SUMMER 21

Остаток зимы проносится мимо них галопом, в будни они, заваленные по шею учебой, продолжают отнимать остатки рождественского веселья, засиживаясь в барах с университетскими знакомыми, играя с Тачихарой в снежки на обедах и уговаривая Фукудзаву поставить елку в мастерской. Длится это недолго, ведь, даже слабый намек на холод и снег растворяется в оттепели уже через пару недель. И, в период сезонных болячек, закаленный Атлантикой, хваленый иммунитет Чуи дает слабину. В утро одного вторника он просыпается охрипшим и хмурым, в среду Дазаю едва удается оторвать его от постели, чтобы приехать на композицию, а в четверг Чуя, скрипя душой, наконец-то берет больничный. — Заразишься. Он крутит головой, укутавшись в одеяло, когда Осаму переваливается через всю кровать, чтобы поцеловать на прощание. — Не заражусь, я же не такой хиляк, как ты. Под недовольное фырчание, Дазай разглаживает лацканы пальто и, напевая, выходит за дверь. Приходит он уже разбитый, сопливый и грустный, с температурой на градус выше, чем у Чуи. Последние дни зимы они проводят на больничном вместе. — Давай! Ну же! Дазай сидит на кровати, сжимая кулаки и подбадривая электронный термометр под своим языком отмерить ему пару лишних градусов, а Чуя сидит напротив, выжидающе скрестив пальцы. — Да! У меня была выше! Накахара злорадно смеется, тут же заходясь кашлем, и довольно откидывается на подушках, пока Осаму с жалостливым стоном ковыляет на кухню. Они не помнят, кому именно принадлежала идея передачи обязанности наливать чай и размешивать по чашкам жаропонижающий порошок тому, чья температура будет ниже, но она стала значительно эффективнее бросания костей, игры в су-е-фа и считалочки, прижившись в карантинной рутине. Давала сбой эта система лишь пару раз, когда термометр выдавал одинаковые показатели, тогда им приходилось оставаться в кровати и ждать, пока одному из них не поплохеет. Чуя зарывается в одеяло глубже, пролистывая рекламу перед новой серией «Сплетницы», загруженной на каком-то пиратском сайте пару дней назад, и раздумывая о своем плачевном положении. Он пока не решил, беспокоят ли его пропущенные учебные дни, беспокоит ли его хоть что-то, кроме судьбы Серены Ван Дер Вудсен и горьких лекарств, а возможно, именно эта неясность и беспокоит. — Порошок с ягодами остался один. Дазай выглядывает из коридора, шмыгая носом. — Мы можем смешать его с лимонным? Я тоже хочу ягодный… Он пожимает плечами и вновь скрывается на кухне. Через пять минут Дазай переползает на свою сторону кровати, балансируя с двумя чашками лечебных смесей и тарелкой криво нарезанных бутербродов, приземляется рядом и передает Чуе его порцию лимонно-ягодного раствора. Странная буро-красная жидкость, пышущая горячим паром, пенится и бурлит, а по вкусу напоминает химозную газировку, но они особо не жалуются, пододвигаясь друг к другу ближе, как греющиеся на теплотрассе коты. И, пока на экране кучка героев готовятся к спектаклю «Эпохи невинности», за окнами тает и утекает в сточные воды зима, а белое солнце над городом освещает сырые дворы. Они складывают под кроватью целый лабиринт чашек, тарелок и блистеров от таблеток, синхронно смеются над шутками Чака Басса, оставляют друг на друге незатейливые поцелуи. Когда их обоих одолевает температурный сон, идиллию в крах рушит настойчивый стук. Тачихара мнется на узорном половике в подъезде несколько минут, вслушиваясь в гнусавое ворчание из квартиры. Дверь открывает Дазай, раздраженно оглядывает его сверху вниз и тут же закрывает. После еще одной минуты грохота и ругани, его встречает уже Чуя. — Какая духота! Как вы здесь сидите? Мичизу натягивает повыше тканевую маску, вручает озадаченному Накахаре два горячих контейнера с едой и сметает с волос капли воды. — Нам холодно… Они проходят в спальню, где Осаму недовольно прячет от гостя открытую вкладку сериала на ноутбуке, а Чуя разглядывает контейнеры. — Проветривать надо. — Тачихара вздыхает, вытирая взмокший лоб. — Это имбирный суп по рецепту моей мамы, готов поспорить, вы вообще ничего не едите. Дазай упрямо складывает руки на груди. — Я не люблю имбирь! Ты не мог не знать! Парень вскидывается. — Один из них овощной! Специально для тебя, придурок! Чуя хлопает глазами, пока они продолжают короткую перепалку, в исходе которой Мичизу просто начинает игнорировать оппонента и переключает все внимание на смятый листок из своего кармана. — Короче, пока вас не было, нам перечисляли варианты выездной практики, попросили передать. — Он делает паузу, вчитываясь в кривые закорючки со списком городов, преподавателей и студентов, затем хмурится и пихает листок обратно в карман. — Ну, половина наших, почему-то не захотели ехать с Фукудзавой, но я все равно записался к нему. Дазая он сам записал к себе, так что, спрашивают, в основном, тебя, Чуя. Осаму и Мичизу выразительно смотрят на парня, выжидая ответа, тот кашляет, осоловело моргает и, кажется, совсем не понимает суть вопроса. — О чем спрашивают? Тачихара трет глаза. — Летняя практика, ты поедешь с нами или хочешь к кому-то другому? — Конечно, с вами. Мичизу поднимается, хлопая в ладони. — Вот и отлично, ладно, мне еще надо заехать в университет, откисайте. Когда дверь за ним захлопывается, Дазай крутит пальцем у виска. — Вот чудик, у него что, мессенджеры отключили? Чуя сердито бьет парня в плечо, принимаясь за свою порцию вкуснейшего домашнего супа, о котором даже и не мечтал, садясь на больничный с тем, кто за жизнь научился готовить лишь кофе и кальянные угли. — Отвали, он наш подарок судьбы. Упоминание о летней практике, тем временем, даже не цепляется за его мысли. Лето кажется далеким и эфемерным, словно пустые планы о чем-то на долгое будущее, кажется, будто до него предстоит еще целая вечность учебы, долгая и томительная…