SUMMER 21

— Я с Чуей! Дазай поправляет цветастую кепку на макушке, крепко хватая Накахару за руку и показательно демонстрируя их сцепленные ладони Фукудзаве. Мужчина вздыхает, проверяя электронную бронь на своем телефоне, и нервно окидывает взглядом пучок студентов. — Ладно, просто не меняйтесь номерами. Так, все на месте? Чуя сдувает со лба выбившуюся прядку волос, воздух тает в легких от жары, сушит горло и противно оседает на коже. Парковка их хостела, воздвигшегося длинной, аварийной громадиной у границы живописного городишка, лишена тени и выжжена солнцем за первые недели лета. Щебенистая дорога прожигает подошву эспадрилий, рука Дазая в своей кажется раскаленной рукоятью, но он не выпускает ее, ведь, выпусти, и парень тут же смешается с роем стрекоз над изумрудным полем, породнится с небесной синевой над их головами и растворится в выбеленной морской глади. Свободная рука ноет от тяжести этюдника, горит на солнце и обливается потом. На летнюю пленэрную практику их закинули в прибрежное захолустье, с дикими пляжами и еще более диким контингентом, за три курса они пообвыкли к особенностям пленэра, но, каждый год умел преподносить свои трудности. В этот раз такой трудностью стала невыносимая, почти адская жара. — Ты норм? — Склонив голову, интересуется Осаму. — Душно, пиздец. — Раздраженно шепчет Чуя. Они тихо переговариваются, украдкой посмеиваясь над преподавателем, пока тот говорит по телефону с кем-то и пересчитывает третьекурсников. Вскоре их наконец-то расселяют, проводят краткую экскурсию по территории хостела и отпускают на все четыре стороны до ужина. Затащив в номер неподъемные чемоданы, чуть не переломав этюдники, они наконец-то валятся на кровати. Пару секунд лежат в тишине, пока до обоих не доходит, что, номер, вообще-то, если верить глазам, рассчитан только на двоих.

***

Следующим утром просыпаться приходится, чуть ли не с рассветом. За стенами c грохотом проносится табун перваков, будильник Чуи пронзительно вопит с тумбы «Toxicity» и дребезжит беспорядочными гудками, пока его хозяин и бровью не ведет, продолжая сопеть в подушку. Осаму зевает, щурится от солнца и жалостно жмется к изгибу чужой шеи, надеясь проспать всю предстоящую рабочую неделю. После приезда они до ночи провозились с кондиционером, проклиная недобросовестного завхоза, что даже не удосужился оставить инструкцию к убийственной махине под потолком, метающейся только к двум крайностям — превращать комнату в арктическую пустыню или испепелять адовым пеклом. В двенадцатом часу к ним залетела огромное, отвратительное насекомое, стало летать над головами, трещать крыльями и прятаться по углам от криков перепуганного Дазая, через несколько провальных попыток Чуи прихлопнуть его стопкой набросков, насекомое село ему прямо на руку и криков стало значительно больше. На шум сбежался весь этаж, но рискнуть зайти в комнату отважился только разбуженный Хироцу, покачав головой, он нарек отвратительную хрень коконопрядом и бережно спрятал под стеклянную банку. Дальнейшая судьба насекомого осталась неизвестна. Теперь же, проспав не больше пяти часов, идея оторвать себя от теплого, спящего Чуи, кажется Осаму пыткой, не гуманнее скафизма. Впрочем, это выходит довольно легко, когда Фукудзава настойчиво колотит по двери, прежде чем войти, на противоположной кровати Дазай оказывается за миллисекунду. — Почему я должен вас будить? Все уже собрались. Парень нервно улыбается, сидя на застеленной постели и умоляя вселенную просто уничтожить этот момент. После торопливого завтрака, нагроможденных зонтами, этюдниками и стульями студентов неровной цепью тянут вниз по пустынной улице, собирая любопытные взгляды редких прохожих и дорожную пыль. Весь городок окаймлен лесами и озерами, о цивилизации напоминают невысокие жилые дома, старые и наполовину пустующие, гулкие пучки мальчишек, гоняющих мячи по дворам, скромные магазинчики и трамвайные пути, крадущиеся прямо сквозь летние, знойные заросли. Облагороженных пляжей в городке нет, как и туристической концентрации, а есть только засвеченный солнцем лоб безмятежного моря и маленькая жизнь горожан. Вышагивая по подбитым дорожкам, мимо пушистой зелени и трудящихся на садовых участках стариков, Накахара чувствовал себя нежданным гостем в выдуманном мире, ворвавшимся в чью-то рутину, чтобы запечатлеть ее на своих холстах и вероломно утащить обратно в свой мир. Он молчаливо разглядывает улицы, подбирает белые камушки под ногами, и ему думается, что все это — не только ради оценок, не ради преподавательской критики, а ради чего-то большого, важного, незримого. Чтобы на плодоносные земли, в которых люди находили что-то и что-то теряли, посмотрел зритель, ничего не знающий об этом, чтобы чей-то дом, который через десяток лет отдадут под снос, навсегда остался на маленькой картине, чтобы что-то сохранить, увековечить. Чуя думает, быть может, всякий художник и пишет, лишь от желания спасти что-нибудь. В глубоких размышлениях, ему быстро наскучивает безостановочный поток шутовства Осаму, приходится сбавить шаг, чтобы парень отвязался и пристал уже к кому-нибудь другому. — А когда на пляж? Фукудзава трет переносицу, зыркая на Дазая, втихую примостившегося по левую руку. — Я все равно не разрешу вам купаться. — Что?! Хироцу-сан говорил брать плавки! Мне что в них, по хостелу разгуливать? Преподаватель поправляет кепку на его голове и категорично мотает головой. — Вот пусть Хироцу-сан и ведет вас на пляж. Через двадцать минут их рассаживают по холмистому склону, на камни, клочки болотистой увязи за прудом и иссохшие каштановые бревна, Фукудзава резво перебегает от одного студента к другому, подбирая ракурсы, а затем, когда палитры начинают пестреть, принимается за свой привычный штурм. — Боишься, непонятно, правда, поляны или меня. — Он мажет пальцем по сырому подмалевку, склонившись над чужим холстом, выпрямляется и обводит им всех вокруг. — Надо, чтобы у вас хотя бы руки работали, на мозг я уже не претендую, включаемся. Тачихара пугливо намешивает кобальты, безотрывно следя за передвижениями живописца. Дазай сидит непростительно близко, периодически сшибая ногой его шаткую конструкцию из разбавителей на крошечной табуретке и давясь злорадной улыбкой. Мичизу хотел бы получить хоть каплю поддержки Чуи, но того словно специально усадили в самую дальнюю яму. Теперь, Накахара их даже не замечает, машет кистью и задумчиво хмурится. Вскоре, Фукудзава заглядывает к каждому студенту, постепенно становясь все молчаливее и тише. В конце остается лишь Чуя, над ним он стоит заметно дольше, чем над кем-либо еще, как-то меняется в лице и уверенно голосит: — Теперь слушайте внимательно, убираем все зеленые краски и пишем на смесях, у половины какой-то изумрудный город. Третьекурсники сникают и начинают вяло оттирать палитры, пока мужчина незатейливо добавляет: — К Накахаре не относится, делай, как делал. На этом преподаватель поднимает с травы свою сумку и степенно шагает прочь, пока десятки глаз бросают заинтересованные взгляды на рыжую макушку у воды. Коллективное негласное желание подойти и подсмотреть, так и повисает в воздухе тяжелой тишиной, пока Чуя сжимает губы в линию, чтобы не улыбаться слишком заметно. Приятное тепло растекается внутри, пальцы начинают мелко дрожать от радости и гордости, он останавливается на несколько секунд, вдруг пугаясь собственного холста, кисти и всего на свете, ведь вместе с этим теплом где-то рядом начинают маячить опасения не угодить. И, он вдруг вспоминает о том, кто поймет его чувства лучше, чем кто-либо еще. На другом конце поляны Осаму заливают солнечные лучи, взмокшая челка спадает на его глаза, но совершенно не мешает увидеть в них огромную мягкость, с которой он нежит взглядом Чую. Едва Накахара замечает это, Дазай расплывается в хитрой улыбке, шутливо подмигивает и вся оголенность его чувств вновь прячется за привычной манерой. Но, Чуя успел увидеть.

***

После утреннего пленэра у них появляется один свободный час, прежде чем начнется дневной. Трое студентов сбегают с обеда и оседают под первым попавшимся деревом у магазина, раскидав вокруг себя несколько банок ледяной газировки и смешав в пакете три вида чипсов. Солнце застывает в зените, и весь городок окутывает полуденный дурман, в усыпляющей тишине они слушают глухие птичьи голоса и отдаленное громыхание поездов за поворотом улиц. — А я тебе говорю, он какой-то странный! Голова Чуи лежит на коленях Осаму, пока его пальцы зарываются в корни волос и действуют не хуже любых седативных, глаза закрываются сами собой и до слуха почти не доходят их с Мичизу разговоры. — Тачи, Фукудзава — художник. Дазай щелкает собеседника по носу, Тачихара сердито отпихивает его руку и свирепо сопит. — Тут что-то нечисто, я разберусь с этим сам, раз не веришь. Он откидывается назад, упирая локтями траву, и чуть сникает, завидев кого-то на детской площадке. — Окей, каков твой план? Плана у Тачихары нет, но признаваться в этом совершенно не хочется. Особенно после того, как все его внимание резко занимает компания девушек, занявших дальние качели пару минут назад, и теперь метающих на них заинтересованные взгляды. — Не твоего ума дело. Мичизу зачесывает назад растрепанные волосы, отвечая девушкам таким же заинтересованным взглядом. Они, словно скромный рой стрекоз, тут же вспыхивают, смущенно смеются и перешептываются. Осаму скептически смотрит на одногруппника, а затем, с некоторым сочувствием, на них. — На школьниц потянуло? Чуя лениво размыкает глаза, притираясь к парню ближе. Тачихара строит отвращенное выражение лица и еще активнее пытается переключиться на свою новую цель. — Да они наши ровесницы, отвечаю. Дазай хватает его руку, обрывая попытку встать. — Если это старшеклассницы, я запрещаю тебе даже смотреть в их сторону, понял? Мичизу шипит: — Какого ты обо мне мнения?! Они начинают внеочередную словесную перепалку, в которой даже не замечают подошедшую девушку. Она неловко мнется на месте, теребя браслеты на тонких запястьях, пока вся остальная компания девушек щебечет и провожает ее веселым хохотом. — Привет. Парни тут же замолкают, Тачихара глупо пялится на нее, открыв рот и вырвавшись из дазаевской хватки. — Привет. — А вы художники? Чуя с Осаму синхронно сдерживают утомленные вздохи. — Да, мы на практике сейчас. Присядешь? Красивая незнакомка удивленно вскидывает брови, и, на секунду обернувшись к остальным девушкам, садится на траву. Те начинают галдеть еще громче. — Простите за них, я проспорила своей подруге, что подойду первая. Тачихара машет рукой и предлагает ей газировку. Девушка мигает, принимая холодную банку. У нее выжженные солнцем волосы, убранные ободком, глубокие, мягкие глаза и острые коленки, оголившиеся потертой джинсой шорт. Дазай незатейливо проходится по ней взглядом, продолжая перебирать рыжие прядки волос. — Все в порядке, ваша школа уже на каникулах? — Уточняет он, прежде чем Мичизу успеет представиться. Девушка уклончиво мотает головой. — Вряд ли, честно говоря, не помню, с какого числа они начинались. Я сейчас учусь на журналистике, приехала к родителям на пару дней. Тачихара дожидается одобрительного кивка Осаму, и, наконец, протягивает ей руку. — Я Тачихара, это мои друзья, Накахара и Дазай. Она воодушевленно пожимает ладонь. — Фурукава Ньоко, рада знакомству! Мичизу задумчиво оглядывает ее подруг, подсаживаясь ближе. — Они тоже приезжают летом? Фурукава посмеивается. — Нет, многие остались здесь. Знаешь, маленькие города могут затягивать, словно болото, и, наверное, они начинают быстро душить, если ты вовремя не свалишь. Дазай грустно усмехается. Они болтают еще о чем-то, Тачихара задает целую кучу вопросов, с каждой минутой начиная сиять все ярче. В какой-то момент Ньоко пробегается по всем глазами и с некоторым волнением тормозит на Чуе. — Прости, это ведь натуральный цвет? Дазай вертит в пальцах особенно аккуратный завиток, пожимает плечами и отвечает вместо него: — Да, а что? Чуя выгибает бровь, уставившись на него снизу вверх. — Думала сменить цвет, рыжий так красиво блестит на солнце. Осаму мягко улыбается. — Тачихара может порекомендовать краску. Мичизу выглядит не просто возмущенным, он в шаге от того, чтобы сжать кулаки и пойти на преступление. А потом, они с Дазаем вместе падают в какую-то ментальную яму унижения, ведь Чуя лениво потягивается на чужих коленях и доверительно сообщает: — Не стоит, ты и так очень милая.

***

— Знаете, в чем ваша проблема? Ебучая эмоциональная неразвитость, любой жест дружелюбия мужчины воспринимают как флирт. Отстав от группы, по дороге на дневной пленэр, они втроем начинают весьма громкий спор, который остальные от усталости стараются не замечать. Тачихара в сердцах размахивает руками, Дазай идет рядом и не менее раздраженно дергает лямку рюкзака. — Это подло! Она и так пялилась только на тебя! Зачем ты так со мной? Накахара посмеивается, невозмутимо шагая вперед и сдвигая свои солнцезащитные очки наверх. Влажная после душа челка липнет к стеклу, белая кожа лица блестит от SPF, а увязавшиеся позади парни начинают порядком надоедать. — Уж извини, я не заставлял Фурукаву засматриваться на меня. Мичизу хмурится. — Обломаешь мне летний роман? — Пока ты воспринимаешь девушек как объект своих глупых идей, максимум, что тебе светит — недельная интрижка. Выдохни, я здесь ради искусства. Тут уже Дазай, не выдерживая, вставляет свое слово: — Многовато ты знаешь про здоровые отношения с девушками. Чуя на него даже не смотрит, раздраженно ускоряя шаг. — Про здоровые отношения с кем угодно. Может, тебе тоже стоит вникнуть? Прежде чем ему что-то ответят, парень уносится вперед, петляет мимо студентов и пристраивается к Фукудзаве, уничтожая все шансы продолжить бестолковый разговор. Тачихара злостно пинает камень на дороге, обиженно смотрит на Дазая и еще раз взмахивает рукой. — Ну, ты видел?! Вот ведь, гад! Осаму отвешивает ему оплеуху, все же, не менее досадно прожигая чужую спину взглядом. Позже, преподаватель снова отсаживает Чую подальше от всех, он этому только и рад. Возможность целиком и полностью уйти в работу никогда еще не была так вовремя предоставлена вселенной. Дазай закусывает щеку, а когда Юкичи уходит, подсаживается к Тачихаре. — Что там, говоришь, с Фукудзавой?

***

После вечерних зарисовок, вялого ужина в усталой тишине, долгого, горячего душа, Чуя наконец выдыхает, сидя на балконном полу их комнаты и просунув сквозь нагретые дневной жарой перегородки голые ноги. Сигарета в пальцах истлевает и обрушивает на пол горку пепла, ведь сил нет даже на то, чтобы подносить ее к губам. В такт ее горячему огоньку, под балконом зажигается фонарная колоннада, вспарывающая вечернюю синеву и густые кипарисовые поросли. Тишина на этот раз пустая, легкая, долгожданная, как и первая за сутки сигарета. Проходит минута, прежде чем Осаму выключает свет в комнате, вернувшись из душа, и садится рядом с Чуей. Зажимает сигарету в губах, молчаливо смотря на парня. Накахара роется в кармане шорт, и, не найдя зажигалку, прикуривает ему своей сигаретой. Над их головами повисают облака дыма, густые и белые, словно снежная буря. Они молчат, докуривая и бросая на парковочный ряд окурки. Когда Накахара собирается встать, Осаму мягко задерживает его, накрыв острое колено ладонью, и невесомо целует. Больше нет взрывов, хаоса, сингулярности, энтропии, есть неприкрытая нежность, утомленная зноем, и, вопреки словам Дазая, неизбежная принадлежность. Они ложатся на неостывший балконный пол, дощатый и скрипучий под их телами, путаются в руках и смехе, а незажженное небо приморского захолустья еще не видело поцелуев, интимнее этих. Ночи теплые, долгие, всегда на грани лопнуть от переизбытка стрекотания луговых обитателей, всегда свидетели чужих тайн.

***

В половину седьмого, за час до подъема, когда золотистый рассвет уже прочно осел над городком, Дазай просыпается от ужасающей боли в плечах, с занемевшими конечностями под голубым небом. Чуя спит, устроившись на его плече, мерзляво прячет нос в изгибе шеи и совершенно не планирует просыпаться. Они оба полураздетые, лохматые и уже досрочно разбитые, перед предстоящим днем. По зеленому покрову, разряженному домами и линиями электропередач, ползет сырой туман, деревья вымокают в нем, стены хостела отсырели и покрылись тонким слоем конденсата, а свежая прохлада сковала все внутренности. Осаму вяло стаскивает парня с себя, сил на то, чтобы перетащить его в кровать, не находится, их едва хватает, чтобы встать самому. Зато, у него получается стащить со своей кровати одеяло, заботливо накрыть им Чую с ног до головы и вдеть себя в джинсы, а для дальнейшей жизнедеятельности остро необходимо покурить. Еще, желательно поспать хоть пару часов не на жестком полу, закинуться аспирином и принять душ, но это уже кажется роскошью. Он наваливается на перегородку всем телом, тянется с последней сигареты и разглядывает пустынную территорию хостела. Вдоль заборов за розовыми кустами капелью трезвонят бельевые веревки, с невысохшими за ночь купальниками других постояльцев, собаки вопят неровным хором в далеких домах, птицы рассекают прозрачное небо. Покой некрепкий, скоротечный, как арктическое лето, скоро вестибюль набьется народом, по узким дорогам зашагают студенты их университета, заполонят собой тенистые уголки на границе лесов и станут тихими, но навязчивыми наблюдателями местных просторов. Осаму долго раздумывает о том, чтобы оказаться в похожей среде без точной цели, без учебного этюдника, руководителя и обязательств. Пожить с Чуей в подобной глуши пару недель лета, спать до обеда, гулять, плавать в море и фотографировать синюю гладь на его камеру. А затем, когда ноги заноют от ходьбы, волосы выгорят в солому, а губы устанут от улыбок, уехать и никогда больше не возвращаться. Когда сигарета кончается, он намеревается вновь бросить окурок вниз, но осекается. С дальнего, заброшенного шлагбаума, на выезд в лес, возвращается Фукудзава. Мужчина степенно шагает по дороге, убрав руки в карманы брюк, украдкой курит и как-то рассеянно оглядывается по сторонам. Затем, его фигура скрывается за другим корпусом хостела, так же неожиданно, как и появилась. — Спишь? Тачихара издает недовольный стон, шепотом отвечая на звонок. — А сам как думаешь?! Что тебе надо? Осаму перекатывается на пятках, продолжая вглядываться в поворот, за которым ранее исчез преподаватель. — Дуй на улицу, я скоро подойду. Уже через десять минут они встречаются на пустой парковке, Мичизу недовольно кутается в толстовку, переминаясь с ноги на ногу и поскрипывая шлепками по асфальту, Дазай хрипло смеется, завидев хмурую моську. — Ебанулся! — Да пошли уже. Они огибают здание, прорываются сквозь подкошенный забор на территорию персонала и шустро проскальзывают по газону, в сторону шлагбаума. Дазай упирает руки в бока и задирает голову, чтобы лучше рассмотреть густой лес. — Фукудзава только что выходил отсюда, ты же хотел узнать, что у него за тайны? Отличная возможность. Мичизу чуть более воодушевленно таращится по сторонам и первым шагает в зеленую глубь. Так, они оказываются в изумрудных, обволоченных туманом, но уже вскипающих на солнце дебрях. Извилистая тропинка засыпана желтой хвоей и пылью, ветви трещат от птичьих перебежек. Они смотрят во все глаза, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но цепляются только за когтистые лапы чайных кустов. Тачихара переводит взгляд на парня, злорадно улыбаясь замеченному под воротом футболки синяку–засосу. — Недолго в раю переполох был. Осаму прослеживает путь его глаз и беззастенчиво пожимает плечами. — Не ревнуй, Чуя и перед тобой наверняка извинится, но, надеюсь, менее скрупулезно. Мичизу фыркает, отпинывая увесистую корягу с дороги. — Мерзость. Я не обижаюсь на него, он, в общем-то, прав, но, это и бесит. Пора перестать видеть в каждом потенциальную любовь. Дазай останавливается, садясь на корточки перед следами чужой обуви. Знакомое очертание невысоких гэта Фукудзавы, примявшее сырую траву и насыпь песка, рядом — свежий сигаретный пепел. — Любить всех, кого не попадя, без разбору, значит не любить никого. Пора перестать разбрасываться громкими словами. Парень тоже присаживается рядом, печально вздыхая и прикасаясь немыми пальцами к следам. От них, дальше, ничего нет, словно до этой злосчастной точки Фукудзава левитировал на крыльях мимо сосновых кронов. — Ньоко милая, мы обменялись номерами, всю ночь переписывались, прикинь? Осаму озадаченно чешет лоб, вскакивает на ноги и наворачивает круги около следов, рыская по земле глазами. Мичизу для порядка тоже встает, осматривая дорогу. — Прикидываю. Хер вы, что сохраните на расстоянии, кроме дружбы, не обнадеживайся слишком рано. Тачихара вскидывается. — Это просто на одно лето! — А осенью оставишь ее в слезах? Дазай выпрямляет спину, устало вздыхая. Парень сердито идет дальше, и, в конце концов, подпирает одно из деревьев спиной, тропинка обрывается. — Нужен совет? Не делай это с ней, никто не заслуживает быть чьим-то сезонным увлечением. Меня поражает то, как легко ты раскидываешься людьми, а потом страдаешь, хочешь взять кого-то и бросить, чтобы он сам барахтался, как захочет. Тачихара складывает на груди руки и обвинительно выговаривает: — А сам бы ты так не поступил! Дазай взрывается. — Я бы так не… Да иди ты нахуй! Между ними повисает тяжелая тишина, оглушенная утренним лесным стрекотанием. Через пару минут они оба теряют прежний запал, неловко прячут глаза в ворохе листвы и молчат, пока Мичизу вдруг не бросается к незаметному островку песка, сокрытому травой. — Еще одни! Осаму вяло подходит ближе. На этот раз следы смазанные, совсем блеклые, но, к счастью, различимые. Все те же сырые ямки от гэта, пепел, и, теперь, в шаге от них есть еще одни. Витиеватый узор подошвы, туфли, по размеру даже чуть больше, чем у Фукудзавы, шаг шире, четче, но, обрывается, не успев начаться. С обнаружением новых следов, коэффициент вопросов стремительно возрастает. На завтрак Чую приходится тащить силком, он почти не разговаривает, щурится от шума и света, а за столом в кафетерии чуть ли не клюет носом в тарелку. Дазай глотает гадкий автоматный кофе, с зевотой ковыряясь в своем салате, вскоре к ним подсаживается Тачихара. — Пиздец, вы будто не трахались, а вагоны грузили. Накахара стукается лбом о столешницу. — Завались, я пять часов спал на балконе. Дазай улыбается, не озвучивая своих недовольств по поводу того, что ему досталось четыре часа сна, вместо пяти, на том же самом балконе в качестве чужого футона. Мичизу удивленно моргает, но тактично не вдается в подробности. Его спина чуть округляется, когда он двигается ближе к Чуе и неслышно рокочет: — Мы расследуем кое-что, ты в деле? Чуя приподнимает нахмуренное лицо. — Что за бред? Осаму незатейливо откидывается на спинку стула, объясняя: — Фукудзава-сан, кажется, имеет парочку скелетов в шкафу. Он возвращался сегодня из леса на рассвете, неизвестно, что вообще там забыл, но оставил свои следы, были еще одни, мы пока что разбираемся в этом. Чуя посмеивается, постепенно просыпаясь. — Вам двадцать лет, ранний кризис или перегрелись? Что за тупые игры? Мичизу пытливо склоняет голову, подпирая ладонью щеку. — Так, ты с нами? Они оглядываются на Фукудзаву, безмятежно переговаривающегося с Хироцу. Мужчина не замечает три пары любопытных глаз, гоняет по тарелке рис и качает ногой под столом, пока солнце засвечивает его профиль, словно непригодная пленка фотоаппарата. Привычная печаль его глаз не отражает того, что скелеты в шкафу могут выбраться наружу, не похоже, что им троим, вообще следует совать носы в этот шкаф. — Отстаньте от него.

***

Отстать не получается, против всех опасений, уговоров и доводов, на обеде в самый знойный час они все равно стоят у парковки хостела, прежде чем вновь отправиться в лес. Чуя, скрипя душой, стоит с ними. — Тупицы. Дазай поправляет кепку на его голове, весело пихая в плечо. — Да брось, вдруг, у него там грибная плантация, покруче, чем в «Ганнибале»? Накахара устало трет переносицу, приваливаясь к парню и прикрывая тяжелые веки. Осаму обвивает его руками, мягко гладит плечи и рассыпает по лицу мириады незатейливых поцелуев. — Надеюсь, после этого ты пополнишь ряды жертв. Они глухо смеются, зарываясь друг в друга глубже и игнорируя всполошенного телефонным звонком Тачихару, выглядывающего за ворота хостела. На его идею позвать Ньоко, они отреагировали несколько смутно. По сути, никак. Дазай наградил его недоверчивым взглядом, но противиться не стал, а Чуя скомкано покивал, еще не уверенный в том, что сам хочет идти в лес и лезть в дела преподавателя. Когда девушка появляется на горизонте, минуя долгую, раскаленную дорогу, машет им рукой, тонко улыбается, незримо, от тени панамы, у Мичизу радостно виляет невидимый хвост. Фурукава тормозит цветными сандалиями по сухому щебню, глаза у нее чистые и веселые, а за узкой спиной набитый рюкзак, звенящий от обилия брелков. — Привет! Я взяла немного, ну, для похода. У вас ведь что-то капец важное там? Тачихара цыкает, прижав к губам указательный палец. — Мы пока не уверены. Ньоко, словно опомнившись, утихает, продолжая уже шепотом: — Лучше бы вам быть осторожнее, я плохо знаю этот лес. Четверо студентов, крадучись, вновь огибают газоны и изгороди, вооружившиеся солнцезащитными очками, кепками, панамами и банданами, разморенные полуденным безлюдьем и утомленные зноем, рассекают воздух голыми коленями, а затем тонут в густой лесной тени. Дазай с Тачихарой шагают впереди, через пару метров останавливаются перед найденными утром следами, и удивленно переглядываются. Те, что были обнаружены после ссоры, найти уже не получается. — Разве ты не росла здесь? Чуя на ходу собирает волосы в хвост, когда они с Ньоко, отставая от торопливого темпа парней, погружаются в незамысловатую болтовню. — Мама не разрешала мне гулять далеко от дома. Он понимающе кивает. — Моя тоже, это дико бесило, в нашем городе даже не было ничего опасного, чтобы ее запреты были разумны. Осаму смеется, встревая в разговор: — Да, всего лишь океан и куча скал! Очень неразумно запрещать своему ребенку шастать неизвестно где. Фурукава по-птичьи склоняет голову. — А вы не жили в городе с вашим университетом, как Тачихара? Мичизу отрицательно мотает головой: — Они оба приезжие, мое захолустье склонно притягивать к себе всякую гадость. Дазай лохматит ему волосы, парень отмахивается и у них начинается шутливая драка. Чуя закатывает глаза, толкая их вперед. — Еще два года и свалим, не переживай. Осаму ретируется, берет Чую за руку и прячется у него за спиной, пока соперник не отстает. Ньоко забавно наблюдает за ними, хлопая глазами и улыбаясь. — Дазай, а откуда ты? В глазах Тачихары проскальзывают таинственные искры, неясные и напускающие еще больше мистики в их пеший поход. — Он не ответит, я пытался. Осаму улыбчиво отводит глаза, на пару секунд в воздухе повисает тишина, разбитая сойкиным свистом и трещащими под их ногами ветками. — Хороший вопрос! Вам бы там не понравилось, знаешь… Одного сжатия их с Чуей сцепленных рук хватает, чтобы Накахара вдруг ожил и обратил все свое внимание на девушку. — Почему тебя не отпускали далеко? Она подвисает, продолжая смотреть на Дазая, в ее лице непонимание и интерес, но, Фурукава оказывается намного тактичнее Мичизу, и понятливее кого-либо еще. — О, ну, здесь много заброшенных домов. Мама опасалась, что мы можем залезть в один из них, а он внезапно обвалится или типа того. В этом лесу тоже есть один, прямо… — Девушка умолкает, ловя на себе три заинтересованных взгляда. — Что? На границе недостроек, раскаленных бетонных плит, поваленных под фундамент заведомо несостоявшихся сооружений, к которым теперь прикасались лишь цепкие ладони малолетних исследователей родного простора и прыткие, стирающиеся в жухлую оболочку хвосты диких ящериц, стояла заброшенная гостиница. Кто знает, не оставь люди несчастное здание на произвол судьбы среди леса, быть может, им не пришлось бы ходить на охоту за живописными видами далеко. В зияющих черными дырами окнах давно нет стекол, возможно, и не было никогда, дыры эти ледяные и мрачные, грязный кирпичный покров из неаполитанского желтого обмызгался до кадмия, порос плющом и обнищал. Крыша уцелела лучше всего, неприхотливой кровле, как видно, хватало обмывающих дождей, уносящего листья ветра и полуденного солнца, чтобы поблескивать красным лбом в самый жаркий час, не внимая всеобщей разрухе. Ньоко приводит компанию парней к этой гостинице спустя двадцать минут уговоров, упирает руки в бока и назидательно просит не соваться в аварийное здание. Сама заходить отказывается, поэтому, с ней прямо под заржавевшим козырьком входа остается Тачихара, а Чуя с Осаму на пару переползают в окно вестибюля, уже не слушая ее ругань. — Не наебнись! Чуя фыркает, спрыгивая на дощатый прогнивший пол, изумленно оглядывается, сметая с рук пыль. Дазай переваливается мертвым грузом и едва не падает сам. — Ты думаешь, Фукудзава пошел бы лазить по заброшке в шесть утра? Осаму жмет плечами и задирает голову. — Он художник. В воздушном куполе первого этажа стынет пыль, сияет, словно снег, на солнце, и оседает по лестничным виткам в конце коридора. Отлупившаяся со стен краска грудами покоится вдоль плинтуса, а по углам стоят уцелевшие остатки мебели — громоздкие комоды, регистрационная стойка, узкие диванчики с розово-серой обивкой и почти полностью выпотрошенным из спинок синтепоном. Наверх ведут сразу две винтовые лестницы, разбросанные в разных концах вестибюля. Они встают посередине, переглядываясь. — Это заканчивалось плохо в ужастиках. Дазай посмеивается. — Главные герои никогда не умирают. К тому же, напоминает больше «Отель Гранд Будапешт», тебе не кажется? Прежде, чем Чуя успевает назвать его тупым второстепенным придурком, Осаму вбегает по левой лестнице, возможно, даже слишком уверенно для гнилых ступенек, и Чуе то ли гордость, то ли вредность, просто не позволяет последовать за ним. Он отпинывает кусок штукатурки и идет к другой лестнице. Что там приключается с Дазаем дальше, после того как его проворная тень потерялась в омуте других теней на втором этаже, ему уже неизвестно. Накахара незатейливо глядит по сторонам, спотыкается на провалившихся паркетных плашках и щелкает фотоаппаратом раз в пять минут, не столько запечатляя улики, сколько пополняя альбом летних фотографий. На втором и третьем расположены номера, в большинстве своем запертые, циркулярные душевые, широкие балконы с шезлонгами и диванами, несколько теннисных столов и даже какая-то подозрительная комната с блядушными обоями, отведенная, судя по всему, для кальянной. Пробраться на четвертый не удается, узкая лестница обвалилась посередине, и теперь служила выгребной ямой отколупавшейся потолочной лепнине. Чуя садится на подоконник в коридоре, подбирает ноги и закуривает, уперев взгляд в мутновато-зеленый пейзаж, почти такой же, как на его сырых холстах, но размытый пылью уцелевшего стекла. От заржавевшей таблички «No smoking» в углу окна, грустная улыбка сама ползет по губам. С уходом людей некоторые вещи становятся глухонемыми, симфония хлопающих дверей, звонкого фурина, венчающего вестибюль, лязг серебра за шведским столом, топот ботинок по этажам и свист на теннисном корте, все это было здесь, в этой разрухе, за годы до их приезда. На долгое время гостиница погрузилась в молчание, когда окна еще не выбили ветра, когда птицы не проели чердак, и в ее молчании было что-то горькое, Чуя может представить. Затем, когда отсутствие жизни достаточно изничтожило остатки тишины, у нее прорезался свой собственный голос. Рокот проседающей крыши, визг арматуры в стенах, пение синиц, выстроивших свои гнезда на стыках кирпича, он скромный, но, красноречивый, словно скорбный плач. Прикрыв глаза и доверительно подперев спиной жухлый откос подоконника, Накахара может расслышать его собственными ушами. Внезапно, ему становится страшно. Он не знает, как долго находится в этом страхе, прежде, чем сигаретный уголек прогорит до фильтра, рядом слышится скрип половиц. — Я хотел напугать тебя. Дазай усаживается рядом, тоже закуривая, смело опирается на оконное стекло и болтает ногой в воздухе. — Где ты потерялся? Чуя укладывает на нем ноги и посмеивается, когда ладонь Осаму гладит тонкие светлые волоски на голени, задержав пальца у подколенной ямки. — Та лестница вела в технические кабинеты, но я все равно пробрался, вряд ли тут уже действует их «staff only». Ничего интересного, на четвертом какие-то бомжатские пристанища, в остальном — богадельня богадельней. Можешь взять себе референс на композицию, Фукудзава оценит. Дазай затягивается, блаженно выпускает облако дыма под потолок и чуть прищуривается, встречаясь глазами с Чуей. У него однобокая улыбка, покрытая испариной шея и взмокшая челка, а до рассуждений о горе заброшенной гостиницы ему как до Китая пешком. Накахара хочет придвинуться ближе, закрыть уши, чтобы не слышать ее, забыть обо всем, что он тут надумал, но знает, что это не поможет. — Чем ты хочешь заняться после выпуска? Может быть, ему не стоило спрашивать, руки Дазая пробирает секундная дрожь, а глаза больше не смотрят в ответ. — Пока не знаю. А ты? Чуя бросает бычок в острый скол стекла. — Уехать куда-нибудь, все уезжают, в большом городе проще устроиться. Он качает головой. — Да, звучит разумно. — Я не хочу без тебя. Они вновь встречаются взглядами, тихое напряжение крутится вокруг змеей и не дает отвести глаза. Прежде, чем оно полностью затопит в себе, Чуя продолжает: — Я не обязываю тебя ни к чему, просто, если у тебя будет какой-то план, я уступлю тебе, всегда буду уступать. — Накахара берет чужую ладонь в свою, переплетает ледяные пальцы и выдерживает паузу. — Тебе не нравится, когда я говорю это, но ты гений, Осаму, рано или поздно тебе станет катастрофически мало этой крошечной жизни. Когда твой талант потребует грандиозных целей, я могу быть рядом. Чуя смотрит, и они оба видят между строк эту безнадежную мысль, которую он пытается не вывалить в лоб. Он согласен быть в тени, если это будет его, Дазая, тень. Осаму вздыхает, устало и грустно, а говорит совсем тихо: — Если все иначе? Если я скажу, что с радостью прожил бы остаток дней в твоем родном городе с одним задрипанным торговым центром на всю округу, чтобы ходить к Фуку на завтраки, гулять с тобой по пляжу и просто жить? Если я знать ничего не хочу об этом тупом таланте? Накахара качает головой. — Чтобы растратить весь свой потенциал на какую-то херню? До конца жизни писать один единственный берег? Дазай кусает щеки, складывает на груди руки и молчит. — Так значит, нет? — Нет. Это угробит нас двоих, я не готов. Им внезапно становится до тошноты пусто. Чуя подтягивает к себе ноги, Дазай утирает с колен их фантомное тепло и уже собирается спрыгнуть, когда Накахара аккуратно спрашивает: — Ты не говоришь это, только чтобы от меня отвязаться? Осаму не выдерживает и с грустным стоном хватает его в объятия, зарываясь носом в плечо и стискивая удушающей хваткой. — Чуя, я бы хотел привязать тебя к себе. Они сидят, хватаясь друг за друга, пытаясь удержать остатки своего тепла в заледеневших стенах заброшенной гостиницы. — У нас еще есть время, давай оставим этот разговор на потом? — Примирительно предлагает Чуя. Дазай лишь загнанно жмурится, боясь расцепить ладони.

***

В тот день они ничего не находят, как и в следующий. Фукудзава все такой же задумчивый и грустный, холсты постепенно заполоняют балкон, а Тачихара продолжает убегать к Ньоко каждый свободный час. Однажды и Ньоко прибегает к ним во время зарисовок с Хироцу, скромно подсаживаясь к Тачихаре, а затем целый час подкармливает его бутербродами из своего рюкзака и краснеет ушами от перешептываний. — Почему вы ничего не говорите ему?! Смотрите, Хироцу-сан! Осаму жалостливо машет руками в сторону Мичизу, обиженно глядит на старика и пытается найти поддержку в его лице. Хироцу только вздыхает и качает головой. На его загоревших щеках пестрят тонкие морщины, от жары и усталости, дела ему уже нет, не то, что до молодой парочки, а до всей их группы целиком. — Тебя, Дазай, в разведку не возьмут. Занимайся своим делом. Он откидывается на складном стуле, ломтики угля летят в траву, за ними бумага и кусок фанерной доски. Дела Осаму закончились еще сорок минут назад, после трех зарисовок и допитой бутылки фанты. — А на пляж меня когда возьмут? Хироцу одобрительно хлопает по плечу сидящего рядом Чую, разглядывая его чернильно-пастельные луга на листе. — Посмотрим. С расплывчатым ответом, он так же расплывчато уходит прочь, оставляя студентов самих за себя. Чуя фыркает и косится на парня. — Тебе что, жалко? Осаму крутит пальцем у взмокшего виска. — Жалко, что Мичизу разленится и его попрут раньше, чем диплом начнется. Затем шатко поднимается со стула, хватает с травы пару чистых листов, два графитных карандаша, и валится под дерево. Материалы ему только для приличия, на случай, если преподаватель снова придет, устроившись на извилистых корнях, взбивающих землю, будто каменные жилы, он прикрывает глаза и очень скоро начинает лениво сопеть. Он не спит, на уме крутятся незатейливые мысли о пляже, теплой морской воде, кривых бутербродах Ньоко, которые та даже не предложила, белых накахаровских плечах и собранной в хвост на затылке рыжине. Потом в голову, точно поршень, врезаются отрывки телепередачи про ядовитых термитов, обитающих под корой деревьев, и он прикрывает уши ладонями, чтобы ни одному из них не взбрело проесть его мозги через них. Тревожная дрема окутывает незаметно, в какой-то момент, открыв глаза, Осаму натыкается на ворох кривых коленок и любопытных глаз. Там, где сидел Чуя, теперь грудой навалены рюкзаки, велики и мячи, а над ним, нетерпеливо переминаясь, стоит орава малолетних хулиганов. — Отвяньте. Дети заходятся смехом, одна бойкая девчонка скалится неполным рядом молочных зубов и показательно крутит в руке его карандаши. Осаму хмурится и садится. — Ну-ка, отдай! Она отскакивает от него подальше, остальные галдят еще пуще. — А ты мне что? — А чего тебе надо? Какой-то низкорослый, сгоревший на солнце мальчишка выглядывает из-за чужих спин. — Нарисуй нас! Осаму устало откидывается на горячий древесный ствол, озираясь по сторонам, и понимая, что большая часть их группы уже ушла. Чуя теперь сидит рядом с Мичизу и Ньоко, они втроем смеются над чем-то, кажется, даже не замечая компанию детей и самого Дазая. Горестно вздыхая, он подбирает листы и требует один карандаш. Беспризорники мельтешат вокруг, смеются, корчат рожи, лезут проворными руками под грифель, но, когда в наброске начинает прорисовываться знакомое лицо вредной девчонки, восторженно затихают и переговариваются уже шепотом. Это отнимает не больше пяти минут, Осаму тоже начинает улыбаться и, прежде чем показать свои труды натурщице, пририсовывает ей безобразные рога и почти карикатурно расчеркивает длиннющие клыки. Все снова хохочут, а девчонке, рисунок, на удивление, приходится по душе. Рогов у нее нет, клыков тем более, в жизни ей недостает даже одного переднего зуба, куда уж там до двух лишних, но жалоб не следует. Под тонкую серенаду визгливого многоголосия, из-под руки выходит еще с десяток набросков. Дети на бумаге получаются монстрообразными, с обезьяньими хвостами, глазами на лбу, словно у циклопов, поросячьими носами, кошачьими ушами и жуткими улыбками, точно Осаму пытается вывести карикатуры на совершенно новый, непризнанный уровень. Ему самому становится весело, ведь, чем уродливее получается ребенок, тем радостнее кажутся их лица. Они смеются уже хором, а когда бумага заканчивается, молчаливо разглядывают рисунки, восторженно переглядываются и спешат растаскать их по рюкзакам. Осаму довольно мигает глазами, опустив плечи и продолжая сидеть под деревом, когда рогато-клыкастая девчонка доверительно протягивает ему второй карандаш. — Спасибо. Он незатейливо лохматит ее волосы и поднимается. — Выпишу чек вашим родителям, договорились? Она вспыхивает и принимается рыться в своих карманах, через секунду являя на свет несколько полураскрошенных печений. К ее зеленоватым от травы ладоням липнут мелкие крупицы сахара, а глаза, ранее сияющие злорадной издевкой, теперь глядят наивно и благодарно. Осаму напущено привередливо оценивает печенье, крутит его на свету, и, откусив, примирительно кивает. — Да, пожалуй, этого достаточно. Знаешь, возможно, мне даже придется выдать сдачу. Он вынимает из своего собственного кармана раскрытую упаковку мармелада, по-деловому вручает девчонке двух зелено-яблочных трицератопсов и жмет ей руку. Орава детей облепляет его вплотную, прежде чем влезть на свои велосипеды и под дружный гогот покатиться вниз по улице, оставляя художника в немом довольстве, с пыльно-сахарными от печенья руками и занемевшей от жары улыбкой. — Я думал, ты не любишь детей. Чуя удивленно моргает, когда Дазай перебирается к ним и с тяжелым вздохом оседает на поваленном бревне. — Ненавижу.

***

На следующий день термометр, одиноко повисший с наружной стороны стекла, грозится лопнуть под адским давлением жары. И без того опустелые улицы превращаются в безлюдную, иссохшую в желтизну пустошь. Солнце равнодушно высится над омертвевшей землей, бьет тяжелым светом в морскую гладь и выжигает на дорогах песчаные ямы. Еще до завтрака Хироцу разносит по этажам добрую весть об отмене утреннего и дневного пленэров, в связи с тем, что половина студентов накануне вечером слегла с тошнотой от перегрева, а другая половина готова была уже собирать чемоданы и бежать из города с незакрытой практикой. Дазай с Тачихарой даже не сговариваются, причащаясь к первым, а Чуя ни к одной половине себя относить не хочет, досадно глядит в окно и мажет по памяти холмистый склон на дальней улице. Их комната превращается в душный, крошечный террариум, который, вместо скользких амфибий и дернового ковра, наполняет умирающий Дазай. Он на полной громкости рубится в Cuphead, развалившись поперек кровати, периодически дергает Чую, когда хочет пить или есть, и бесконечно много жалуется. — Твои краски воняют как пиздец! Ты хочешь, чтобы меня еще сильнее затошнило? У Накахары дергается бровь, а корпус кисти под пальцами подозрительно трещит. — Это меня уже от тебя тошнит! Скоро к ним приходит Мичизу, жалостно держится за голову и падает к Дазаю, начиная ныть еще более красноречиво. Чуя игнорирует их так долго, как может, но после восьмой просьбы сходить за сорбентом, терпение кончается. От того, чтобы добить двух страдальцев, его останавливает Фукудзава. — Живы? Мужчина оказывается на пороге номера, когда Накахара уже почти замахивается на Мичизу подушкой, удивленно моргает и безотрывно наблюдает немую сцену. Осаму наигранно вздыхает: — Мне кажется, я не смогу больше работать… Юкичи хмурится и обрывает его взмахом руки. — Не надейся. Я собираюсь написать обрыв, раз уж все слегли. Если что-то понадобится, найдите Хироцу. Чуя вскакивает. — Фукудзава-сан, пожалуйста, можно с вами? Преподаватель жмет плечами, покидая комнату. — Через двадцать минут жду в холле. Осаму растерянно следит за тем, с каким рвением парень принимается собирать в рюкзак материалы, вдевает себя в шорты и одну из их общих футболок, а затем, даже не попрощавшись, хлопает дверью. Тачихара жмет плечами, доедая остатки печенья из тумбы. — Чудик. Он отпинывает его ногой и перебирается на кровать Чуи, освобожденную в ближайшие часы. Мичизу ставит на телефоне какой-то скучнейший сериал, даже тупее тех, что смотрят они с Чуей по пятничным вечерам, Дазай дремлет, сквозь сон перекидывается с ним шутками, лениво раздумывает о чем-то таком же глупом, как и все их положение в этот день. Все-таки, эта практика отличается от любой другой. Он пока не понимает, чем именно, но уже предчувствует, что совсем скоро озарение свалится на плечи, сменит усталость, сотрет с кожи загар и вымоет из него ту неясность, которая прочно сидит внутри уже не первый год. Пока что, он может позволить себе дневной сон, ночное бодрствование и последнюю сигарету из пачки Чуи, забытой под подушкой. Он может украсть ее и пару поцелуев перед обедом, никто не заметит, если он украдет и немного похвалы у местных детей, которым так старательно пририсовывал глупые гримасы, хотя бы один бутерброд Ньоко, горячий воздух в заброшенной гостинице и совсем незначительное количество секретов Фукудзавы. Пожалуй, настолько незначительное, что он сам будет не прочь поделиться. Ему это теперь нужнее, чем другим. Звонок телефона рывком дергает обратно в реальность, совершенно отвратительно и нагло. Мысли рассеиваются, а язык почти не вяжет, когда ему приходится ответить. — Я тебя ненавижу. После недолгой паузы, он прокашливается и удивленно лепечет: — Простите! Я думал, это Чуя. Что-то случилось? Фуку Накахара на том конце провода обеспокоенно вздыхает, связь рябит и грозит оборваться, Осаму переворачивается на спину и бесшумно бьет себя по лбу. Тачихара удивленно косится на него, когда голос Дазая становится совсем хилым, а лицо стремительно краснеет. — Мне уже лучше! Просто перегрелись, тут такая жара, вы бы знали… В следующую секунду он резво вытаскивает из тумбы клочок бумаги, шипит на Мичизу, чтобы тот нашел ему карандаш, и принимается чиркать названия каких-то лекарств, продиктованных непреклонной женщиной. — Нет, это точно не вирус… Хорошо, я прослежу, чтобы он тоже их выпил. Осаму слабо улыбается, вновь опадая на постель и вслушиваясь в чужой голос. Из зашторенного окна пробивается горячий утренний свет, тихо гудит кондиционер и еще более тихо подвывает заставка сериала со стороны Мичизу, ему снова хочется спать. — Спасибо, что позвонили. Когда звонок обрывается, Осаму закрывает глаза, готовый вновь провалиться в дрему. Тачихара неловко чешет щеку. — Мама? — Ага. Он недоуменно склоняет голову. — А чего так официально? Дазай раздраженно фыркает и отворачивается к окну. — А как еще с твоей матерью разговаривать? Мичизу закатывает глаза и ставит сериал на паузу. Пару секунд они молчат, прежде, чем он решает глубокомысленно подвести: — Как думаешь, Чуя додумается узнать что-то у Фукудзавы? Осаму жмет плечами и больше ничего ему не отвечает.

***

— Взял зонт? Чуя устало машет ладонью, отгоняя с лица утреннюю духоту, стоя перед преподавателем и проверяя свой рюкзак. — Да. — А воду? — Взял. Фукудзава одобрительно кивает, поправляет кепку на его макушке и неспешно ступает вниз по улице. Чуя бредет следом, на ходу заплетая волосы в кривой хвост и пытливо выглядывая из-за его плеча. Через десять минут они минуют привычную дорогу к холмам и сворачивают на непроторенную, поросшую сухостоем тропинку, по которой их группу еще не водили. Она вспыхивает от каждого их шага, диких ящериц почти не видно, там, за сухой желтизной, они машут чешуйчатыми хвостами, сталкиваются о гэта Фукудзавы, будто заводные игрушки, и рассеиваются в охровом покрове. Чуя нервно дергается из стороны в сторону, пряча щиколотки и громыхая этюдником. — А что за обрыв? Мужчина деланно вглядывается в горизонт. — У берега. Не вздумай показывать Дазаю дорогу, если вы пойдете туда одни, на практику я вас больше не возьму. Накахара морщит нос, сердито и почти обиженно, но ничего не отвечает. Синее небо над ними пустое и натянутое, словно шелковый купол, а впереди одна сплошная тропа, без конца и края, полностью укрытая травой и заполненная ящерицами-невидимками. Ноги ноют от усталости, на плечи давят лямки рюкзака, этюдника и складной табуретки, бутылка воды бултыхается и гремит с красками на дне рюкзака, но, все это уже настолько привычно, что почти незаметно. Остается только подпрыгивать от шустрых перебежек травяных обитателей, таращиться в спину преподавателя, разглядывая складки льняной рубашки, и натягивать козырек кепки к самому носу. Чуя смахивает со лба капли пота и недовольно щурится, когда знойную тишину оглушает звонок телефона. За пеленой света экран почти не разглядеть, он на ощупь снимает вызов и ворчит: — Я только ушел! Мам? Прости, думал, это Осаму. Фуку щебечет о чем-то на протяжении трех минут, парень слушает раз через раз, поддакивая или неопределенно вздыхая. — Не знаю, он не рядом сейчас. Перегрелся и лежит, умирает. Что? Да все с ним нормально! Да, со мной тоже все нормально. Хорошо, пока! Фукудзава заинтересованно озирается, но ничего не спрашивает. Метров через двести тропинку начинает огибать крутой подъем, расшитый сиреневато-бурыми, мелкими и пестрящими, как аквариумное дно, цветами, живописец тормозит посреди тропы и задумчиво глядит наверх. Чуя осекается, едва не влетев в его спину. — Будем подниматься, идти лучше «крабом», не навернись! Как ходят крабы, Накахара, к сожалению, не знает. Фукудзава вышагивает криво, переступая от одного каменного клочка к другому, поразительно легко тащит за собой этюдник, и, после первого спотыкания на траве, хилого студента. На последних шагах он героически вздергивает Чую за шкирку, упирает руки в бока и, уже преодолев нелегкий путь, позволяет себе измотанный выдох. — Афигеть, а чего нас сюда не водили? Накахара скидывает на землю рюкзак, небрежно бросает рядом этюдник с табуреткой и блаженно вытягивается, встречая лицом морской бриз. Неухоженная площадка, вполне способная сойти за смотровую, плотно облеплена засохшей травой, ближе к краю обрыва по песчаным проплешинам скачут насекомые, над ними кишит мошкара, а там, впереди, распростертая морская гладь. Бестеневая и выбеленная, гладкая, точно, протяни руку, и ее застелет сатиновой синевой, укроет прохладой в самый знойный час. Чуя заполошно дышит полной грудью, улыбается и восторженно вглядывается в пейзаж, Юкичи на это только качает головой, уже раскладывая материалы. — Раньше водили. Накахара удивленно моргает. — До нас? — Мой выпуск. Он тоже усаживается, раскладывает этюдник и украдкой следит за преподавателем. Фукудзава делается каким-то расслабленно-пустым, что-то в нем то ли обрывается, то ли наоборот, устав, обмирает. Чуя не решается спросить, почему-то, интерес теперь совсем не подстегивает, а все секреты преподавателя встают по своим местам. Они начинают писать один и тот же склон, где вбок от синевы пристраивается лес, и на горизонте затеваются редкие облака. — Тут совсем ничего не поменялось, и вы, если приглядеться, точно такие же, какими и мы были когда-то. Можешь не верить, но когда я учился, у нас тоже был один единственный гений на весь университет. Накахара посмеивается, растирая по палитре ультрамариновую лужу. Вот что значит, торчать сначала пять лет в университете студентом, а потом всю жизнь преподавать в том же университете. — Вы о себе? Фукудзава смеется в ответ. — Нет, мне было далеко до этого. И до него. Чуя сникает, сраженный чужим откровением. Легко поверить в то, что Фукудзава был талантливым на протяжении всей жизни, сложно принять, что все его нынешние навыки являлись плодом тяжелой работы. Такой же, о какой Чуя знает не понаслышке. Еще сложнее осмыслить, что и у него, этого грустного человека, в памяти находила место похожая история. — Разве это важно? Они молчат пару секунд. — Пожалуй, уже нет. Накахара не унимается: — Разве, когда-то было? И что с того, что был какой-то гений, по итогу, вы ведь построили отличную карьеру! Я видел ваше портфолио на сайте, Фукудзава-сан, если это итог труда, а не таланта, вы круче любого гения. Да и, что с ним теперь? Расписывает Нотр-Дам с Дэвидом Хокни, поэтому вам грустно? Живописец, не сдерживаясь, смеется, от уголков его глаз ползут призрачные морщинки, а руки тянутся к пачке сигарет в кармане поло. Через секунду он замечает на себе какой-то досадный, завистливый взгляд студента, и с тяжелым вздохом достает сразу две сигареты. — Не знаю, что теперь с ним. Это единственное место наших встреч. Мне всегда грустно здесь, но, так и должно быть. Мир огромен, но есть особенные места, которые всегда тянут нас к себе. Чуя бесстыдно закуривает. — Он призрак? — Да, все мы обрастаем призраками с годами. Хотя, это лучше, чем самому им стать. Чувствуя свою безнаказанность за любопытство в самый, пожалуй, душевный разговор с живописцем, который у него когда-либо был, Накахара решается спросить: — А что вы думаете о Дазае? Юкичи пожимает плечами, затягиваясь и одновременно накладывая мазки на своем картоне. — Лентяй. Ему должно было стать тесно в университете, но он только устраивается поудобнее. Чуя раздумывает. — А обо мне? Фукудзава вдруг хмурится, качает головой и тычет сигаретой в сторону его сырого подмалевка. — А тебе надо брать меньше разбавителя, уже вся работа утекла. Что толку? Один лентяй, а другой бестолочь! На этом их душевный разговор подходит к концу, Фукудзава вновь превращается в себя привычного, каждые пятнадцать минут тыкая Чую носом в ошибки и докуривая сигарету. В хостел они возвращаются уже после обеда, когда жара становится почти удушающей. Молчаливо шагают обратно той же дорогой, неся за края картонки с этюдами, коротко прощаются на разлете прохладного коридора и негласно договариваются позабыть о совместном курении на обрыве. Зайдя в комнату, Чуя с грохотом валит весь свой груз на пол, бросает куда-то в сторону этюд и падает в кровать рядом с Дазаем. Тот откладывает телефон, самодовольно прищурившись. — Фуку разрешила надрать тебе зад. Чуя утомленно отпихивает парня в сторону. — С какой стати? — Ты поперся рисовать в огненную геенну. Осаму подтягивает с пола свежий этюд, зависает пару секунд, а потом, с искренним возмущением шипит: — Вы ходили к морю! Без меня! Что это вообще за место?! Накахара хохочет, находясь в самых радостных чувствах от чужих криков, словно это не Дазай взрывается праведным гневом, а ангелы распевают а капеллу, открыв под потолком золотые врата. — Тошнотикам там делать нечего! Он оставляет этюд у стены и хватает с кровати простыню, бросаясь на Чую. Тот смеется еще громче, позабыв и усталость, и головную боль от дневной духоты, пихается ногами, все еще вдетыми в кеды, машет кулаками и кричит. Через полминуты возни, Осаму безнадежно путается в его волосах, заструившихся лохматым водопадом по одеялу, и повержено валится сверху. Они гулко дышат, раскрасневшиеся и веселые, привычно обмениваясь наэлектризованными, долгими взглядами. Тачихара выныривает из одеяльного кокона на соседней кровати, растрепанный и заспанный, словно воробей. — Как шумно… Дазай вскидывает лохматую голову. — А ты че тут торчишь? Вали уже к себе! Мичизу прокашливается, лениво чешет живот и усаживается на кровати. — Ты узнал что-нибудь про наше дело? — спрашивает он у Чуи серьезно и настороженно. Накахара отмалчивается, выползает из-под парня и убирает волосы с лица. — Я в этом больше не участвую. Тачихара весь вскидывается. — Точно, что-то узнал! Моя теория про убийство оказалась правдивой?! Чуя закатывает глаза, пока Осаму как-то задумчиво следит за сменой эмоций на его лице. — Разговор закрыт. — Ты вышел из игры, но это не значит, что мы не продолжим. Ведь так? На этот раз Тачихара обращает свое внимание на Дазая, складывает на груди руки и выжидает. Осаму незатейливо откидывается на подушку. — Если Чуя не хочет, я тоже не хочу. — Ой, да и черт с вами! Мичизу рассерженно поднимается с постели, вдевает себя в шлепки и со скрипом уходит, оставляя их наедине. Они пару секунд молчат, Осаму притирается к чужой щеке, с улыбкой оставляя поцелуи вдоль челюсти и цепко переплетая их пальцы. Окна все еще зашторены, в номере стоит желтовато-бурый полумрак и гулкая тишина, по полу ползет прохлада, едва касаясь свисающих с кровати ног. Чуя выдыхает и блаженно прикрывает глаза, отвечая на первый, более откровенный поцелуй. — Ты мне не скажешь? Он смеется, оттягивая от себя чужое лицо и заглядывая в глаза. — Нет. Осаму горестно вздыхает. — Но, мне интересно… Я не скажу Мичизу. В его глазах плещется любопытство, азарт и что-то невероятно острое, что-то непредназначенное для чужих секретов. Чуя борется с щемящей нежностью, но укоризненно качает головой. — Может быть, однажды. — Когда? Он вздыхает и обнимает его за шею, утыкая лицом в сгиб своего плеча. — Если ты сам не догадаешься, я расскажу. Хитрая, но непреднамеренная уловка, ведь Осаму никогда не признает, что не догадался до чего-то своим собственным умом. Он усмехается, отвлекаясь на еще один поцелуй.