SUMMER 21

На бесснежное Рождество Фуку начинает вызванивать их, едва самолет садится на посадочную полосу. — Мам! Не смей давать ему пирог, пока мы не приехали! Чуя прячет нос в своем шарфе, продолжая эмоционально переговариваться с матерью по телефону, пока Дазай тащит по асфальту их чемоданы и вылавливает такси. Сумрачная суматоха целиком и полностью окутывает улицы, аэропорт переполнен и забит под завязку, словно монетная банка. — Он не оставил мне ни кусочка три года назад, а я был в соседней комнате! Дазай прыскает со смеха, вспоминая эту историю, о развязанной двумя братьями войне из-за съеденного святочного пирога. Рядом наконец-то останавливается машина, водитель спешит загрузить их багаж, выдыхая облака пара, пока Осаму объясняет ему адрес и обменивается незамысловатой болтовней. Накахара прощается с мамой и вешает трубку, усаживаясь с парнем на задних сидениях. Уставший от колючего воздуха на улице, вздыбленный словно воробей, он переплетает их руки и прячет лицо в рукаве пальто. Перелет все еще отзывается головной болью и тошнотой, но быстро стирается из памяти, когда за окном мелькают зажженные гирлянды, повязанные узлами на фонарных столбах. — Это нормально, что мы еще не приехали, а они мне уже надоели? Дазай улыбается доброй, расслабленной улыбкой, рябящей в темноте лишь намеком. — Они твоя семья, само собой, это нормально. Накахара тихо посмеивается, пока машина выезжает с перегруженной центральной дороги. — Традиции убивают, следующее Рождество отпразднуем как обычные люди. Напомни мне взять тебя на свидание. Осаму оставляет теплый поцелуй на рыжей макушке, чуть крепче обнимая парня одной рукой. И, пусть, это Рождество вырывается из общего ритма, напоминая больше красочную открытку или ромком нулевых, оно станет самым лучшим для них обоих. Фуку ошеломленно трогает красные с мороза щеки Чуи, обнимая их, и ужасающе вздыхает, когда они заходят в дом. — Что-ж из вас кровь там пьют? Два студента, пережившие зимнюю сессию, со все еще не сошедшими синяками под глазами, укутанные в свою самую теплую одежду, стоят посреди коридора, слабо смущаясь самих себя. Дазай уклончиво смеется, убирая в шкаф их верхнюю одежду. Его пальцы чуть подрагивают от радости, будто хвост бездомной собаки, ему почти не стыдно за это. В доме слишком тепло, пахнет едой, а высокие стены до потолка увешаны гирляндами и праздничными приблудами, словно они из собственной неказистой реальности вдруг попали на страницы книги о долгом, счастливом Рождестве. В этой книге нет проблем, учебных долгов и серости, она нравится ему гораздо больше, чем что-либо еще. У старшей Накахары винно-красные губы, блестящие от света лампочек ногти и живой, эмоциональный взгляд, а на лестнице сидит Цугуро, одетый в смешной свитер с оленями, Осаму скучал, сильнее, чем дозволено скучать человеку, который не имеет никакого отношения к этим людям. Чуя останавливается, уставившись на пару дамских туфель у порога. Край бордового бархата, невысокий каблук и бисерная обойка, все, что ему требовалось, чтобы почувствовать себя счастливым. Сердце падает вниз, а в следующее мгновение он уже забегает в гостиную, чтобы радостно закричать: — Бабушка! Затем до Осаму доходит лишь приглушенный женский смех, перебитый грохотом, он аккуратно идет следом, пряча за спиной руки. — Потише, юнец! Я же не молодею! Цугуро подпирает спиной дверной косяк, тоже заходя в гостиную. — Она каталась на лыжах в Альпах меньше месяца назад. — Доверительно толкует он Дазаю, пока тот хлопает глазами. В низком кресле у камина сидит пожилая женщина, похожая на Чую даже больше, чем Фуку. Белая проседь почти полностью стерла рыжину с волос, от губ искрятся тонкие морщины, такие же ползут из уголков ее светлых глаз. Это те морщины, которые никому и никогда нельзя нарекать признаком старости, ведь они, появляющиеся от смеха и укореняющиеся с каждым счастливым моментом, признак веселой жизни. У старушки высокая прическа, напоминающая разрытое скворцовое гнездо, красное платье с шелковым воротом и звонкий голос, она водит рукой по спине Чуи, пока тот не оседает на полу подле ее ног. — Я бы приехала раньше, но твоя мать сообщила мне, что вы прилетали осенью только сегодня. Фуку упрямо и оскорбленно стонет из кухни, перемешивая лопаткой салат. — В твоих чертовых горах не было связи! — Боже правый… Она качает головой, ее взгляд вдруг спотыкается о еще одного молодого человека, застывшего в проходе, Чуя замечает почти мгновенно и спешит представить их друг другу. — Ба, это Осаму, мой хороший друг из университета. — Цугуро, ставший жертвой всех сердечных метаний Чуи за последние месяцы, выразительно вскидывает брови на емкое «хороший друг», Дазай незаметно пихает его локтем. — Осаму, это Акане, моя бабушка. Акане поднимается с кресла, ее шелковый шарф струится по плечу, когда она спешит пожать Дазаю руку, тот мягко улыбается, ощутив тепло ее крошечной ладони. — Очень приятно познакомиться с вами. Старушка смеется и плывет, оглядывая парня со всех сторон. — Взаимно, дорогуша! Я наслышана о тебе от Фуку. Осаму удивленно вытягивается в лице, а Чуя буквально выхватывает его из рук бабушки и торопливо уводит на кухню, смущенный до кончиков пальцев. Провожая их задумчивым взглядом, Акане приобнимает младшего внука за плечи, и тихо подводит: — Надо же, хоть кто-то привел в наш дом красивого мужчину!

***

До рождественского ужина прибывших студентов быстро припахивают к праздничной подготовке, Чуя с Цугуро на пару расчищают тропинки от листвы, тратя больше сил на то, чтобы повторить джедайскую битву с метлами вместо световых мечей, Акане протирает фужеры от пыли, засев в гостиной, а Фуку проводит Дазаю целый мастер-класс по приготовлению фуа-гра. Они вооружаются фартуками, Осаму утаскивает несколько заколок Чуи, чтобы убрать с лица волосы, закатывает рукава свитера и внимает каждому слову старшей Накахары. — Для начала, нужно разрезать печень по диагонали, чтобы она не развалилась при варке, нож должен быть горячим. Женщина выдыхает в окно дым, сжимая тонкими пальцами одной руки сигарету, а свободной рукой разрезая кусок печени на одинаковые ломтики. Затем, она убирает ее в холодильник, плывет по кухне, сотрясая выбившиеся из высокого пучка волосы, и кивает в сторону кладовки. — Достань яблоки, милый. В этом году соте будет из десертных, мне удалось заказать немного у родственников. Осаму тянет на себя скрипучие дверки и бегает глазами по многочисленным полкам в кладовой, наваленным специями, масляными бутылями и приправами, наконец, выискивая нужную коробку желто-зеленых яблок. — Те родственники из Франции? Фуку печально вздыхает, припав к подоконнику и отпивая вино из своего бокала. — Мы потеряли связь почти со всеми, особенно, после того, как Акане перебралась сюда. Мои двоюродные сестры содержат небольшую ферму в Орлеане, я стараюсь общаться с ними… Нарежь пару штук на крупные куски, будь добр. Осаму аккуратно вычищает сердцевину, неумело орудуя ножом, и печально вздыхает. — Никогда не думали вернуться? Фуку посмеивается, мягко направляя его руки, когда нож проскальзывает в сторону. — Это ни к чему, мальчики выросли здесь, здесь же прошла моя молодость. Не со всеми членами семьи иногда удается сохранить отношения. В кухню входит Акане, деловито наливает вино в два бокала, подавая один Дазаю а другой придирчиво оглядывая на свету. — А если бы ты постаралась, они могли бы присылать тебе яблоки бесплатно. — Старушка прокашливается, поднимая свой бокал. — С Рождеством. Фуку утомленно вздыхает, они все коротко чокаются, и Дазай прячет в тонком стекле улыбку. — Это что, Пино Гри?! Акане возмущенно вскидывается. — Мы же готовим фуа-гра! Что еще по твоему мне надо было взять? — Ты знаешь, что я не переношу ни то, ни другое! Фуку отставляет свой бокал и слабо толкает ее обратно в гостиную. — Боже, мама, пей ликер сегодня. Ты протерла еще не все фужеры! Женщины скрываются в доме, под непрерывную ругань, Дазай вздыхает и продолжает нарезать яблоки, за ними следует чернослив, в разогретый сотейник ложится кусочек сливочного масла, по настоянию Фуку, он смешивает его с фруктами, увлеченно возит ложкой и пытается вспомнить дальнейшие действия. Стоя на кухне в смешном фартуке, занимаясь готовкой под руководством мамы Чуи, он впервые чувствует себя частью чего-то важного, цельного и незнакомого, жизнь вокруг плетется вереницей событий, начинается с шума телевизора в гостиной, а заканчивается на десертных яблоках. Он глупо улыбается сам себе, даже не замечая открывшейся двери с террасы, когда Чуя подкрадывается сзади и хватает его поперек спины. — Не тряси волосами! Парень смеется, даже не думая расцеплять рук. Запыхавшийся и обвитый морозом, Чуя прижимается холодной щекой к чужой шее. У него вязаная шапка, съехавшая набекрень, красный нос и по-детски искрящиеся глаза. — Блин, не люблю фуа-гра. Дазай усмехается, продолжая размешивать соте. — Ваша коллегия гремлинов так быстро управилась? — Эй! Мелкому позвонила его пассия, и он свалил! Не собираюсь заканчивать один. Чуя отпивает вино из его бокала, щурится и, наконец, выпускает парня из захвата. — Ну и гадость, ладно, я пошел! Осаму моргает, не успевая сказать и слова. Дверь за Чуей захлопывается, в кухню возвращается Фуку.

***

Цугуро выходит на улицу через двадцать с лишним минут, Чуя крупно вздрагивает, сидя на скамье за беседкой и пряча сигарету. Их мётла разбросаны по газону, а часть жухлой листвы все еще покоится на каменистых дорожках. — Ну че, наговорился? — Отвянь. Подросток хватает с земли метлу, скрывает лицо за капюшоном толстовки и принимается остервенело скрести своим орудием по брусчатке. Чуя удивленно выбрасывает бычок, подходя ближе. — Все нормально? Цугуро не смотрит на него и показательно гневно сметает грязь прямо на кеды брата. — Не твое дело. Чуя вытягивается в лице. — С каких это пор? В мальчике вдруг что-то взрывается, он поднимает на него покрасневшие глаза и кричит: — Да с этих! Не строй хорошего брата, сам, блин, уехал на два года! Ни «пока», ни «привет», а теперь лезешь ко мне! Все равно начнешь угорать! Вы же все думаете, что я ребенок! Руки Чуи чуть подрагивают, когда он отшатывается и аккуратно отвечает, сжимая взмокший рукав ветровки. Ему становится холодно и гадко. — А ты хотел бы, чтобы я так и жил тут с отцом? Чтобы мама дальше терпела его, чтобы бабушка не приехала сегодня, потому что он бы запретил ей приезжать? — Нет же! Я… Его глаза наполняются злой влагой, рот искривляется, не выпустив больше ни единого слова. Цугуро откидывает метлу и уносится обратно в дом, оставляя брата бестолково стоять посреди двора. Чуя устало вытирает пыльные руки, остальную листву он разметает один. Еще через время Дазай окликает его свистом, высовываясь из окна кухни, и Чуя тоже заходит домой.

***

Полулежа на длинном, старом диване в гостиной, который еще хранит следы их давних детских игр, в виде пластилиновых пятен на задней обивке и двух вылезших пружин, Чуя сжимает пальцами запотевшие бока фужера и почти не вслушивается в болтовню над своей головой. Слышится заливистый смех мамы, она подпирает ладонью раскрасневшуюся щеку и осоловело поглядывает в окно, бабушка рассказывает что-то выразительно и вовлеченно, словно выступает перед целой публикой. Осаму тоже смеется, лишь изредка бросая на парня тягучие взгляды, которые тот, впрочем, не замечает. Акане зарывается пальцами в волосы на его макушке, ее руки таинственным образом утягивают за собой все обилие мыслей, тревог и беспокойств, Чуя из последних сил борется со сном, долго и глубоко моргая. Насыщенный запах парафина от догорающих в крошечных лодочках свечей, разгулявшийся по всему дому аромат шампанского и еды, густая отдушка духов, гулкие голоса и мерцание гирлянд, все смешивается во что-то цельное и неотделимое друг от друга, оседая на границах реальности в его голове. Чуя клюет носом, и, наконец… — Постой-ка. Кто-то отнимает его фужер, открыв глаза, парень понимает, что его долгожданная тихая дрема не осталась незамеченной. Фуку смешливо глядит на него из-под ресниц, Чуя приподнимается, пряча в рукаве зевоту. — Ты устал, милый? Дазай слабо придерживает его за плечо, отставляя фужер. — Я провожу его в спальню. Они покидают вместе гостиную, вышагивая по сумрачным коридорам дома, Чуя смахивает с себя чужие руки и устало пытается собрать мысли в кучу, пока Дазай молчаливо плетется рядом. Когда они минуют лестницу, парень замирает перед дверью брата и тут же убегает обратно в гостиную. Дазай непонимающе смотрит ему вслед, пока Чуя не возвращается обратно с тарелкой святочного пирога. Он нерешительно стучит, а после немой паузы, открывает дверь и так же молча оставляет на тумбе у кровати тарелку. Цугуро смотрит что-то на своем ноутбуке, отвернувшись к стене, и не обращает никакого внимания на вошедшего. Чуя выходит, и дверь в комнату снова закрывается. — Что у вас случилось? Через пару минут Дазай садится на край его кровати, печально вздыхая. — Не знаю. Чуя валится в постель, веки наливаются тяжестью, а все окружающее начинает давить по вискам. Не открывая глаз, он выползает из ловушки джинс, небрежно бросает их на пол и замученно стонет: — Я немного посплю, ладно? Разбуди меня, когда будешь ложиться. Осаму посмеивается немыми губами, ими же оставляет теплое касание на чужой щеке, которое будет остывать и рассеиваться до тех пор, пока сон снова не одолеет его. — Конечно.

***

Дазай обещает разбудить, но не будит. Чуя просыпается только утром, в пустой, теплой постели, заботливо укрытый одеялом. Брошенные на пол джинсы скромно нагромоздили стопкой стул, окна плотно зашторены, а дверь в комнату закрыта. Чуя слепо тянется к спортивным штанам, вдевает себя в них двумя рывками и торопится вниз. До него доходят приглушенные разговоры домочадцев, снова осевших в гостиной, уже для завтрака, когда он вихрем слетает по лестнице, растрепанный и довольный. А уже через секунду его сердце замирает. Бабушка, устроившись под пледом у камина, докуривает тонкую сигарету и тихо переговаривается с Фуку, та перебирает вымытые тарелки и раскладывает их по полкам старого серванта. Призрачный свет окутал комнату, незримые остатки сна сковали воздух, Осаму сидит у окна, укрытый густой тенью и повернутый к нему спиной. А в окнах, промерзших ледяной коркой, рябит первый снег. — Доброе утро. Чуя садится рядом с ним, приникая к стеклу. Осаму смеется и тянет его назад. — Приветик. Совсем как в фильме, скажи? Чуя задумчиво чешет подбородок, прижимая руку к чужой коленке. — Типа «Бриджит Джонс»? Дазай мигает глазами, прослеживая короткий путь его пальцев, цепляющих крошечную ямку под коленом и поджигающую невидимый фитиль между ними. — Что-то вроде. Чуя в последний раз заглядывает ему в глаза и резко бросается назад. — Мелкий спит? Фуку незатейливо жмет плечами, к счастью, до нее не доходит их крошечная игра взглядов. — Еще не выходил. — Пойду растолкаю! Потерянная улыбка провожает его удаляющийся силуэт. Он стучит два раза с единичной паузой. — Можно? А за последующей тишиной у него не остается выбора. В детстве им было достаточно пересечься взглядами, чтобы забыть обиды, теперь, когда большую часть времени они разделены километрами и часами, им требуется прилагать усилия. Чуе — бесшумно пробираться в комнату, держа за спиной подарочную коробку и скользя рождественскими носками по паркету, Цугуро — не сердиться и не страдать слишком красноречиво. Их детство, проведенное под стеклянным, нагретым палящим солнцем, куполом синего неба, циклично прокручивающее летние каникулы и скучные школьные дни, подошло к концу, когда Чуя уехал, они оба, как оказалось, не были готовы. Матрас прогибается под чужим весом, Цугуро сдергивает наушники и устало смотрит сквозь брата. — Время подарков? Подросток печально улыбается. Упаковочная пленка скрывает за собой подбитые перелетом края коробки, Цугуро срывает крышку и непонимающе оглядывает сложенную на дне футболку. До него доходит позже, когда Чуя просит вытянуть ее наружу. — О Господи… Поверх изношенной ткани неровно прибит принт второго DVD Rammstein, истрескавшийся со временем, но есть кое-что еще… Прямо под горловиной покоятся заветные витиеватые росчерки, один вверх, два в бок, круговая, на которой маркер блекнет и тормозит. Цугуро видел автограф Линдеманна десятки раз, сидя на фанатских форумах, но даже не думал, что сможет буквально прикоснуться к нему своей рукой однажды, точно не тогда, когда будет переживать личную драму, сидя на кровати со своим братом. — Это Осаму постарался, но, я привел его в наш дом. Чуя улыбается мягко и нервно, а у Цугуро больше нет сил сдерживаться, он откладывает подарок, утирает красные глаза и цепляется за него в объятиях. Горькое тепло давит их изнутри, этот момент тишины слишком сильно навевает воспоминания о том, что, когда они не дрались, когда Цугуро не таскал в тайне чужую одежду, когда Чуя не устраивал войны из-за святочных пирогов, они, вообще-то, были лучшими друзьями. А если и есть то, что способно останавливать время, зарывать окопы и топтать в людях злость, то это, безусловно, память. Такая же память выбрасывает на берега блеклые картинки, конструкторы и карточки покемонов, одинаковые желтые панамы, замызганные песком ладони, невесомые семь лет жизни и неподъемный вес будущего. — Прости, что накричал вчера. Мне было так стыдно, у меня кое-что происходит, но… Чуя вздыхает, разбито и виновато. — Расскажешь, когда захочешь, ладно? Цугуро шмыгает носом, согласно кивая в чужую шею.

***

После обеда, когда снег немного утихает, Фуку и Акане отправляются изборождать ледяное побережье, вооружившись термосом и сводкой последних сплетен, а Дазай без зазрения совести занимает диван в гостиной. Лежит, устроившись в подушках и зарывшись носом в плед, словно зимующий барсук, не вслушиваясь в бормотание телевизора и уже почти засыпая. Цугуро выдергивает его из дремы сконфуженным зовом, стоя над душой и неловко перебирая пальцы. — Эй, слушай… Дазай нехотя открывает глаза. — Не сгоняешь со мной в торговый центр? Он приподнимается на локтях, озадаченно моргая. — На кой черт? Цугуро озирается в сторону коридора, а затем почти неслышно сипит: — Помоги мне выбрать подарок моей… Между ними повисает напряженная пауза, подросток закусывает щеку, отводя в сторону глаза. — Твоей? — Ну… Осаму сочувственно хлопает его по плечу, когда тот издает удрученный вздох и жмет плечами. Плавали, знаем. — Это вроде обязанность Чуи, возиться с твоими подростковыми интрижками. При упоминании брата, Цугуро нервно дергается назад и шипит: — Не хочешь — окей. Дазай едва успевает схватить его за локоть, когда парень торопится уйти. — Во сколько выезжаем? Так, в половину третьего они оказываются посреди пустынного торгового центра, людей вымело после Рождества, словно снег с лобового стекла, но торговые лавки все еще кишат праздничной ерундой. Дазай со скрипом тормозит возле игровых автоматов, глубокомысленно оглядываясь вокруг. — Для начала, у тебя вообще есть идеи? Цугуро неловко чешет затылок, его неуверенность бьется наружу, ужасая. — Духи? Или, девушкам ведь нравятся плюшевые игрушки? Позади них высоко воздвигается один из таких магазинов, напоминающий велюрово-синтепоновый зоопарк, и продавец уже ловит заинтересованный взгляд подростка, так что, Дазаю приходится силой уводить его подальше от риска катастрофы. — Так, духи мы никогда не выбираем без участия девушки, и никаких плюшевых зверей, если ей больше десяти! Они плывут по этажу, периодически заглядывая в различные отделы, когда Цугуро примечает что-то, по его мнению, занятное. Дазай, стараясь не выглядеть слишком критично, натянуто улыбается и очень мягко толкает его к выходу. Настоящее сумасшествие начинается в узкой галантереи, на которую они выходят по счастливой случайности или к великой неудаче, под сводом прилавков, кишащих сумками, галстуками и перчатками, когда двум консультанткам приходится шнырять со склада, в зал и обратно, в попытках угодить нерадивым клиентам. Цугуро поочередно вручают кожаные портмоне, он кивает головой, вполне довольный, и тогда консультантки тревожно глядят на сидящего в низком кресле Дазая. — Грубовато для девушки. Подросток вздыхает и жмет плечами, все начинается вновь: зеленоватая кожа, аккуратные каемки, красная, тонкий бисерный ремешок, черная, бархатные подкладки — «слишком ярко, слишком блекло, слишком взросло, недостаточно акцентно, вычурно.» — Ну, это совсем какая-то ерунда. Консультантка прожигает их взглядом на двадцатой минуте, гневно стучит каблуками по плитке и снова скрывается в складе. Цугуро уныло оседает на соседнем кресле, виновато глядя в след стертым щиколоткам и примятой юбке. — Многовато ты знаешь о том, что нравится девушкам, при своем положении. Дазай мечтательно вздыхает. — Не нужно быть поваром, чтобы стать критиком. Подросток трет виски, уже в десятый раз обрыскивая взглядом прилавок. — Я уже вообще не понимаю! Вот, что ты подарил Чуе? — О-о, ты так не умеешь. Дазай театрально утирает свои губы большим пальцем от чего-то невидимого, Цугуро вскакивает на ноги и буквально уносится к выходу, игнорируя застывшую у склада консультантку, что водрузила на себя, кажется, все его содержимое. — Я так больше не могу! Какой же ты невыносимый! Он падает на диван в коридоре, сжимает тяжелую голову руками и устало стонет. Дазай незатейливо усаживается рядом. — Да ладно тебе, давай еще подумаем. Скажи, что ей нравится? Цугуро глубоко задумывается, и спустя долгое молчание, его глаза наполняются какой-то печальной обидой. — Я уже и не знаю. Осаму тоже умолкает, даже не зная, что теперь можно ответить. — Кто она? — Девушка на класс старше, мы начали встречаться после шахматного турнира, все было отлично, но… Позавчера она позвонила, сказала, что со мной слишком сложно и ей нужна пауза. Я работал с начала лета, чтобы накопить на хороший подарок, так что, даже если она бросит меня, мне хочется попытаться все исправить. Что-то в груди Дазая противно скребет когтями, холодная голова рождает на свет самые честные мысли, которые, если озвучить, наверняка станут полезными для кого-то, но, кого-то кроме Цугуро. Ему четырнадцать, суровая правда скоро ударит в спину без чужих наставлений, о ней не предупредить. — Тебе стоит поговорить об этом с Чуей. Цугуро мигает, скрещивая на груди руки. — Он меня засмеет. Дазай вздыхает. — Он скажет тебе гораздо больше полезного, чем кто-либо еще. Чуя не считает тебя ребенком, он в ужасе из-за того, что ты вырос, а его не было рядом. Эти слова вынуждают их сделать долгую, томительную паузу. Торговый центр постепенно наполняется людьми, сменяя свой дневной покой на предвечернюю суматоху. Вскоре, взвесив что-то в своей голове, подросток поднимается и тянет Дазая за рукав пальто. — Не хочу больше слышать твоего мнения о подарке, просто, поможешь мне выбрать между золотом и серебром.

***

Чуя вскакивает с кровати, неудачно бросая «Одно лето в аду» мимо тумбы, книга падает на пол, заламывая страницы, пока ее хозяин уже слетает по лестнице вниз. Стены дома достаточно тонкие, чтобы он смог расслышать хлопок входной двери, и, оказавшись внизу, его догадки о пришедших оправдываются. — Вы не взяли меня! Цугуро и Дазай лениво стягивают свои шапки, а затем, последний придирчиво оглядывает чужое лицо, скрестив на груди руки. — У нас были взрослые дела. Что это с тобой? Цугуро переминается с ноги на ногу, пряча за спиной плотный пакет из ювелирного магазина, пока парни продолжают перепалку. — Я старше вас обоих! Чуя возмущенно отворачивается к зеркалу, вспыхивая еще сильнее, от увиденных в уголках рта винных пятен. Они долго не исчезают под усердными пальцами, а становятся только заметнее на растертой в красноту коже. В этот момент подростку удается незаметно проскользнуть в коридорную глубь, подальше от синих глаз. — Мы выпили с мамой подарочное вино, пока вас не было, надеюсь, теперь тебе хоть немного обидно. Дазай весело тормошит волосы на его макушке. — До глубины души! Чуя тут же пихает его руки в сторону, путается в них же, между ними и между их руками завязывается настоящая потасовка. Через пару минут, поверженный Дазай наконец избавляется от верхней одежды, крутит взлохмаченной головой по сторонам, убеждаясь в отсутствии лишних свидетелей, и наконец прижимается к губам парня в горячем поцелуе. Они смеются, жмутся ближе к косяку, побаиваясь открытого коридора, но, в конце концов, перестают замечать что-то кроме друг друга. Есть мягкие плечи, сокрытые тонкой вязью свитеров, тяжелые пальцы, притягивающиеся к коже магнитной силой, губы, трепещущие и жадные, а темного коридора, болтающей по телефону в гостиной Фуку, всего этого мира, снежного и шумного, нет. Их обрывают шаги, выходящей из гостевой комнаты Акане, но она минует коридор, оседая на кухне. Даже не замечает двух молодых людей, застывших в объятиях друг друга, словно олень перед фарами. Чуя судорожно выдыхает в чужую шею, ошарашенно улыбаясь. — Скажи, что это не помолвочное кольцо, я видел пакет из ювелирки. Осаму успокаивающе гладит его спину, переводя дыхание. — Не переживай. Обручальное.

***

Позже, когда по телевизору начинают крутить все фильмы с участием Рене Зеллвегер, в ролях наивно-романтичных главных героинь, ввязывающихся во внеочередные рождественские приключения, Чуя вдруг вспоминает кое-что крайне важное, сидя на диване и задумчиво разглядывая головы рассевшихся за просмотром фильма на полу Дазая и Цугуро. Когда-то в детстве, особенно в те Рождественские праздники, на которые выпадали командировки отца, они собирали искусственную ель чуть ниже Фуку и украшали ее красными лентами, красивыми шарами из местного супермаркета и привезенными бабушкой свечами. Традиция была, хоть и неукладывающейся в общий порядок, неизменной. Ради елки сдвигали комоды, убирали ковры и освобождали самый красивый угол, а теперь, когда ее нет, дом кажется не то, что пустым, просто… Лишенным чего-то важного. — Ма-ам! — Что такое, милый? Фуку выходит, утирая фартуком ладони и обеспокоенно вскидывая тонкие брови, ведь у парня, всклокоченного собственными рассуждениями, не выходит звучать спокойно. — Может, поставим елку? Три пары глаз удивленно таращатся на него, женщина вздыхает и упирает руки в бока. — Ма-ам? На этот раз выходит Акане, недовольная и побеспокоенная. — Чего тебе? — Скажи, ты не помнишь, куда мы убрали елку в то Рождество? Старушка чешет лоб, оседая в кресле с озадаченным видом. — На чердак. Чуя взлетает и тянет за собой еще двоих, Цугуро хмуро цокает языком, а Дазай чуть более воодушевленно смотрит на всех собравшихся. Пока они снаряжаются ботинками, чтобы покорить аварийно-развороченный чердак, Фуку тревожно присаживается рядом с матерью. — Ты уверена? — Несомненно, я ведь еще в своем уме! И это обнадеживающее уверение сулит удачную находку за потолочной гранью второго этажа, потому что слов на ветер Акане бы не бросила. Чуя взбирается по выдвижной лестнице первым, позади него заползает Цугуро, а страхующий их двоих Дазай сам остается без подстраховки, и надеется исключительно на ловкость своих рук и добротность дощатого пола. Обив ладонью одну из стен и собрав все занозы, Чуя хлопает по выключателю, и одинокая желтая лампочка, в центре реечных сводов двухскатного потолка, начинает трещать, шипеть и нехотя плеваться обрывистым светом. Осаму чихает от пыли, а Цугуро присвистывает: — Мой велик! Так и знал, что он тут! В заваленном мусором жутком углу действительно покоится велосипед, перепавший Цугуро еще от Чуи, пестрящий наклейками, облупившимся с рамы ультрамарином и застывшей в колесах травой. Подросток принимается сперва крутить руль, а затем воодушевленно вскарабкивается на старого железного спутника и катится прямо по чердаку, пока Дазай смеется и пытается влезть на пассажирское сидение. Чуя качает головой, переворачивая остальной хлам в поисках заветной пластиковой ели. Минут через двадцать, они общими усилиями отрывают в ворохе коробок елочные игрушки, упаковку нераскрытых бантов и даже две вполне рабочие гирлянды. — Что это? Дазай заинтересованно выглядывает из-за плеча Чуи, когда в какой-то момент, наткнувшись на какую-то особенную коробку, он оседает на полу и начинает странно улыбаться. — Ерунда. Мои детские рисунки из начальных классов. На пожелтевших альбомных листиках в его руках мелькают невнятные каракули, педантично подписанные кривенькими инициалами в уголках. В неровных контурах и отрывистой штриховке, скачущей за границы линий, сложно распознать хоть что-то, то ли собака, то ли «моя семья», как ни верти, неизвестно, но Дазай смотрит горящими глазами и буквально выхватывает рисунок. — Вот это да! Так вот какое оно, становление мастера! Прогресс на лицо! Чуя смеется, печально перебирая свои труды. — Да, особо ничего не изменилось. Ему вдруг становится интересно, как сам Дазай рисовал в детстве, насколько рано черты его гениальности стали заметны? Были ли заметны вообще? Наверняка. — Не говори чепухи, это очень интересно. Знаешь, моя мать рассказывала, что в детстве я рисовал только котов, и абсолютно одинаковых, представляешь? Ничего, конечно, не сохранилось, да и хорошо, жуткая была бы находка. И коты у Дазая точно были хорошие. Чуя притирается головой к его плечу, задумчиво ведет по волосам и передает остальные рисунки. — Я удивлен, что это оказалось тут. Они молчат пару минут, пока рядом не оказывается Цугуро. Парень хлопает глазами, завидев причину посиделки, чешет затылок и грузно ворчит: — Отец намеревался выбросить их, так что, я спрятал. Долго еще сидеть собираетесь? Елка нашлась. Чуя моргает, несколько ошарашенный признанием, и им же несколько подбитый. Елку украшают вместе с Фуку, под чутким руководством бабушки, а про рисунки на чердаке не говорят.

***

После ужина они все собираются на кухне за игрой в «Дурака», поначалу Акане сидит там одна, задумчиво перетасовывая свои старые гадальные карты и припоминая что-то давнее. Когда Фуку, завидев это действо, предлагает сыграть, старушка фырчит и запрещает дочери даже смотреть на свою колоду. — На гадальных не играют, неси обычные! Обычных в доме не оказывается. У Фуку имеется Таро Веретника, приобретенное после развода от внутреннего кризиса, у Цугуро — карты для мафии, на дне комода Чуи покоятся сразу два набора Уно, оставшихся со времен его подростковой жизни. Есть игральные карты Дазая, всегда хранящиеся в его рюкзаке, но, к обычным их отнести трудно. Они пожелтевшие со временем, пропахшие руками всех студентов их университета, залитые сотни раз всеми видами пива с давних тусовок, но, что самое главное, крапленые и выученные своим хозяином наизусть. Чуя отказывается играть, считая саму идею сплошным унижением, но все остальные с радостью рассаживаются за столом. Одна партия сменяется другой, после двух проигрышей Акане вздыхает и выходит из игры, тоже понимая бестолковость ситуации, пока Фуку с Цугуро еще пытаются не пролететь после первых минут от начала. — Вытяни три карты. Чуя туповато вглядывается в широкий пасьянс, дельно выложенный бабушкой на столе. — В прошлый раз ты нагадала мне мучительную смерть и финансовый рост, ничего не сбылось. Акане закатывает глаза, подталкивая внука к картам. — Все еще впереди, давай. Он примирительно вздыхает и выцепляет первые попавшиеся карты, вручая их пожилой гадальщице. Акане касается мастей тонкими пальцами, ее нос чуть щурится, а губы ползут в улыбку. Она тычет в крестовую даму, доверительно сообщая: — Значительные перемены в карьере! Цугуро посмеивается, отрываясь от игры. — Его что, отчислят? — Нет, добрые перемены, преднамеренные. Чуя скучающе откидывается на стуле, слушая дальнейшие трактовки бессмысленных бумажек. — Червонный валет, смена окружения, новые крылья… — Акане тянет гласные, а затем прерывается. — А пиковый туз это долгая дорога, нескончаемая, мальчик мой. Неужели, путешествовать собрался? — Ага, сразу после добрых перемен, на «новых крыльях». Цугуро подхватывает: — Перед мучительной смертью и финансовым ростом! — Они заливаются хохотом. Дазай вдруг тоже подползает ближе, фыркая в сторону парней. — Отойди, раз ничего не понимаешь! Я тоже хочу! Акане хитро смотрит на него из-под ресниц, улыбается и раскладывает новый пасьянс, а когда Осаму вдумчиво вытягивает по карте, как-то странно качает головой, но все равно принимается объяснять: — Трефовый король, большие успехи в любимом деле, дорогуша. Он моргает, немного сникая. — Бубновая шестерка, крупные потери, будь готов. А когда в ее руках остается последняя карта, старушка умолкает. Джокер, разряженный рваным тряпьем, таращащий нечеловеческую улыбку и трезвонящий золотыми бубенцами на колпаке. — Признаться честно, не помню, что бы он мог означать… Фуку вспыхивает: — Так ведь, любовь! Крупный роман! Акане отбрасывает карты, сердито вскидывая руками. — Какая же любовь! Не говори невесть что! Остаток вечера проходит за их несерьезной руганью, а судьба Осаму, предначертанная картами, так и остается недочитанной, и одному криворотому Джокеру известно, что именно он ему уготовил.

***

Ночью Дазай лежит под теплым одеялом в кровати Чуи, дожидаясь его за просмотром «Праздничного романа» на старом ноутбуке и прокручивая в голове прошедший день, в особенности, его тревожит неясное гадание и сорвавшаяся с чужих губ трактовка трефового короля. Что-то не дает покоя, голова тяжелеет, а сердце снова заходится заполошным ритмом. Но, к счастью, он не успевает загнать себя в еще более скверные чувства, ведь в комнату возвращается Чуя. При виде него из головы вылетает вообще все, что в ней сидело — Чуя тащит на плече их верхнюю одежду, а свободной рукой за шнурки раскачивает две пары коньков. — Готов к небольшой шалости? Дазай поднимается, не сдерживая улыбку, готовый, как никогда. Шалость начинается с того, что они, смеясь и создавая шума больше, чем грузовой вагон, спускаются в прихожую. Домочадцы, разбежавшиеся по комнатам меньше часа назад, не замечают, или, тактично делают вид, что не замечают. Чуя ведет их вниз по замороженной и испестренной снегом улице, переступая от одного фонарного пятна к другому, но, не пройдя и квартала, Дазай вдруг резко просит подождать и бежит обратно к дому. В комнате, у него уходит ровно пять секунд на то, чтобы решиться взять со дна чемодана небольшой подарочный сверток. Резко, как пластырь, он пихает его в карман, глушит весь свой страх и гонит взашей предсказания. Чуя дожидается его, привалившись к столбу и задрав голову к небу, живот стягивает узлом, при виде этой немой сцены. — Разве, здесь есть каток? Они скользят по промерзшей брусчатке вниз, сворачивая к побережью и сцепив ладони. — Нет, вообще-то, есть кое-что покруче. От океана, в безмолвной, густой сине-черной ночи, веет холодом и ветром. Фонарный ряд обрывается после дощатой дорожки к пляжу, после нее они бредут по диким зарослям, подгоняемые далеким лаем собак. Чуя останавливается посреди бурьяна, вглядывается в горизонт и чуть крепче сжимает чужую руку своей. — Надо спуститься вниз, будь осторожен, тут где-то был колодец. Дазай вытягивается в лице, скользя ботинками по неровному скату к берегу. В конце концов, они оказываются перед крошечным заливистым озером, отбившимся от океана и окаймленным дикими холмами. Чуя взбудораженно дышит носом, валится в снег и сбрасывает свои ботинки, подтягивая пару коньков. — Оно застывает? Дазай по его примеру садится рядом, с сомнением повторяя чужие действия, Чуя активно кивает. — Да, мы с Цугуро постоянно здесь катались. Я думал, уже обмелело, а его даже чистят. Осаму начинает неумело зашнуровывать коньки, которые Чуя утащил у Цугуро, так как после внезапного скачка роста размер ног у них с Дазаем удачно поравнялся. В блеклом свечении далеких домов крошечные петли плывут кто куда, шнурки ускользают мимо пальцев, а челка все лезет в глаза, уничтожая даже намек на видимость. Чуя справляется по ощущениям за пару секунд, Дазай еще сидит, криво обутый в один конек, а парень уже ковыляя пробирается к озеру. — Ахренеть! Тут, похоже, еще никто не катался! Он поднимает глаза, сердце останавливается. — Подожди меня! Чуя хохочет, откатываясь дальше в красивой перебежке, чуть смазанной с непривычки. — Да ты до утра провозишься! Осаму сердито ворчит, со вторым коньком приходится неумело расправляться в самом ускоренном темпе. Накахара тем временем уже пересекает середину озера, поднимает над головой изящные руки, крутится на месте, заваливаясь. — Ты что, долбанный Ричард Баттон?! Дазай скользит вперед на согнутых ногах, не до конца понимая, каким образом ему необходимо отталкиваться от льда и еще сильнее не понимая принцип торможения. Летом они катались на роликах в захолустном роллердроме их города, и еще тогда, то, как ловко справлялся Чуя, натолкнуло его на некоторые подозрения. Теперь же, когда парень свободно рассекает лед, кажется, не испытывая никаких трудностей, все встало на свои места. — Я занимался любительским катанием в детстве! О, знаешь, у меня даже получались прыжки! Показать? Дазай протестующе машет руками и невнятно требует прекратить, но Чуя уже не слышит, набирая разгон. Прыжок у него не выходит, едва набрав высоту, Накахара валится вниз, проезжая на заднице еще пару метров, а Дазай из последних сил бросается к нему, освоив первый способ торможения — падает. — А если бы лед раскололся?! Чуя утомленно вздыхает, закатывая глаза. — Там глубина метра полтора. — Тебе не составит труда утонуть, с таким-то ростом! Накахара почти замахивается, чтобы огрести парня по голове, но резко спохватывается и спешит достать что-то из внутреннего кармана куртки. — Надеюсь, его не разъебало, когда я падал. Он протягивает небольшую подарочную коробку, как-то скованно улыбаясь. Осаму моргает. Молча стягивает широкую ленту, и удивленно таращится на содержимое. — Антикварный но, вроде, качественный. От нашего дома видно даже окна той офисной высотки. Чуя неловко перебирает рукава, пока Дазай не начинает счастливо посмеиваться, вытаскивая наружу увесистый бинокль. Он припадает к нему глазами и крутится из стороны в сторону, разглядывая сумрачный простор, приближает насмешливое лицо напротив, хохочет еще сильнее и, наконец, сжимает Чую в объятиях. — Спасибо, мне очень приятно получить мерч по любимому фильму! Накахара закусывает губу, выпутываясь из его рук. — Ты как-то сказал, что хочешь найти что-то… Я подумал, с этим будет сподручнее. Воздух в легких Осаму заканчивается на последних словах, у него выходит лишь удрученно вытащить на свет свой собственный подарок и насильно вручить Чуе. Момент, после которого отступать будет уже нельзя. Парень заправляет рыжую прядь за ухо, тонкими пальцами расклеивает обертку, его лицо сосредоточенное и покрасневшее от холода, а глаза — бездонные, глубже океана позади их спин. Момент хочется не просто запомнить, вшить в себя, напечатать на обратной стороне глаз. Грудь горько сдавливает, но душа спокойна, как никогда раньше. — Вау! Она цифровая? Чуя радостно крутит в руках небольшую камеру, бросая на Осаму восхищенные взгляды. — Ага, я уже зарядил ее, и, там большая карта памяти. Когда в его пальцах оказывается флешка, с болтающимся на цепочке брелком мультяшного птеродактиля, голубые глаза смотрят с неподдельным интересом. — Секретные данные? — Это для фотографий, перенесешь их сюда, но, только когда место закончится, окей? Не потеряй ее, пожалуйста. Чуя активно кивает головой и прижимается к его щеке горячим поцелуем, переползающим на висок, край лба и кончик носа через пару секунд. В конце концов, они смеются, валятся прямо на лед и бесконечно долго, пока холод не пробирается под одежду, держат друг друга в объятиях. Бескрайнее небо сбрасывает на крошечное заледеневшее озеро тонны снега, ночь, спрятавшая берег в своих руках, отчаянно хранит двух студентов в своем глубоком таинстве.

***

Последний их день в Городе Слез проходит тихо и размеренно. Акане с Фуку до самого вечера перебирают старые вещи в кладовой, Чуе удается выпытать у Цугуро подробности его личной жизни, и правда успокаивается, когда узнает, что в ювелирном тот купил вовсе не обручальные кольца, а простенькую, миловидную подвеску, которую уже успел подарить своей девушке, завершив их цикл непониманий и ссор. Дазай слоняется по комнатам, собирая то одни разговоры, то другие, а после обеда заседает с книгой из старой коллекции Чуи. К вечеру они все, кажется, уже устают от нескончаемых ужинов, обедов и винных посиделок, так что, по своим спальням разбредаются уже к десяти часам. И в момент затишья, когда госпожа Накахара восседает над туалетным столиком в своей ванной, горестно растирая по щекам ночной крем и пытаясь стереть с них морщины, случается предзнаменованная катастрофа. Телефон противной трелью разбивает весь тот покой, что с недавних пор поселился в их доме. — Что случилось? Она наспех запахивает халат, ее руки мелко дрожат, а голос срывается по стальным нотам. Цугуро выглядывает из своей комнаты, растрепанный со сна и обеспокоенный шумом. — Иди к себе. — Мам? Она сбегает по лестнице, не выдерживая, срывается на шипение: — Иди к себе, Цугуро! Прежде чем они успеют потревожить всех остальных, подросток поджимает губы и снова исчезает в спальне. Фуку делает упорядоченные вдохи, стараясь взять себя в руки, но все здравые мысли покидают голову. Ей требуется просто нечеловеческое усилие, чтобы закрыть дверную цепочку и опустить щеколду. — Зачем ты пришел? Кашимура Кенсуке пьян вусмерть. Он стоит, опершись на косяк, пасет отвратительным перегаром и наваливается всем телом на дверь, требуя открыть ее полностью. — За своим сыном. Ты не дала нам встретиться на праздниках, думала, я не пойму? Фуку железной хваткой держит ручку, на ее лице не дергается ни единый мускул. — Цугуро не хотел этого, я не решала за него. Мужчина смеется, выплевывая в ее лицо гадкие слова, одно за другим. Словно цепь домино, обрушиваются мертвые остатки их уважения друг к другу. — Не ври мне, сука, это ты! Впусти меня, я имею право поговорить со своим ребенком. Фуку раздраженно вздыхает и уже собирается закрыть дверь, когда со спины раздается еще один голос: — А со своим другим ребенком поговорить не хочешь? Вот с этого момента и начинается тотальное безумие. Чуя встает рядом с матерью, не обращая внимания на руки Дазая, держащие его за плечи, который всеми силами пытается увести парня обратно наверх. Мужчина вытягивается в лице. — Что этот гаденыш тут забыл?! Фуку вспыхивает: — Приехал к своей семье, а тебя тут никто не ждал. Уходи, пока я не вызвала полицию! Кашимура смеется. — Вы двое разрушили нашу семью, ты, шлюха, и твой поганый выблядок, если бы не твоя родня… Он не успевает договорить, ведь Чуя сдвигает мать в сторону, за секунду распахивает дверь, сшибая ей отца, и уже почти тянется на него с кулаками, когда Дазай силой припечатывает его к стене рядом с Фуку, и сам выходит наружу. Кенсуке валяется на подъездной тропинке, сбитый с толку, и он едва ли трезв настолько, чтобы противостоять, Осаму вздергивает его за ворот и тащит к низкой изгороди. У обочины машина такси, на которой, как видно, тот и приехал, пугливо дергается в сторону, но он вовремя машет рукой водителю. — Да катись уже нахуй отсюда. Мужчина возит ногами, вопит и пытается отмахнуться, Осаму недолго возится с ним, единично ударяет по скуле, а затем силой валит на задние сидения. Когда он возвращается в дом, предварительно дав себе минуту другую, чтобы вернуться в чувства, Чуя уже сидит на ступеньках рядом со своей матерью, сжимая пальцами воспаленные краснотой глаза. Женщина опустошенно гладит его по спине и курит. Осаму неопределенно чешет лоб, глядя на них. — Ну, всё. Две пары глаз удивленно поднимаются на него, Чуя спотыкается взглядом о сбитые костяшки пальцев, вытирает слезы и уносится на поиски аптечки, пока парень усаживается на его место. — Прости, Осаму, мне не стоило. Дазай затягивается с ее сигареты, мотая головой. — Это не ваша вина. Чуя возвращается с целой коробкой медикаментов, градусников и бинтов, садится напротив них и принимается обрабатывать разбитую кожу, каждые пятнадцать секунд горько шмыгая носом. Осаму сочувственно ворошит и без того лохматые кудри, молчаливо поглядывая из-под ресниц. — Какая же я мать после этого? — Хорошая, раз бросили такого придурка. Фуку судорожно выдыхает, прижимая ладонь к губам. Принять то, что человек, с которым вы когда-то давали клятвы перед алтарем, создавали семью, лечили от простуды своих детей, теперь делает все, чтобы изничтожить остатки хорошего, сложно. А понять это — просто нереально. Они молчат, думая о своем и на троих деля эту тяжелую, нужную тишину. Когда Чуя заканчивает, Осаму тянет его к себе и ведет наверх, провожая Фуку печальным взглядом.

***

Утром морозный воздух, все та же площадка перед домом и скомканные объятия со всеми членами семьи, вызывают у них острое чувство дежавю. — Рада была познакомиться, дорогуша! Обязательно приезжай еще! Акане расцеловывает их щеки, беззастенчиво оставляя на них пятна своей помады, и тактично не обращает внимание на забинтованную ладонь. Цугуро, зевая, перекидывается с ними шутками и кутается в толстовку, а Фуку вновь тревожно заглядывает в глаза. — Позвонишь, когда вы приземлитесь? — Конечно, как и всегда. Дазай обнимает ее, зарываясь пальцами в растрепанных волосах, и на секунду зажмуривается. Затем, Цугуро первым хватает его за плечи, тут же пыхтя и выпутываясь из крепкой хватки. — Ты поднял планку, в следующий раз без микрофона можешь не приезжать! Смеются, размыкая руки. Уже стоя у машины, когда чемоданы уложены в багажник, а Чуя проверяет паспорта, Дазай напоследок смотрит на всех собравшихся. На продрогшего от ветра Цугуро, отводящую слезливые глаза Фуку и расслабленно-довольную Акане, которая сейчас стоит в тех самых туфлях с бисерной обойкой, с которых, кажется, и начались их рождественские каникулы. Он бы очень хотел остаться в этом моменте, даже если его сердце разрывается на части от тоски, даже если ему больно. Чуя незатейливо обнимает его за плечи, поднимая вверх камеру. — На память. Щелчок. — Подожди! Я моргала! — Нет-нет, у нас скоро посадка! — Господи, мог бы и предупредить…