SUMMER 21

Дазай сидит в низком кресле на границе кабинета и узкой комнаты с мольбертами, кресло натурщиков и местных обывателей, излюбленное его плечами с первого курса. Они за это время сменили три кабинета живописи, но кресло чудесным образом всегда переезжало с ними. Он закончил свою классную постановку еще на середине пары, надо сказать, в их сфере обычно никогда не наступает момент добровольного конца, студенты дописывают работы и на развесках, пока по коридору не зашагает толпа пожилых преподавателей. Для Дазая концом теперь является момент, когда стоящий позади Фукудзава кладет ладонь на его плечо и просит остановиться. Возможно, он просто тонко чувствует эту незримую грань, когда человек в шаге от того, чтобы начать вредить своему же творению. Если бы все люди на свете тоже чувствовали это, возможно, ни у кого не было бы несчастных браков и травмированных детей. Говоря откровенно, то, что на третьем курсе им поставили именно Юкичи — огромное везение. Помимо того, что он один из самых сильных в преподавательском составе, он самый понимающий человек, которого Дазай вообще встречал в этих стенах. Это одновременно злит и радует, по одной и той же причине — Дазая нужно тормозить. Если бы он действительно доводил свои работы до конца, на их месте оставались бы разодранные холсты. Потому что, так всегда происходит с тем, что он делает вне учебы. Дазай не приучал себя думать так, это появилось с годами — у всего есть начало и конец, они должны быть связаны. Натягивание льна на подрамник, заложение тона, пропись деталей, бросок картины в окно или ее прямой поджог посреди мастерской. Осаму не анархист, он просто с каждым годом сильнее не терпит идею искусства — все рожденное должно умереть, оно же увековечивает, практически доводит свои порождения до бессмертия. В его жизни есть только один ее аспект, который он бы не хотел отпускать в когтистые лапы смерти, для которого конец никогда не должен наступить. — Можно взять твою виридоновую? Рыжая макушка выглядывает из-за чужого мольберта, окольцованная закатным солнцем. Дазай зевает, устраивая голову на спинке кресла. — Если для передней драпировки, то нет. Попробуй волконскоит. Не потому, что этот аспект важен миру, не потому, что это культурное достояние, Дазай не хочет отпускать его, ведь всё о нем, все от него и все в нем — это тепло. Есть чувство превыше смерти, и принципы, вернее правил. Кучка третьекурсников, подслушав их разговор, начинает размазывать названную Дазаем краску по своим холстам и напряженно переглядываться, но ему уже нет до этого дела, он медленно погружается в дрему. Мысли крутятся в запутанном ворохе и одновременно сплетаются в узлы вокруг одного конкретного человека, привязанные к собственным желаниям, к их прошлому и их незримому будущему. В какой-то момент он действительно засыпает, оставшийся час пары проносится за секунду и когда он открывает глаза, перед ним стоит Фукудзава. — Я сделал несколько поисков, вам в четверг показать? Осаму ничуть не устыженно потирает затекшую шею, пока мужчина задумчиво вглядывается в городской простор за окном. — Я уже посмотрел, попробуй покрутить акценты и можешь начинать эскизы. Он переводит расфокусированный взгляд со сложенной в ровную стопку поисков, которые, по сути, были разбросаны вокруг, когда он засыпал, на преподавателя. Сумка Чуи все еще валяется у стены, но его самого нет, как и всех остальных. — Тебе нужно больше отдыхать, Осаму, я не узнаю тебя в последнее время. Парень может предположить, что дело в качестве его работы, но вскоре становится ясно, что Юкичи имеет в виду совершенно не это. Дазай стабильный и старательный, но Фукудзава замечает что-то гораздо более глубинное. Плохой знак, невероятно плохой. — Попробуй съездить отдохнуть, в прошлом году у дипломщиков проходила практика на реке Когараши, неплохой город, чтобы забыться. Осаму сперва хочет пошутить и увести их разговор в другое русло, но замирает, когда мужчина произносит последние слова. — Я там вырос. Фукудзава вскидывает брови, поворачиваясь к нему. — Да? На его языке начинают крутиться вопросы, вполне уместные и интересующие, но… Дазай смотрит на него исподлобья, почти злостно, словно задетый до глубины души ребенок. Юкичи замолкает, слабо хлопает его по плечу и молча выходит из кабинета. Большой, уставший двадцатилетний ребенок, подпускающий к себе только неуемный рыжий вихрь, возвращающийся в мастерскую через полторы минуты. — Ты что, плавал? Чуя весь мокрый и взбудораженный, он едва замечает перемены в Дазае, когда подбирает с пола свои вещи и пытается выжать волосы. — Там какая-то херня с краном в туалете. Осаму фыркает и накидывает на его плечи свое пальто, когда они уходят, потому что оно теплее и… Тепло всегда должно подпитываться другим теплом.

***

В одно воскресенье Чуя просыпается раньше восхода солнца от двух телефонных звонков, Дазай выпутывается из его рук, потирая глаза, и почти шипит в трубку: — Я клянусь, придурок, если тебя сейчас не убивают и планета не взрывается, то- Он притормаживает, устало стонет и протягивает телефон Чуе, растрепанному со сна и приподнявшему голову над подушкой. Накахара откашливается, абсолютно не понимая происходящего. — Да? — Чуя, я не хотел будить тебя, но вы с Дазаем живете вместе, поэтому я позвонил ему- Осаму фыркает и отворачивается к стене. Пожалуй, если бы звонившему было известно, что в их квартире нет двух комнат и даже двух кроватей, все это не имело бы смысла. Но, у них вроде как никогда не было повода рассказать. — Тачи, что случилось? На том конце провода Мичизу издает надрывно-несчастный звук. — Она бросила меня. Чуя поднимается с кровати, в потемках находит пачку сигарет и идет на кухню. Трагедия витала в воздухе еще задолго до воскресно-утреннего происшествия и неоднократно предсказывалась Дазаем, когда Тачихара нашел себе девушку на сайте знакомств в конце второго курса. Возможно, его непрошенные предсказания и накалили их с Тачихарой взаимоотношения до той степени, что парень теперь безжалостно звонил ему в четыре утра, но, что важнее, они действительно сбылись. — Послушай, я понимаю, ты разбит сейчас. Такое случается, люди просто- Из спальни доносится раздраженная ругань. — Чуя, вернись! Накахара высовывает голову в окно, закуривая, чтобы до абонента не дошел ненужный шум. — Что я делал не так?! — Это не только твоя вина, хочешь, я приеду к тебе и мы поговорим? Дазай кричит громче и четче, уже выходя из спальни и явно направляясь к нему. — Только если этот мудак одолжит тебе ковер-самолет, потому что еще даже не открыли метро! Чуя трет виски и вскидывает руками. — Я не могу отвечать, пока вы орете одновременно! Теперь Мичизу определенно слышит Дазая, вспыхивая злостью, но выплескивая ее в основном на Чую, потому что до Осаму доходят только приглушенные обрывки фраз. В конце концов, Накахара пихает свой телефон парню, показывая средний палец. — Ебись сам. Осаму встает посреди кухни, уперев в бок одну руку и нахмурив брови, пока Чуя докуривает свою сигарету, несколько минут слушает Мичизу, и, в конце концов, выдает самое здравое, по его личной оценке, решение: — Так забей на нее и напейся, это все равно бы случилось! Парень давится воздухом, поворачивая голову. На удивление, Тачихара внимает этому, и после еще одной небольшой перебранки, отключается. Утренний инцидент заканчивается полуторачасовым сном, а в обед Мичизу отправляет им адрес загородного коттеджа и зовет на внеплановую вечеринку в честь своего расставания. Во всем произошедшем позднее, Чуя уверен, виноват исключительно Дазай. Еще на втором курсе, они определенно выяснили, что им стоит быть более осторожными на любых тусовках, и Осаму точно давал себе обещание не оставлять Чую, но, именно это и случается, когда они вместе приезжают в загородный дом родственников Тачихары. Накахаре сложно представить, как другу удалось устроить все и собрать такое количество людей за шесть часов, но, он предполагает, что студенческие компании творят чудеса. В половине от всего народа он узнает студентов их университета, в других — знакомых Тачихары, но еще есть процент тех, кто похоже просто прицепился к кому-то из них ради бесплатной выпивки и веселья. Они с Дазаем опрокидывают пару стопок, и Чуя вскоре уже сидит возле Тачихары, невнятно соглашаясь с пьяным бредом, о том, какой сукой оказалась его девушка. Осаму скептически слушает это минут десять, прежде чем утомленно вздохнуть и потеряться в толпе. Вечер проходит относительно спокойно, так, как и проходят подобные вечера. Они пьют, выходят на террасу, чтобы покурить, редко завывают иностранные песни и очень много разговаривают. Когда кто-то включает караоке, они с Тачихарой, криво обняв друг друга за плечи и нагрузив кофейный столик своим весом, в один микрофон поют «I Don’t Love You», ведь, это, кажется, единственная подходящая песня, которую они оба знают, и Тачихаре предстоит еще несколько бутылок алкоголя, чтобы достойно встретить фазу «I Miss You, I'm Sorry». Многим даже не известна причина устроенной вечеринки, так что, то, как Мичизу кричит на припеве и выливает в себя полбутылки текилы, когда они заканчивают, может в полной степени оценить только самый ближний круг. Чуя на протяжении нескольких часов посмеивается над тем, как люди искренне считают, что он может помочь им справиться с расставанием. Хотя, в этот раз, все происходит, по крайней мере, весело. К тому же, он спешит ретироваться из гостиной, когда замечает, что кто-то начал раскуривать косяк травы, держа в голове некоторые слова Дазая и убийственную тошноту, которая настигла его в тот злополучный день на втором курсе. Он выходит на площадку перед домом, встречая лицом колкий ветер и прикрывая глаза. На безжизненную улицу, окруженную со всех сторон лесом, легла тягучая ночь. Его тяжелая голова абсолютно пуста, ноги ватные от пьяной дымки, наполнившей приятным грузом все тело. Чуя равномерно дышит, не вслушиваясь в звуки музыки и смеха, пока они не сменяются чьими-то криками. — Уебок! Тебе мало, блять?! Накахара вбегает в гостиную так быстро, как только ему позволяет собственная координация, застав вполне ожидаемую картину. Тачихара возится на полу с каким-то парнем, сбивая ногами накопившийся мусор и явно проигрывая противнику после того, как тот уже разбил ему нос. Музыка все еще приглушенно доносится из колонок, абсурдно жизнерадостный мотив «Puppy Princess», под который Тачихара рискует остаться инвалидом, если никто не отцепит от него парня. Процент вероятности с каждой секундой растет, потому что толпа студентов вокруг них не предпринимает ровным счетом ничего. И, вообще, Чуя когда-то выслушивал целую лекцию Дазая о том, почему ему абсолютно точно не стоит вмешиваться в драку двоих, и наверняка все его слова имеют еще больше веса, потому что Чуя сам едва стоит на ногах, но… Тачихара когда-то был готов вступиться за него перед студентом-медиком, потому что у Чуи слишком длинный язык, а еще, его бросила девушка, и, Накахара тут, чтобы оказать поддержку. Он лезет в драку. Незнакомый парень слегка обескуражен тем, что перед глазами начинает мелькать еще одна рыжая голова, Чуя пользуется моментом и расцепляет их, повалив того на пол и бездумно ударяя кулаком по скуле. Время проносится, словно скоростной вагон, оглушая его и лишая последних остатков разума. Все заканчивает в тот момент, когда Тачихара несчастно падает на колени перед стеллажом и его рвет в первую попавшуюся вазу. Чуя оставляет незнакомца с разбитой губой и бросается к другу, уже не обращая внимания ни на что другое. До последующих за этим часов, Накахара даже не знал, что способен протрезветь настолько быстро. Он под руки тащит Тачихару по коридорам, взваливает на бортик ванны в дальней части дома и промывает ему желудок, выслушивая целый поток недовольства Мичизу. Это повторяется несколько раз, прежде чем парень перестает напоминать ходячий труп. Чуя сам чистит ему зубы, придерживая голову над раковиной, поит минералкой, дает перерыв на пьяную дрему, а потом уводит в свободную спальню. На невзрачных стенах чьей-то детской комнаты мелькают рисунки и школьные фотографии, Накахара испытывает густое сомнение, когда Мичизу лежит на небольшой кровати под розовым одеялом, в окружении плюшевых зверей, пасет перегаром и грустно смотрит из-под ресниц. — Спи. К тому моменту небо разливается предрассветной голубизной, а музыка внизу постепенно стихает, хотя, по дому все еще слоняются тени оставшихся кутежников, из тех, кто еще не свалился на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Чуя вспоминает, как Юан когда-то варила ему кофе, чтобы протрезвить, но меньше всего ему теперь нужен взбодренный Тачихара, так что, он садится на пол у кровати и держит его руку своей. — Спасибо, ты очень помог. По его лицу расползается слабая улыбка. — Когда тебя бросят в следующий раз, не слушай Дазая, будь добр. Мичизу умолкает, совершенно неспособный ничего поделать с тем, что глаза наполняются влагой. — Я так сильно устал быть один, это постоянно случается. Чуя задумчиво склоняет голову. — Может, в этом и есть вся проблема? Ты ищешь то, что обычно просто… — Недолгая пауза, которая вдруг бьет Чую прояснением. — Появляется. Они молчат, толкуя эту тишину каждый по-своему. Тачихара приподнимается на локтях и долгим, тяжелым взглядом смотрит ему в глаза. Накахара не понимает, до тех пор, пока парень вдруг не делает выпад вперед, закрыв глаза, с одним единственным намерением. — Нет, Тачи. Он останавливает этот порыв на половине пути, Мичизу вновь опадает на подушке, и, по нему не вполне видно, что он расстроен. Это даже не глупо и не безрассудно, просто… Бессмысленно. Чуя знает, что он не может быть чьим-то утешением, что он этого, с некоторый поры, не хочет. — Дазай, да? — Я такого не говорил. Тачихара выгибает бровь, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть чужое лицо. Чуя медлит: — Он нужен мне. Мичизу чуть сжимает его ладонь и зевает. — Вы двое такие… Да уж, слов нет. Чуя щурится. — О чем ты? — Ну, знаешь, сначала мне казалось, что это у тебя какое-то помешательство на юном гении, а потом понял, что вы делаете это оба, смотрите так… По-собачьи, уж прости. Накахара глубоко задумывается, внутри него целый вулканический кратер, сотрясающий его горячим воздухом. Прежде, чем Тачихара засыпает, он в последний раз смотрит на него и серьезно говорит: — Не проебитесь, я уверен, что у вас не будет шанса сделать это с другими. Чуя, вообще-то, уже не уверен, что захочет сделать это с кем-то еще однажды. Рассвет устилает улицу промозглой свежестью, но небо все еще веет августовским теплом, задержавшимся подольше в этом году. Чуя поднимается вверх по лестнице и обнаруживает небольшой пустынный зал, в который Тачихара под страхом смерти запретил им входить. Его окна выходят на площадку на крыше, стеклянная дверь, предварительно запертая на ключ, открывает вид на бассейн, полыхающий прозрачным паром и еще не укрытый тентом. Все остатки алкоголя выветрились в нем еще на том этапе, когда жизнь поставила его перед совершенно невыполнимой задачей донести Мичизу до ванной и не уронить на половине пути, так что, он лезет через окно в самом чистом рассудке. Совершенно глупая затея, на дощатый пол ворохом падают вещи, волосы струятся по спине, освобожденные от заколок, Чуя судорожно вдыхает колючий воздух полной грудью, и, чтобы точно не передумать, прыгает в воду. Намерение Тачихары скрыть от пьяных подростков бассейн на крыше можно понять, Накахара определенно поблагодарит его позже, потому что, это самая воодушевляющая часть вечеринки — лежать в прохладной воде на рассвете, пока дом погружается в тишину и покой, даже если он пробрался сюда через окно. Небо рассекают крикливые птицы, свод деревьев на границе горизонта шумит неопавшей листвой, выжженной солнцем за несколько месяцев. Чуя закрывает глаза и бесконечно долго просто вслушивается в тонкое утреннее звучание, с опустевшей головой и счастливой улыбкой на лице. Ему почти не холодно, закаленный Атлантикой в детстве, Накахара вполне может стерпеть неостывший бассейн. Через время оконная рама вновь бьет по стене, на площадке оказывается еще один утренний созидатель. — Где ты был? Дазай лениво растягивается на шезлонге, трепетным взглядом рисуя узоры на чужой спине, блестящей от воды на солнце, пестрящей веснушками и рассеченной медью волос, совсем не замечая ни голубого неба, ни раскинувшегося внизу леса. — Играл с дизайнерами в карты на заднем дворе, что-то случилось за это время? Чуя кладет подбородок на свои предплечья, опираясь на широкий бортик перед парнем, чужие глаза с каждой секундой практически съедают его по кусочку, и он никак не может повлиять на растекающийся жар в груди. Уже в эту секунду он способен отделить его от всего остального мира, потому что Дазай весь, от мягкой улыбки до ямочек на щеках, в нем. — Тачи начал дебоширить, пришлось приводить его в чувства. Расставания ему не на пользу, знаешь, он чуть не поцеловал меня. Осаму слабо посмеивается. — Бедняга, не знает, что ты бережешь целомудрие. Накахара чуть прищуривается, когда после этого между ними повисает густое молчание. — Не хочешь ко мне? Еще одна усмешка, глубокая и пронзительная. — Ты голый. — Это проблема? Может ей стать, вообще-то, но Чуя уже не думает об этом, когда отплывает от бортика и вновь закрывает глаза, пытаясь унять бьющееся внутри сердце. Он даже не уверен, что это именно оно, а не тот самый вулкан, пробудивший целое землетрясение в грудной клетке и наполнивший голову серным вулканическим пеплом. «Последний день Помпеи» — благое предзнаменование, пророчество на несколько веков вперед. Жители города-катастрофы были окутаны лавой и превратились в каменные изваяния, палестры и амфитеатры стали руинами, Чуя не винит итальянцев за то, что они поселились непозволительно близко к смертельному фактору, он их теперь очень понимает. Вода раздается волнами, когда Дазай опускается по трапу и преодолевает расстояние между ними. — Тебя это не злит? Чуя поворачивается и тонет в дымке карих глаз, уже жалея о своем вопросе, он знает, к чему ведет все это, у них нет шансов. Осаму выгибает бровь, не совсем понимая суть. — Я про Тачихару, и… Слова заканчиваются, мысли окончательно покидают голову. — Мне, вроде как, должно быть все равно. Чуя смотрит из-под ресниц, судорожно выдыхает белый пар в ничтожное пространство между их лицами. — Но тебе ведь не все равно? Если и есть сила, способная спасти цивилизацию от лавового потока, она вся запечатана в руках Дазая, потому что Чуя всем своим существом ощущает, как в нем засыпают вековые кратеры, когда чужие ладони, непозволительно слабые и теплые, оглаживают его пылающее лицо. Все время мира, пространство вселенной, сужается в тонкую нить, натягивается словно нерв и с оглушительным звоном рвется. — Нет, Чуя. В этот раз он сам тянется вперед. Они оплетают друг друга руками над водой, с нечеловеческой жадностью и замиранием вдыхая горячий воздух. Одно соприкосновение губ расставляет все по своим местам, Чуя понимает сотни причин того, что случалось с ним до, принимает каждое мгновение своего прошлого, ведь, вся его жизнь подводила его именно к этому. Каждый человек, каждый выбор были частью пути, а выходом из его лабиринта все время было одно рассветное утро. Чуя никогда не верил в чувства с первого взгляда, но появившееся на первом курсе вместе с Дазаем предчувствие, не дающее ему покоя, с каждым прожитым днем прочнее укреплялось в голове, и теперь, он просто понял, о чем оно старалось ему сказать. Все, что было раньше, что будет потом — о нем, о его тонких губах, мягких темных волосах на затылке, глубоком смехе и непомерном таланте. Чуя никогда и не знал, что человеческое сердце может настолько сильно гореть кем-то, он напуган, потому что всего этого с самого начала было слишком много, все внутри него уже давно отдано одному человеку, в нем ничего не останется, если жизнь рискнет раскидать их по миру. Он правда не верит, что загорится однажды кем-то еще, когда огромная нежность размером с галактику в чужих глазах просто стирает его с лица земли. В Осаму — вся мирская принадлежность, в Чуе — весь людской свет, их столкновение похоже на апокалипсис, и им требуется еще несколько мгновений тишины, когда они отрываются друг от друга, чтобы окончательно не вылететь с орбиты. — Тормози, Тачи убьет тебя. Дазай смеется, утирая румянец на своих и чужих щеках. — Только меня? Чуя счастливо улыбается, утыкаясь лбом в его плечо и прикладывает просто невероятные усилия, чтобы не смотреть вниз. — Он расположен на твое убийство.

***

Через несколько недель поток мемов и новостей в соцсетях разряжает внеочередное объявление о конце света, он выпадает на четвертое число, на которое вместе с тем выпадает и день рождения Цугуро. Чуя говорит с ним по телефону, стоя на выходе из супермаркета и расталкивая подошвой кед талую слякоть на асфальте. Высокие витрины в начале месяца нагромоздили гирляндами и рождественскими украшениями, синтепоновые олени и вывески с заснеженными улицами далеких мегаполисов никак не вяжутся с окружающей действительностью — температура с начала осени не упала ни на градус, а вместо снега под фонарным светом клубится дорожная пыль. — Круто, да? Я буду задувать свечи, и тут планета взорвется, ха-ха, и все подумают, что это было мое желание! Из динамика вместе с восторженными рассуждениями подростка доносится звонок на урок, но он, кажется, вообще не планирует бросать трубку. — Это просто спам, Цугуро, не будь дураком. Чуя тушит сигарету кончиками пальцев, бросает окурок в иссохшую клумбу и прячет замерзшую ладонь в карман ветровки, пока брат мечтательно вздыхает. — Если ты приедешь, может, мы сможем посмотреть вместе? Как в том фильме про апокалипсис? Он прокручивает в голове свое расписание, и, четвертое — выходной, так что, он может пропустить пару ненужных субботних пар ради дня рождения Цугуро, но… Именно в этот день Дазая собираются забрать на ежегодный конкурс среди студентов. Другие месяцами готовились, чтобы пройти отбор, а он просто отправил несколько своих работ по просьбе Фукудзавы и его выбрали единогласно. Он все еще гениален и все еще важен для своей собственной жизни, печали от этой мысли никогда не будет больше восхищения. — Посмотрим, окей? Иди на уроки, пока я не рассказал маме о твоих прогулах. Цугуро фыркает и, прежде чем отключиться, аккуратно просит: — Возьми Дазая с собой. Небольшой конец света у них все же состоится. Дазай выходит через пару минут, воодушевленно улыбаясь и чуть щурясь на солнце. Накахара забирает часть его пакетов, с очень сложным выражением лица натыкаясь на несколько пачек печенья в форме крошечных трицератопсов. — Ты ведь купил их только потому, что они в виде динозавров? Осаму саркастично закатывает глаза. — Ты сам бросил меня одного в огромной очереди, я утешился. Фиксации на еде у Дазая постепенно стали частью их жизни, как и утренние перепалки, негласные правила дома или распределение обязанностей, следуя из которых Дазаю надлежало натягивание холстов, а Чуе — мытье кистей. В прошлом месяце они питались гадкими овсяными йогуртами, до этого — острой лапшой, фигурное печенье сменится чем-то другим еще через пару недель, если их обоих не увезут с острым гастритом в местную неотложку. — Мне звонил Цугуро, у него день рождения четвертого. Дазай печально вздыхает. — Кто бы сомневался, что на нас упадет метеорит именно в этот день. Накахара задумчиво хмурит брови. — Это, вроде, комета. В любом случае, я собираюсь уехать до воскресенья, ты ведь не забыл про конкурс? Они вышагивают по сырой улице и перебегают трамвайные пути на красный свет, Осаму незатейливо чешет затылок, когда на его языке крутится совершенная глупость, а в груди все начинает изнывать. — Конечно, слушай, а это… Мелкий собирается устроить что-то? Ну, ему же четырнадцать. Чуя пожимает плечами, доставая телефон, чтобы ответить на сообщение. — Не знаю, вряд ли? Может, он пойдет гулять с одноклассниками, а потом мама накроет стол… Он слишком ленивый, чтобы праздновать. Они идут до дома в усталой тишине, но Чуя готов поклясться, что Дазай думает настолько громко, что он почти слышит фантомный шепот над своим ухом. Уже когда Чуя разбирает пакеты на кухне, а Осаму занимается варкой кофе, необходимость спросить бьет изнутри. — Все нормально? Его губы тянутся в улыбку, незнакомую и отстраненную. — Вполне. Чуя бросает на стол последнюю пачку печенья и смотрит, долго и неумолимо, пока парень не садится за стул возле окна со своей чашкой, замечая это. — Слушай, на самом деле, Цугуро хочет, чтобы ты тоже приехал, и я этого хочу. Дазай молчит, Чуя сопротивляется, но, все равно толкует это по-своему. Может быть, Дазай просто всегда будет слишком высоко, чтобы допускать даже мысли о чем-то подобном? В это мгновение они еще слишком неопытные, чтобы знать — молчание убивает больше людей, чем чума и все мировые войны. — Не мог бы ты поздравить его от меня? — Конечно. Чуя целует его в уголок губ, прежде чем выйти из кухни. Четвертого числа конец света не наступает. Накахара улетает в родной город в вечер пятницы, уже через несколько часов присылает Дазаю видео с Цугуро, репетирующим свой праздничный образ, на фоне слышен смех Фуку, а сам Чуя лежит на краю кровати в горе одежды. Дазай пересматривает по несколько раз, пока ему не становится почти физически больно повторять это. Он подготовил свои кисти, вымыл палитру, кажется, впервые в жизни позаботился о том, что наденет утром, но когда его дела были закончены, а Чуя перестал отвечать на сообщения, то, от чего он так хотел убежать, в конце концов, настигло. Осаму никогда не понимал, что это. Он провел несколько лет в абсолютном забвении, выстроил тот ритм жизни, который позволял ему не замечать этого, но у него никогда не получалось справиться. Квартира опустела и погрузилась в сумрачную тишину, разрывающую перепонки, постель остыла, соседние дома загорелись желтым оконным свечением и потеряли свои лица, как только Чуя уехал. Дазай сотни раз был на больших конкурсах, столько же раз он получал призовые места, жал руки незнакомцам, вручающим сертификаты, которые никогда не читал, улыбался в камеры и распадался на буквы в статьях и новостных колонках. Он никогда не был на семейных праздниках. Он никогда не будет, семья Чуи — не его семья, он глубоко уверен, что не имел никакого права уехать с ним, даже если хотел этого больше всего на свете. В более раннем возрасте благодарность своему делу была аксиомой, потому что, успех в творчестве, это то, на что можно повлиять, что можно выгрызть зубами у жизни, при сильной охоте, но… Кое-что не подарят даже за самый великий талант. Он садится на подоконник, свесив ноги, закуривает с газовой конфорки и вглядывается в бездонное синее небо, пока глухая обида растекается по венам и отравляет каждый их сантиметр. Утро разбивается стеклянным куполом и обрушивается на него со звоном будильника. Дазай отрывается от кухонного пола, заледеневшими пальцами стирает сон со своих глаз и несколько секунд опустошенно сидит на краю ванны, пытаясь собрать себя обратно в человека. Этот день не длится долго, но выматывает сильнее любого другого. Все выучено и избито — одна сигарета перед выходом, получасовая поездка на метро, блеклые стены художественной мастерской, гордые лица преподавателей, десятки незнакомых студентов из разных университетов со всей страны. Построение, тон, цвет, кобальт, ультрамарин, кадмий, ледяная поверхность мастихина, час ожидания возле картинной галереи, прежде чем они озвучат результаты в глухой микрофон. Когда Фукудзава заглядывает ему в глаза, поздравляя с победой, у него даже не хватает сил ответить. — Я тебя подвезу, пойдем. В четыре часа дня солнце обволакивают густые облака, ни метеорит, ни комета, явно не собираются уничтожать их планету. Дазай кладет тяжелую голову на ремень безопасности, когда его руководитель выезжает с забитой парковки. — Ты молодец, Осаму. Мужчина аккуратно поглядывает на него несколько раз, прежде чем это реально начинает раздражать. Они едут в абсолютной тишине. Выданный ему диплом в твердой корочке, стянутый красной лентой, ничего не теплит. Дазай засыпает, а просыпается, когда Фукудзава мягко треплет его по плечу, остановившись перед домом. Вечером он заваливается в постель с банкой пива, включает телевизор, чтобы перебить тишину, вскоре звонит Чуя. — Я рассказал маме про твой конкурс, и она заставила меня позвонить, чтобы узнать, как все прошло. Дазай зевает, переворачиваясь на бок и крепко сжимая пальцами телефон. — У меня первое место. — Я не сомневался, поздравляю. Чуя звучит радостно, но не менее устало, и, по глухому шуму машин можно сделать вывод, что он не дома. — Как поживает именинник? На этот раз слышится тяжелый выдох. — Он, блять, пошел гулять с друзьями и напился как тварь. Я несколько часов приводил его в чувства в туалете Мака, чтобы мама не сняла с нас шкуры. Дазай посмеивается. — И ты не оставил его в кабинке? — Нет! Он нужен мне завтра, чтобы я сам мог его задушить. Они умолкают на пару секунд. — Разве твой самолет не сегодня ночью? Голос в динамике становится тише. — Так планировалось, но у меня просто нет сил на перелет после всего этого. Что-то печально-гадкое лезет по горлу и почти пробирается сквозь решетку зубов и гортани, но Дазай вовремя прикусывает язык. — Ну, конец света не наступил, так что, у тебя есть время. Чуя делает паузу, прежде чем спросить. — Осаму, у тебя все хорошо? Они выучили друг друга достаточно, чтобы читать между строк. Все недосказанное будет понято, все сказанное мимоходом не пройдет стороной. — Да, просто соскучился по твоей болтовне. Накахара улыбается, его усталая, мягкая улыбка искрится в каждом слове. — Это ты никогда не затыкаешься! Не страдай слишком сильно, я позвоню тебе, когда вернусь домой. Так проходит еще несколько часов, пять, если быть точнее. Дазай смотрит выпуск про динозавров по Animal Planet, выпивает остатки пива из холодильника и искренне старается не страдать, но, когда его телефон не получает ни одного звонка до трех часов ночи, он сдается. Водка — старая, щадящая схема, проверенная годами, когда на его подушке еще и не бывало рыжих кудрей, когда он даже не знал голоса, выметающего из сердца тяжесть. Он засыпает неподъемным грузом, практически проваливается сквозь кровать, минуя острые пружины и слой матраса, а на поверхность его выдергивает горячее дыхание в районе шеи, когда утро затевается на крышах домов. Зависимость от кого-то почти не глушат вредные пристрастия к куреву и психотропным, все планеты Солнечной системы и любых других звездных систем тоже зависимы, если уходить в лирику, весь мир связан прочной нитью, два одиноких сердца не могут стать исключением, особенно, если они единственные жители своей планеты. Чуя ворчит и пытается отвернуться, на него неминуемо обрушивается бессвязный поток губ, рук и слов. Это — энтропия, их итог, закономерный и вполне ожидаемый.

***

Он думает об этом еще раз, в другое, более солнечное утро. Свет проникает сквозь тонкую грань запотевших стекол, рассекает на мириады крупиц встревоженную дымку над городом. В предзнаменованном апокалипсисе была одна существенная выгода, если бы планету уничтожили, студентам художественного университета не пришлось бы убиваться над композицией. Спросите любого из них в конце семестра, никто не откажется от апокалипсиса. Дазай сидит на пятне света, разведя ноги и склонившись над холстом. Он не пользуется мольбертом, выливает разбавитель в кофейную чашку и вытирает свои кисти старой футболкой, вокруг его ног в упорядоченном хаосе разложены десятки эскизов, фотографий и записей. Ему всегда мало стола, мало пола, Дазаю понадобился бы стадион, чтобы полностью уместиться со своей работой, но, приходится довольствоваться однокомнатной квартирой. Телефон с наушниками все еще покоится в кармане пальто, они совершенно не нужны, потому что пространство наполняет самая воодушевляющая тишина из всех возможных. Чуя спит, зарывшись в одеяло, размеренно дышит и замученно вздыхает, пытаясь спрятать лицо от солнца. Лучи гуляют по подушке, задевают золотом редкие витки волос, водопадом стекающие по выбеленному лицу, и все вокруг кажется вырванным из мира, украденным ими двоими. Поволока сна рассеивается в воздухе, но Дазай этого не замечает, он целиком и полностью погружен в схемы на зарисовках и разметан на части в своем холсте. Не замечает, может, не хочет замечать, пока затылок не начинает печь от чьего-то пристального взгляда. — Утречка. Чуя не отрывает головы от подушки, он вообще не двигается, только расслабленно улыбается. Моменты, когда можно увидеть Дазая за работой, совсем не редкие, но этот один из самых удивительных. Интимность и красота смешались с утренним светом, сторона безмолвного наблюдателя до краев наполнена восхищением, но ни один из них не догадывается, что они оба находятся на этой стороне. Дазай прищуривается, его губы тоже невольно тянутся в улыбку, он смотрит несколько секунд, стараясь разгадать чужой взгляд, и, потерпев неудачу, возвращается к композиции. Вскоре на его плечо ложится теплая тяжесть, Чуя перевешивается через кровать, цепляясь за него мягкими пальцами и накрывая подбородком ключицу. Под твердой рукой Дазая рождаются целые истории, тонкие паутины проводов, бронзово-охровые барханы, угасающее лессировочное небо, эта же рука, словно глину, растапливает кожу Чуи. — Красиво… Господи, я правда сплю с гением, да? Он посмеивается, потираясь носом о горячую щеку. — Не такая уж заслуга, учитывая, что мы просто спим. Их губы соприкасаются едва ощутимо, они ловят взгляды друг друга, и, этого хватает, чтобы Дазай потянул их на кровать, откинув в сторону кисть. Мотая головой, Чуя недовольно стонет в еще один поцелуй. — Я не хотел отрывать тебя, вернись на пол и твори! Дазай воодушевленно зарывается пальцами в шелке волос. — Я могу сотворить что-нибудь и тут. Накахара смеется, когда его щекочущие поцелуи опускаются на плечи и грудь, Осаму даже не пытается задрать его футболку или сделать что-то более очевидное, они возятся в ворохе одеяла, словно дети, мягко пихают друг друга локтями, кусают кончики пальцев и смеются. Это затягивается будто долгий, томительный проигрыш песни, весь жар, скопившийся в них, вскоре начинает пробиваться наружу, поцелуи становятся дольше, ладони тяжелеют, словно магниты, и в один момент их просто невозможно разорвать. Дазай приподнимается, расфокусированно смотрит Чуе в глаза, все еще улыбаясь заалевшими губами. Это — что угодно, но не пошло, даже почти не сексуально, просто… Невероятно. Чуя не знает ни названия, ни причин, он не хочет их знать, весь мир вытянулся струной между ребер и пронзил сердце беззлобным огнем. Когда парень зарывается носом в смятую футболку, жадно втягивает тепло недавнего сна, его карие глаза безостановочно метаются, а пальцы, обычно резкие и твердые, начинают дрожать. Чуя задыхается от собственной и чужой нежности, почти утешительно гладит по острым лопаткам и Дазай тяжело выдыхает, упираясь лбом в его живот. — Все хорошо? Осаму крепче обнимает его за поясницу. — Да, просто, я щас умру. Чуя судорожно смеется, садясь напротив и подтягивая лицо Дазая к себе. Он оставляет на его щеках поцелуи, кусачие и заземляющие, путается в густых волосах на затылке, а потом напрочь уничтожает все предыдущие попытки успокоить. Осаму может поклясться, что улетел бы за пределы стратосферы, если бы не продолжал сжимать пальцами футболку на чужой спине, ведь Чуя целует его с самым огромным чувством, которое вообще способно уместиться в одном человеке. Они разделяют его на двоих, оно стирает их с лица земли, и, Накахара тоже чувствует, что возможно умрет в следующую секунду. Их руки расчеркивают тела друг друга, прокладывают целые пути, которые с каждым прикосновением приближаются к состоянию тектонических расколов, вздыбленных жарким паром и поделивших бескрайность на сотни осколков. Им не нужно говорить, чтобы понять друг друга, слова совершенно не имеют значения теперь, но, Осаму относит некоторые вещи к обязательной части. — Ты… Мы продолжаем? Чуя проклинает его, потому что меньше всего сейчас хочется взвешивать и думать. — Если ты хочешь. — А ты? Очень вероятно, что в другое время, смотря со стороны, они оба внесли бы некоторые правки в эту ситуацию, нерешительность мучает, но бездействие просто убивает. Чуя смахивает волосы с лица и опрокидывает парня на спину. — Устроим лайт-версию, скажешь, если что-то будет не так. Он садится на его бедра, задирает футболку и нетерпеливо прижимается поцелуем к середине груди, внутри нежность выходит из русла и разливается по всему телу, потому что Осаму слабо дрожит под его горячими руками и издает протяжный, глубокий стон. Его ладони везде, в медном водопаде волос, на бедрах, в ямках ребер и на красных щеках. Они оба неопытные, и оба безудержно нуждающиеся, настолько, что даже малая иллюзия стратегии просто теряется в веренице действий. Они — вышедший из строя механизм, сдающийся, но не способный остановиться, они все, что было, что есть и будет, они выедают друг в друге кратеры на миллионы километров, которые уже не сгладят ничьи другие руки, ничье другое присутствие. Незримая прелюдия не заканчивается, она вообще не останавливалась с того самого дня, как они встретились. И, Чуя даже не знал, что его руки были способны скучать по тому, чего не знали, но, они скучали, он сам всю жизнь скучал по этому мгновению. Он берет их двоих, сжимает тонкими пальцами и слепо ведет, неспешно и ласково, даже не умея иначе. Боится взглянуть вниз, чтобы не разлететься на части, тогда даже Дазай не будет способен удержать его. Загнанно дышит, когда роняет голову на его плечо, вслушиваясь в непрекращающуюся симфонию звуков. Осаму успокаивающе гладит по спине, пересчитывая позвонки, от Атланта до двенадцатого и обратно, крылья лопаток изгибаются под пальцами, Чуя готов раствориться в этом щадящем огне. По ощущениям это длится вечность, но лишь годы спустя они смогут принять, что справились просто унизительно быстро. Дазай распадается первым, впивается ногтями в чужие плечи и прижимает к себе, а в следующее мгновение из мира вылетает и Чуя. Его уши закладывает, перед глазами мелькает густая пелена, его тела больше нет, есть только их общая мешанина из голосов, взглядов и касаний. Абсолютное единение, настигающее волной, сплетающее внутренности в прочный узел, к которому никто никогда не может быть готов. Осаму жмурится, целуя его в горячий лоб. Они не способны отпустить друг друга, не тогда, когда их объятия кажутся глотком воздуха на дне Марианской впадины, и, на самом деле, никогда.

***

Перед Рождеством их развеску переносят на неделю позже, никто так и не узнает причину, но это не мешает всеобщей радости студентов. Дазай досрочно заканчивает все свои работы, а Чуя никогда и ничего не успевает в срок, так что, над его живописью кропотать приходится им двоим. Наверняка, Фукудзава догадается об этом, когда Чуя получит оценку на несколько баллов выше, но ничего не скажет. В один из этих суматошных дней они едут в багетную мастерскую, чтобы забрать заказанные несколько недель назад рамы, и пока Осаму переговаривается с пожилым стариком за кассой, Чуя ловит крошечный кризис. — Тебя не узнать! Первым в глаза бросается тонкий бомбер на узких плечах подлетевшей к нему девушки, смутно знакомый и швыряющий его на несколько лет назад. Она отстригла свои волосы, вернула натуральный цвет, но они все еще пахнут конфетными духами, забивающимися в ноздри. Чуя узнает об этом, когда она сбагривает его в объятия. — Юан? Он удивленно оглядывает ее с ног до головы, смеется и обнимает за плечи чуть крепче. Парадоксально, но все их знакомые на несколько курсов старше, выпускаясь, бесследно растворялись во взрослой жизни. Не мелькали на улицах города, не напоминали о себе в соцсетях, мир за стенами университета просто поглощал их собой. Чуе даже в голову не приходило, насколько приятно будет встретиться с кем-то, кто уже отвел все свои развески и сдал все экзамены. — Что, студентики готовятся к просмотру? Чуя пожимает плечами, подмахивая сумкой с новыми красками. — Нам дали лишнюю неделю. — Ну-у, и только когда я выпустилась! Она расспрашивает Чую о жизни, безостановочно шутит и выглядит почти так же, как и год назад. Чуть взрослее, чуть печальнее, но почти так же. Дазай замечает их только через несколько минут, закидывая на плечо рамы и радостно окликая — Я думал, ты умерла! Когда они обнимаются, Юан придирчиво щурит нос. — Не дождешься. Двери пронзительно бьют по железным колокольчикам, звук тонет в шуме машин, они выходят на улицу, освобождая узкие коридоры мастерской. Девушка проверяет свой телефон несколько раз, со странной грустью смотря на третьекурсников. Чуя пытливо вглядывается в ее лицо, пытаясь отыскать там ответ на зреющее в голове сомнение. Она выглядит как раньше, но… Что-то в ней изменилось. — Так, ты берешь заказы или устроилась где-то? Она посмеивается, каким-то другим, не своим смехом. — Нет, просто… Решила пройтись по старым местам, и заметила знакомую макушку в окне. Я работаю в офисе у сестры сейчас. Накахара настороженно приподнимает брови. — В офисе? Что ты там забыла? Юан вздыхает, промозглый ветер сбивает ее волосы и морозит открытые части рук, вечер лениво ложится над городом. — После выпуска мне казалось, что я просто хочу отдохнуть, но потом… Я больше не рисую. Чуя непроизвольно опускает руки, и практически погружается в скорбь, пока рука Дазая ложится на поясницу, напоминая отключить субтитры в лице. — Неважно, — Юан смеется — это не то, что вам нужно слышать сейчас. Они разговаривают еще какое-то время, но Чуя пропускает сказанные слова мимо ушей. В этом чувстве непонимания он проведет все время по дороге домой. Уже вечером, лежа в кровати и перебирая волосы на голове Осаму, когда по полу в незатейливом ряду будут выставлены его работы, он сможет проговорить: — Как странно, неужели, в городе нет работы? Дазай выдерживает паузу, прежде чем ответить. — Сомневаюсь, что дело в этом. — Но она потратила так много времени и сил, я просто не понимаю. После сказанных слов, он отворачивается к стене. О том, что помимо лет жизни университет способен забрать что-то гораздо ценнее, ему пока что не известно. Осаму смотрит молча, без возможности отвести взгляд.