Жуан херов, меня сейчас стошнит. Чуя фыркает и устраивается, теперь полулежа, подмяв под локти подушку, расслабленно-весело смотрит на девушку и предельно честно умоляет: — Прости, Фурукава, меня самого бы стошнило от поцелуя с кем-то из них. Правда или действие? Фурукава чешет лоб, погружаясь ненадолго в свои мысли. — Пусть будет правда. Чуя складывает пальцы треугольником, склонив голову. — О чем таком, ну знаешь, ты думала в последний раз? Она сникает, улыбаясь теперь совсем скромно, словно неуверенная в собственной памяти. — О прошлом. Вы меня здорово так подтолкнули к какой-то ранней предстарческой ностальгии, мне вспоминался год до университета, короткие поездки домой на каникулах, прежние друзья… Все теперь поменялось, но не здесь. В голосе ее слышится немая печаль, светлая и легкая. Они все умолкают, в своей мягкой, горячей тишине допивая вино из чашек и вслушиваясь в шум дождя. Тачихара спрашивает что-то еще у Ньоко, но двое в этой комнате больше не вникают. Они сидят на одной кровати, привалившись друг к другу плечами и разделяя на двоих что-то тягучее, долгое и огромное. Дазай незаметно разглядывает чужой профиль, подбирает осторожными пальцами мягкую прядь волос на плече и долго вглядывается в ее медовое золото. Ему отчего-то вспоминается первый курс, кажущийся теперь настолько далеким, что впору бы его давно позабыть, но забыть не получается. Его пальцы помнят первую встречу с чужой кожей, теплой и гладкой, как кошачий бок, а сердце за решеткой ребер помнит первый свой удар, случившийся по воле судьбы лишь на восемнадцатом году жизни. Он помнит всё, вряд ли сможет забыть и точно не захочет повторить это там, где не будет Чуи. Накахара незаметно улыбается краешками губ, переплетает их руки, но не смотрит, лишь пробегается горячими пальцами по сгоревшему на солнце запястью. Его самого солнце не берет, не тревожат дожди и не касаются демоны в чужой голове, удивительно, но за три года он так и не встретился ни с одним из них. Осаму вздыхает, притираясь головой к его плечу, пытается влиться в него всем своим телом, ему хочется большего, хочется жить в его гортани, перетекать по его венам, прятаться за сетчаткой светлых глаз, чтобы никогда не пришлось уходить. Ему снова больно, но никто этого не заметит. Игра плавно перетекает в простую болтовню, разбитую редкими историями, душевной пьяной ересью и шутками. — А пойдемте гулять? — Восклицает Ньоко, когда вино дает в голову. К тому моменту все уже достаточно пьяны, чтобы наспех сложить по рюкзакам оставшиеся бутылки и под веселый хохот сбежать из хостела, врезаясь в стену дождя над вскипающим щебнем. Они галдят песни, сбегая вниз по улице, распугивают спрятавшихся под карнизами домов птиц, цепляются друг за друга холодными, словно лягушачьи лапки, руками. В разгар лета всякий нормальный звук покидает тепло гортани и уносится прочь, превращаясь в воробья. Им далеко до порога в вечность, короткая, пестрящая чувствами и ошибками жизнь бьется вокруг и несет вперед. Кто успеет запрыгнуть в вагон — тому улыбнется удача, остальных она ждать не станет. Ньоко с Мичизу бегут вперед наперегонки, не замечая ничего вокруг, Чуя тормозит над поляной, увязая кедами в зеленых лужах. Грудь горячо ходит ходуном, сердце колотится, словно бешеное, а улыбка никак не сходит с лица. Он валится на траву, дергая Осаму за собой. — Что ты творишь?! Вино в рюкзаке гулко бьется и звенит, а ноги путаются между собой. Дазай пытается приподняться, но Накахара вовремя хватает его лицо и притягивает к себе. За белой туманной дымкой больше не видно ни домов, ни деревьев, а в пьяном вакууме ни черта не слышно. Только на губах застывает кисловатый вкус вина, а под руками чужая, вымокшая насквозь футболка.

***

До окончания практики остается три дня, два из которых они тратят на самые, пожалуй, расслабленные пленэры за все время в приморском городке. Один раз их поднимают в половину четвертого и без завтрака тащат к морю, писать рассвет. Дазай, заслышав причину раннего пробуждения, с вечера вдевает себя в плавательные шорты и спит прямо в них, чтобы точно не забыть, но сталкивается с очередным разочарованием. — Вода ледяная. Их группа разбрелась вдоль берега, сонно раскладывая этюдники, Хироцу дремлет в шезлонге, с газетой в руках, а первые, незаметные рассветные лучи лениво рассекают ночную синеву. Чуя кутается в свитер и дрожит голыми коленками, наблюдая за раздетым Осаму, зашедшим в воду по щиколотки. — Не-а, вполне терпимо! Он стучит зубами, но терпеливо идет дальше, твердо намеренный искупаться. Накахара закатывает глаза, тоже заходя в воду и покачиваясь на каменистом дне. — Ты псих! Если снова сляжешь с ангиной, я тебя добью! Дазай смеется и смело прыгает в воду, когда она начинает доходить до середины бедра. Быстро и тяжело дышит, дрожит от холода, но широко улыбается. Чуя стоит у самого берега, выгибая бровь. — Больной. Через секунду Накахара спешит обратно, переминаясь мокрыми ступнями и вскидывая руки. — Смотреть на это не могу! Сделай одолжение, постарайся утонуть! Мичизу поодаль качает головой. — Бесполезно, такое не тонет. Осаму показушно расправляет плечи, откидываясь назад и подгребая руками. — Вы ссыкуны, от Тачи я другого не ожидал, но ты, Чуя, я разочарован. Где твоя хваленая закалка Атлантики? Чуя вдруг разворачивается и шипит: — Там же, где твоя вменяемость! — Не думал, что ты испугаешься, хотя, слизняки ведь наземные существа… Чуя стягивает с себя свитер и уверенно шагает в воду, распуская ногами злые волны. Хватает со дна мелкий камень и швыряет в него, Дазай вскакивает и брызжет водой. Они галдят минут десять, брызгаясь, бросаясь песком и тиной, хватая друг друга за щиколотки, в попытках утопить противника, прежде чем Хироцу просыпается от шума. — А ну вышли из воды! Оба! Мужчина возмущенно подергивает усами, встряхивая газету, а двум студентам приходится идти обратно к берегу. Полотенец у них нет, так что, оказавшись на суше, их пробирает крупная дрожь. Чуя выжимает свои волосы, склонившись вперед, натягивает свитер и усаживается за свое место, пока Осаму по-собачьи встряхивает головой и скачет на месте, в попытках отогреться. Через час у них на руках появляются законченные этюды кадмиево-охрового рассвета, густо расплывшегося на кобальтовой морской глади. Уже тогда преподаватель великодушно позволяет неугомонному Дазаю поплавать еще раз, прежде чем настанет время идти на завтрак. После их распускают по номерам, и до самого обеда они спят, устроившись на одной кровати под шорох просыпающегося городка. На следующий день Мичизу притворяется больным и остается в номере, чтобы втайне от всех сбежать к Ньоко. Они не палят его Фукудзаве, провожают улыбками и заговорщицки обсуждают по дороге на пленэр. Вечером Хироцу с Фукудзавой проводят самую быструю развеску из всех, которые они когда-то проводили, выписывают оценки на бланках и под веселый гул объявляют летнюю практику третьего курса официально закрытой. У них остается одна неразгаданная (для всех кроме Чуи) тайна Фукудзавы, четыре десятка этюдов, стопка зарисовок и замызганный ворох одежды. У них остается один день.

***

Осаму боится пошевелиться, едва дышит и не хочет, чтобы этот момент заканчивался. В окна бьет белый свет, тишина и неумолимый покой плотно обвили комнату, пока Чуя мирно спит, свалив на него все свои конечности. Он наблюдает, как краснотой вспыхивают волосы на чужой спине, белой, с выпирающими позвонками, которых слабо коснулись пятна веснушек. Мажет взглядом по обгоревшей коже рук, сползающей тонкой пленкой, останавливается на остром лице. Веки прикрыты, за ними прячется густая синева глаз, Чуя ровно дышит, вздымая лопатки, чуть морщит нос и распускает по его груди горячий воздух, которым Осаму не может надышаться. Прикоснуться к нему не хватает смелости. В голове уже долгое время мелькает калейдоскоп воспоминаний, курение в туалете на первом курсе, выговоры от Фукудзавы, разбитая голова Антиноя. За всеми этими мелочами между ними, не спросив, разлилась целая вечность. Огромная, и, на самом деле, непосильная для двоих. Сожалеет ли он? Ни за что и никогда. — С окончанием практики тебя. Чуя просыпается, не раскрывая глаз зная, что Осаму давно не спит. Руки переплетаются, путаются волосы, дыхания и пульс над ключично-сосцевидной. Он у них, с некоторой поры, синхронно сбитый. — Она еще не окончилась, осталось последнее дельце. Накахара приподнимает голову, наконец, перехватывая чужой взгляд. — Какое? — Для начала, надо привести себя в порядок. «Последнее дельце» вскоре превращается в настоящую игру, потому что, выбравшись из кровати, они набивают рюкзаки газировкой, пляжными полотенцами и остатками кремов от загара. Прогуливают завтрак и под заговорщицкий смех несутся прочь от хостела, вторгаясь ледяными лицами в зной и пчелино-цветочный туман над шелковым полем. Осаму не удосуживается объяснить их путь и суть этого побега, но обещает едва не звезду с неба, так что, Чуя ведется. Когда ряд домов скрывается в зелени, они останавливаются на пыльной дороге и ловят попутку, взмахивая руками перед первым попавшимся пикапом. Пожилая дама в огромных солнцезащитных очках, с грудой рассады на пассажирских сидениях, соглашается подвезти их в открытом багажнике, и они правда залезают в эту покоцанную коробку, минут двадцать поддаваясь ветру и скрестив ноги. Смеются, бесконечно много и безудержно, обсуждают какие-то нелепости и перебирают ладони друг друга, натруженные холстами и лямками, теплые и сухие. Мимо проносится лес, отрывками мелькают луга, на пересечении дорог Дазай стучит по крыше машины, обозначая их остановку, они выскакивают из багажника и машут женщине вслед. — Итак, что дальше? В глазах Чуи плещутся горячие огни азарта, а Осаму, недолго потупив на месте, вытаскивает из своего рюкзака бинокль, разворачивая помятую, нарисованную собственноручно, карту местности. — Дальше только мы и дикие рыси. — Они тут водятся?! Осаму пожимает плечами, шагая в желтое, выжженное солнцем, поле. — Само собой. Чуя торопливо нагоняет его, пихаясь плечом и заглядывая в карту. На ней виднеются размытые лимонные пятна, синяя река, маленький морской краешек и, на удивление, вполне правдоподобная рысь посреди зеленого настила. — Да ты гонишь! В шумной, вскипающей от насекомых желтизне, под палящим солнцем, шагают два третьекурсника художественного университета, играют в догонялки, расплескивают газировку и шутят друг над другом. Им нет дела до будущего, в их лето, когда им двадцать один, единственной заботой становятся дикие рыси, наверняка поджидающие их где-то там, за горизонтом. Поле изворачивается дугой и приводит к зеленой границе, за ней скрывается узкая река. Чуя обмирает, сбрасывая рюкзак на траву. — Ладно, колись, откуда ты узнал про это место? Осаму скидывает кеды, щеголяя босыми ногами вперед. — Наша общая знакомая, еще до своей скоропостижной кончины в мире искусства, знаешь ли, любила ездить сюда на практику. Накахара недолго думает. — Юан? — Именно! Воды оказывается по колено, Дазай, сбиваясь от течения, доходит до самой середины и кричит: — Так и будешь там мяться? Чуя бежит к нему, глуша в себе улыбку. В полуденной жаре река кажется арктическим потоком, соленая вода попадает в глаза и рот, оседает на пальцах, когда они шутливо дерутся, поднимая на воздух брызги. Через полчаса, устав и замерзнув, они валятся на траву, стягивают вымокшую одежду и лежат, тяжело вздымая грудь. Чуя подбирает чужую ладонь, перебирает тонкие пальцы, подушечками оглаживает острые костяшки и шепчет: — Осаму? Парень разлепляет скованные сонливостью глаза и мычит, пока Накахара глухо улыбается. — Спасибо. Дазай перехватывает его руку, прижимая к тыльной стороне ладони холодный поцелуй. — Обращайся. Он подразумевает их тайный побег, езду в багажнике и скрашенный весельем последний день, но точно знает, что Чуя благодарит не за это. За крошечным, прозвучавшем в тишине «спасибо», стоит не просто один день, за ним скрывается вся их история, длиною в три года. Каждый разговор, каждая ссора, каждый поцелуй. Все, что успело застрять в гортани, влиться в вены и поселиться в сердце, все, что было у них на двоих, чего хватило бы на восемь миллиардов людей, чем они так и не поделились с кем-то еще. Чуя делает глубокий вдох. — Я… Осаму обрывает его так, словно одна фраза способна бросить в пропасть. Он не может позволить этому случиться, он зашел слишком далеко, чтобы передумать. — Да, Чуя, знаю. Накахара испуганно моргает, хочет ответить что-то, но Осаму приподнимается на локтях, заглядывая в глаза. — Я тоже. Здесь, сейчас, в этой вселенной и во всех возможных. Когда Чуя смаргивает крупицы слез, улыбаясь немыми губами, ему тоже хочется плакать. По ногам тянет ледяной ветер, волосы высыхают в каштановый сухостой от морской соли, а в голове, уставшей от тяжести мыслей, наконец, тишина.

***

Высокий автобус останавливается на подъездной площадке захудалого хостела, и десятки студентов, загружая этюдники в багажное отделение, медленно заполоняют собой его тонкие стены. — Паспорт? Чуя маячит над душой, пытливо глядя снизу вверх и нервно сжимая сумку, пока Дазаю приходится в третий раз проверять свой рюкзак. — Тут. — Таблетки от тошноты? — Да. — Деньги? — Чуя, у нас их нет. Иди в автобус, бога ради! Накахара пинает его носком кроссовка, урывая крошечный, злой поцелуй, пока преподаватели заняты пересчетом студентов, и гневно шагает по узким ступеням. Осаму утомленно фыркает, напоследок закуривая. В день их уезда температура падает, прохлада пробирается под тонкий свитер а лицо неприятно подрагивает с непривычки. Первая за утро затяжка раскатывает в голове пьяную пустоту, мысли испуганно бегут прочь, но тревога внутри даже не думает утихать. Когда большая часть потока оказывается внутри автобуса, рядом пристраивается Фукудзава, закуривает с его зажигалки и проглатывает утреннюю зевоту. — Куда вы сбегали вчера? Дазай жмет плечами, даже не думая врать. Смысла в этом больше нет. — На реку. Живописец привередливо качает головой. — В следующем году останешься в городе, корячиться с этюдником по метро, ясно? Осаму удивленно поднимает брови. — Почему только я? — Чуя мне нужен, работает за всю вашу группу. Они молчаливо курят в сторонке, вслушиваясь в птичью трель и безысходные вопли цикад. Когда сигарета преподавателя истлевает до фильтра, и он, выбросив ее под заднее колесо автобуса, собирается уйти, Осаму спешно цепляет его локоть. — Фукудзава. Мужчина вяло озирается. — Помните, вы потеряли гипсовую голову два года назад? Его губы ползут в мягкую улыбку, пока Дазай неловко переминается на месте. — Это мы ее разбили. Фукудзава качает головой, посмеивается и смотрит без доли злости. — Что ж, я вас прощаю. Осаму улыбается в ответ, тушит сигарету о подошву и первым забегает в автобус. Всю дорогу обратно Мичизу говорит с Ньоко по телефону, давая пустые и глупые обещания приезжать на выходных, Хироцу увлекает Фукудзаву тихой болтовней, а Чуя, зарывшись в свитер, дремлет на плече. Осаму разглядывает его закрытые веки, жадно вдыхает запах волос, все-таки выгоревших за дни практики, и счастливо улыбается. Глубоко внутри, он сожалеет.