SUMMER 21

Чуя встречает третий курс с гордо поднятой головой, от неловкого и пугливого мальчика, каким он пришел в университет, не остается и следа. Его волосы вытягиваются до поясницы, голос становится тверже, а взгляд, неосознанно, наглее. Он больше не чувствует себя «позади», не заглядывает в рот другим студентам, но продолжает так же жадно смотреть на Дазая, теперь неизменно шагающего рядом. Чуя больше не просто часть, он важное, устоявшееся звено в цепочке таких же звеньев, и он определенно доволен этим. До тех пор, пока призраки прошлого не начинают навещать его жизнь. В октябре стоит удушливая жара, и льют теплые затяжные дожди, город вымокает насквозь, тут же наполняясь солнцем, когда в утро понедельника они собираются на пары. До их трамвая остается двадцать минут, Дазай едва успевает сбрить колкую щетину на щеках, носится по дому в поисках одежды и перекидывается с Чуей колкостями, пока тот собирает одну спортивную сумку с учебным барахлом на двоих. Накахара придирчиво переливает остатки разбавителей в одну банку, оттирает щетинистые кисти старой футболкой, и сперва даже не обращает внимание, на вибрацию телефона на тумбе, пока не замечает номер абонента. В абсолютной тишине, с немым воем в груди, он сбрасывает. Через секунду телефон звонит снова, снова и снова. Дазай выглядывает из-за косяка, когда Чуя перестает отвечать ему. Накахара переводит растерянный взгляд с него на собственные руки, безуспешно пытается унять в них дрожь и мотает головой. — Это мама. Парню требуется несколько секунд, чтобы все понять, он преодолевает расстояние между ними, выхватывает телефон и сам берет трубку. У Чуи останавливается сердце, когда Дазай силой впихивает телефон обратно и пытливо смотрит, все еще несобранный, с пеной для бритья на щеке, но самым серьезным выражением лица. — Мам? — Мальчик не узнает свой голос в сиплом, скачущем по нотам чириканье. — Чуя? Он закусывает щеку изнутри, опускает голову и сдерживает безнадежный стон. Осаму мягко треплет его макушку и собирается уйти, но Чуя из последних сил хватает его за край футболки и тянет обратно. — Как ты, милый? Дазай садится рядом и берет его свободную руку в свои, Чуе так легче, ему почти жизненно необходимо это. — Все нормально, учусь, я… Сейчас на третьем курсе. В трубке слышится горький приглушенный плач, мама отвечает спустя несколько секунд: — Прости, Чуя, отец запрещал нам звонить тебе, и я просто… Я подала на развод. Накахара ошеломленно выдыхает, улыбка тянется по его губам. — Ты не шутишь? Подожди, а Цугуро, он останется с тобой? — Да, он пока что живет у бабушки, но, когда мы закончим с документами, я заберу его. Чуя вскакивает с кровати, взволнованно ходит по комнате и, стараясь не сбиваться, тараторит: — Поверить не могу! Мама, это здорово, ты большая молодец! Послушай, это важно, мам, дай мне его номер, я пытался звонить по старому, но он больше не рабочий, я очень хочу поговорить с ним! Дазай тоже начинает улыбаться, мягко ловит Чую за локоть и усаживает обратно, пока он не разгромил комнату в порыве чувств. — Хорошо, я отправлю тебе его номер, он тоже скучает по тебе! Чуя, скажи, у тебя все хорошо? Тебе хватает на жизнь? Чуя замолкает на мгновение и несколько смущенно юлит: — Я работаю, так что, ну… Все нормально. Дазай выразительно смотрит на него и пихает в плечо, Чуя прикрывает динамик ладонью, чтобы до матери не дошло его возмущенное «отвали». — Мальчик мой, милый, ты не представляешь, как мне стыдно за все. Скажи, ты сможешь приехать? Я не хочу отрывать тебя от учебы, приезжай, когда сможешь, пожалуйста. Чуя молчит пару секунд, совершенно разбито улыбается и не может удержать слез. — Хорошо, мам, я приеду, как только смогу. Они прощаются, Чуя еще немного вслушивается в гудки на том конце связи и откладывает телефон. Он падает в объятия Дазая, безнадежно цепляется за плечи и глухо смеется. Осаму гладит его голову, вытирая с щек влагу. На улице утихает четвертый за утро ливень.

***

Так проходит неделя, Чуя впервые за два года звонит своему младшему брату и впадает в небольшой кризис, когда замечает, насколько изменился его детский голосок к тринадцати годам, они разговаривают по телефону утром, переписываются днем, а вечером, ближе ко сну, снова разговаривают. Всю неделю ему звонит и мама, несколько раз пытается отправить деньги, на что Накахара недовольно фыркает, как мантру повторяя, что он вообще-то взрослый, у него есть работа и вполне хорошие условия жизни. Дазай, сидя на полу и зашивая его старую, замызганную сумку, иронично усмехается. Семья Чуи никогда не была плохой. Сложной, дающей очень неправильное воспитание, возможно, чересчур контролирующей, но, не настолько, чтобы он мог просто отказаться от нее. За несколько лет Чуя научился прощать, ведь обида, непосильным грузом осевшая на плечи, грозилась однажды растоптать его. Любить своих родственников всегда трудно, это требует огромных сил, ведь никто не выбирает, в какой семье ему родиться. Дазай считает, что никто не обязан любить кого-либо, Чуя соглашается, а потом весь вечер показывает ему фотографии младшего брата из своей галереи. Некоторых людей просто невозможно не любить. — Цугуро занимался плаванием до восьми лет, я всегда приходил на его соревнования. Чуя лежит на его плече, одной рукой придерживая телефон, пока Осаму завороженно рассматривает смешного лягушонка в ярких плавках и неоновых очках на лбу. Цугуро слабо похож на Чую лицом, у него темные волосы и светло-карие глаза, но схожая россыпь веснушек по плечам. На фотографии ему лет семь, Чуя стоит рядом, в промокшей футболке и с самой радостной улыбкой, из тех, которые удавалось видеть Дазаю. — Я здесь младше, чем он теперь. Осаму вскидывает брови. — А где родители? — Отец в командировке, мама стояла в очереди за хотдогами. Он прокручивает галерею, натыкаясь на другое фото. — Это мы ездили к бабушке, пока она еще жила в Ольте. Цугуро говорил, что, когда станет известным пловцом, переплывет Ла-Манш. На фотографии двое мальчиков, одетых в одинаковые панамы, носятся по выбеленному солнцем побережью. Над синей Атлантикой воздвигаются меловые скалы, словно ледяные сталагмиты, окружив берег, чайки рассекают натянутое небо. Две красивые женщины, попавшие в кадр, застыли в своем веселье. Мама и бабушка Накахары, обе тонкие, с блекло-рыжими волосами, сбитыми ветром, темнее чем у Чуи, видно, из-за возраста. Французское солнце, как следует, вымыло их яркость, и Дазай может предположить, что к тридцати годам волосы Чуи тоже растеряют часть своего золота. — Какие вы радостные. Чуя выключает телефон, укладывая подбородок на чужую грудь, и раздумывает. — Бабушка постоянно говорила маме бросить отца, ей не нравилось, что он с каждым годом все сильнее не дает нам жить. Мы были счастливы, когда уезжали во Францию без него. Осаму печально вздыхает, не зная, что ответить. Несколько минут они молчат, согретые одеялом и укачанные свечением гирлянд на стенах, пока Чуя вдруг не решается спросить: — Ты не хочешь поехать со мной? Всего на пару дней. Парень строит сложное выражение лица. — Это будет уместно? — Господи, более чем. Он фыркает, сдвигается набок и закрывает глаза, оставляя Осаму в густой, чуть тревожащей что-то внутри тишине.

***

На следующих выходных они покидают город своих печалей и радостей, улетая на большом самолете в город накахаровских слез. Дазай сам называет так небольшой, усеянный домами и дорогами городок, обитый по краям тремя берегами, когда после высадки они идут по трапу и Чуя плачет, завидев в далекой толпе знакомые лица. В какой-то момент он бросает на асфальт свой рюкзак и несется вперед, огибая людей. Это немного забавно, потому что он врезается в своего младшего брата с крепкими объятиями, и едва достает носом до его подбородка. — О Боже! Тебя что, растягивали тут? Цугуро угловатый и несуразный со своим ломающимся голосом и длинными руками, забавный, как все подростки, но с абсолютно счастливой улыбкой. Мама обнимает Чую следом, оставляет на его щеках липкие следы неяркой помады и долго не выпускает из рук, словно боится, что в следующую секунду они вновь расстанутся на два с лишним года. — Это Осаму, я рассказывал вам. — Поспешно говорит Чуя, когда Дазай подходит следом и улыбчиво кланяется его семье. Фуку смотрит на него снизу вверх, почти с восторгом, и как-то излишне бойко сбагривает в объятия. Парень растерянно обнимает ее за плечи, стараясь на задевать аккуратно уложенные волосы и переводит взгляд с рассмеявшегося Чуи на женщину, неожиданно обнаружив приятное тепло в груди.

***

За общей радостью, Чуя почти выпускает из виду, что Осаму, в общем-то, счастлив не меньше, чем он. Его странная немая тревога, ясно ощущаемая в самолете, сменяется довольным облегчением, когда они прилетают. Дазай смотрит на семью Накахары не то, что удивленно, скорее, очарованно. Будто впервые в жизни его кто-то обнимает, впервые в жизни кто-то искренне интересуется им, впервые в жизни он проводит время с людьми, которых связывает нечто большее, чем студенческая дружба или простое знакомство. Чуя замечает это, когда Осаму восхищенно смотрит на праздничный ужин, подготовленный его мамой, но пока не знает, что сравнения не так далеки от правды. Они рассаживаются по мягким креслам, Цугуро зажигает камин, пока Чуя открывает вино и разливает его по тонким бокалам, Фуку пододвигается ближе к Дазаю и, в этой уютной суматохе, щебечет ему о чем-то. В их доме тепло, пахнет духами и едой, стены увешаны фотографиями, а на комодах стоят цветы. Европейская культура их маломальских французских корней насквозь пропитала комнаты, и Осаму замечает в Чуе то, чего не мог заметить раньше — раз через раз, исключительно, пока он пьян, в его речи проскакивает очаровательная, смягченная и продолжительная картавость, он чуть вальяжно смотрит из-под ресниц и с замиранием пьет вино. Этого чрезвычайно мало — Кашимура Кенсуке заруинил весь потенциал. Цугуро пару секунд раздумывает, в конце концов, едко и весело отмечая: — Ты как Рапунцель. Дазай прыскает со смеха, пока Чуя возмущенно вскидывает брови. — А ты этот маленький гадкий хамелеон! Они начинают крошечную потасовку, Чуя хватает его за ногу под столом и почти роняет с кресла, когда под их звонкий хохот Фуку устыженно качает головой. — Мальчики! Не при госте! Приметив свою весьма значимую роль за этим столом, Дазай кивает и с напускным недовольством смотрит на двух взбалмошных парней. — В детстве с ними было так сложно, они постоянно дрались, Чуя никогда не хотел уступать… «Ничего не изменилось.» Женщина выпивает вина и нарезает себе ломтик индейки, спустя пару секунд, словно вспоминая что-то очень важное: — А как твоя учеба, Осаму? Дазай с мягкой улыбкой, совсем скромно отвечает: — Да… Неплохо. Чуя вдруг выпрямляется и ошалело смотрит на друга, в последний раз отвешивая брату шуточную оплеуху. — Он шутит, ма, Осаму чертов гений во всем, что с ней связано. Фуку вытягивается в лице и хлопает глазами. — Правда? Едва Дазай собирается что-то сказать, Накахара смеется и перебивает его: — Да! У него лучшие работы на всем отделении, хотя, во всем университете, я уверен. Все преподаватели еще с первого курса без ума. Дазай не выглядит обиженным или раздраженным, на его лице застывает смесь испуга и непонимания. Он просто не думает о том, что это может быть важным. Тем, о чем стоит говорить на праздничном ужине, в окружении чужой семьи. Будто, кому-то не все равно. — Ты похоже очень талантлив, не против показать свои картины? Он снисходительно вздыхает. — С радостью бы, да только, у меня нет фоток. Чуя достает телефон из кармана и пару секунд залипает в экран, пока не протягивает его через весь стол. Его последняя законченная живописная постановка, еще десяток подобных фотографий с рисунками и этюдами, отдельная папка в галереи Чуи. Осаму тронут и удивлен, он хочет спросить, когда парень вообще успел… — Их выкладывают на сайте университета, если ты не заметил. Это многое объясняет, в том числе и то, почему Осаму никогда на него не заходил. Цугуро заинтересованно огибает брата, заглядывая в телефон, Фуку ошарашенно переводит взгляд с Дазая на его работы и практически светится. — Милый, с таким талантом не нужна скромность! Он отсмеивается, но буквально кожей рук чувствует горячее тепло, разливающееся по телу. Это здорово, когда тебя хвалят профессионалы, когда преподаватели ставят тебя в пример, комментируют твою грамотность и точность, но, когда тебя хвалят за семейным ужином, выпивая вино и хлопая по плечу, кто-то, совершенно ничего не знающий о светотени или перспективе… Это просто незаменимо. Через два с лишним часа Дазай лежит на заботливо разложенном футоне в детской комнате Чуи, в его домашней футболке, с влажной после душа головой, чуть раскачивающейся от выпитого вина, вдыхая носом запах чистоты и дома. Без стойкой вони разбавителей, с едва уловимыми нотками цветочного шампуня и геля для стирки. Они не брали с собой ни единого листа бумаги и ни одного карандаша, если бы на их джинсах не было въедливых пятен краски, Осаму бы вовсе забыл, от чего они уехали. Ему это нравится. Вскоре ночной сумрак рассеивается коридорным светом, пробившимся через открытую дверь, когда Чуя возвращается из душа. — Уже разлегся! — громко шепчет он и Дазай смеется, разморенный теплом и тишиной. Чуя сушит волосы полотенцем, смешно наклонив голову, еще немного шумит, когда ставит телефон на зарядку, а потом валится в свою постель и блаженно выдыхает. — Иди сюда. Накахара вообще не рассчитывал, что они будут спать раздельно, когда у них не будет оправдания в виде одного спального места. И, старая кровать Чуи рассчитана на двоих, так что… Осаму карабкается наверх, прихватив одеяло. — Как же у вас классно. — Выдыхает он каким-то новым голосом, безнадежным и честным. Чуя весело сдувает влажную челку с его лба и утыкается носом в щеку, Дазай в этот момент выглядит младше, чем он есть, гораздо спокойнее и счастливее. Они лежат пару мгновений в тишине, в воздухе повисает тонкое, неуловимое напряжение, приятное, пьянящее не хуже вина и густое, словно мед. Осаму поворачивает голову, и они соприкасаются носами, смотрят друг другу в глаза, секунды растягиваются в вечность, теряющуюся в их улыбках и раскатывающуюся по их телам. Это — хороший момент, один из тех, которые уже никогда не потеряются в памяти. Дазай закрывает глаза и тянется вперед. Еще через секунду Чуя оглушительно смеется, под чужой, совершенно обиженный выдох, ведь успел просунуть между их лицами ладонь. — Попытка не пытка. Осаму приподнимается на локтях, с азартом заглядывая в небесную синеву чужих глаз. — Щас я тебе устрою пытку! Его горячие ладони тянутся к чужому животу, бессовестно атакуя щекоткой. Накахара завывает и смеется, отпихиваясь ногами и почти сталкивая друга обратно на пол. Их возня продолжается недолго, прерывается настойчивым стуком из комнаты Цугуро и гневным вскриком: — Завалитесь! Теперь и Фуку приглушенно кричит из своей спальни: — Цугуро! Следи за языком, они же старше! Парни пристыженно валятся на кровать, все еще посмеиваясь с отдышкой и придыханием. Когда дом затихает, а Чуя спокойно устраивается на боку, все еще хитро поглядывая из-под ресниц, Дазай все же пробует. Цель та же, метод изменен. Он убирает пальцами волосы с его лица, слегка дольше нужного задерживает их в районе уха, а затем невесомо касается губами его лба. Чуя начинает улыбаться, слабыми руками обвивая чужие плечи, пока парень продолжает. — На что ты рассчитываешь? — шепот на грани слышимости. Горячее дыхание опаляет скулу, когда еще один поцелуй остается на его виске. — На то, что твоя мать не вышвырнет меня отсюда. Снова, в этот раз на месте крошечной родинки под глазом. — Еще слово и ты вернешься на футон, Осаму. К своему новому имени, настолько зыбкому, настолько интимному, врученному как самый ценный дар, можно привыкнуть. Честно говоря, очень хочется. Они оба приглушенно смеются, прежде чем Дазай оставляет последний поцелуй на его щеке и возвращает голову на подушку. Чуя укладывается на плече. — Хватило? — интересуется он. Парень удовлетворенно кивает. — Вполне. Теплые октябрьские ночи города слез, омытые прибрежным шумом, скрывают в себе их сны.

***

Субботнее утро встречает его пустой, остывшей постелью и сумрачным проблеском света из зашторенного окна. Дазай с зевотой отворачивается к стене, с удовольствием вспоминая, что до учебы еще целых два дня, а до университета теперь несколько сотен километров, и намеревается дать себе еще пару часов сна. Хотел бы дать больше, но, наверное, в гостях так не принято. Он проваливается в дрему, тягучую и приятную, впереди уже начинают мелькать цветные отголоски снов, медленно складывающиеся в полноценные картинки, а потом в затылок ударяет просто катастрофическая неожиданность. Где-то в недрах дома, очевидно, начался концерт, потому что ни одному адекватному человеку не придет в голову начинать утро с оглушительных воплей Rammstein, сопровождаемых грохотом и почти апокалиптическими завываниями на фоне. — Ты знаешь, что депривация сна — тоже насилие? Цугуро поворачивает лохматую голову, убавляет звук на колонке и весело отвечает вошедшему в кухню гостю: — Доброе утро! Знаю, без обид, забыл о тебе. Дазай оседает на высоком стуле у окна, вяло рассматривая росчерк горизонта, перебиваемый домами и улицами. Под потолком струится густой дым от сгоревшего чего-то, то ли блинов, то ли яиц, черную бурду в сковороде почти невозможно опознать. Цугуро суетится у плиты, заинтересованно и остро поглядывая на парня через плечо. — Мама и онии-чан в магазине, попросили не будить, но ты уже сам проснулся. Дазай зевает, почесывая лоб. — Готовишь поставку угля? Мальчик фыркает, абсолютно так же, как это делает Чуя, с таким же деловым видом склоняя голову, и Осаму становится весело. — Это банановые панкейки, можешь сам приготовить, раз такой гений. Его глаза спотыкаются о забитую пепельницу на подоконнике — очевидно, место курения семьи Накахара, Дазай чуть переваливается в открытое окно и с облегчением достает пачку сигарет из кармана. — Моя гениальность имеет очень узкую направленность, если готовить начну я, вам придется искать новый дом. Подросток смотрит на него с полсекунды, склоняет голову и подходит ближе, оставляя панкейки самих за себя. Недобрый знак, Дазай уже предсказывает его следующую фразу. — А дай мне тоже? Он выпускает дым в окно, изгибая бровь. — Чуя всегда дает. Вид у Цугуро важный и нахальный, слишком знакомый, Дазай совершенно не верит. — Он открутит мне голову. Мальчик закатывает глаза и садится рядом, с нескрытой обидой продолжая: — Дети, пережившие развод, взрослеют быстрее других, они просто не понимают того, что я уже взрослая, осознанная личность и видят во мне десятилетку. Я, между прочим, уже давно пробовал сигареты, так что, ничего не изменится, если ты… Дазай прерывает его поток мыслей, устало вздыхая. — Изменится, твоего брата посадят за убийство. Цугуро пытливо смотрит, Осаму смотрит в ответ беззлобно и весело. — А если я скажу ему, что ты издевался надо мной? И кто над кем еще издевается? — Окей, вперед. Парень безразлично кивает и вдруг протягивает к его губам сигарету, пока младший Накахара с застывшим шоком в глазах переводит взгляд то на нее, то на Дазая. И как только у подростка хватает смелости чуть склониться, чтобы сделать затяжку, по лбу прилетает звучный щелбан. — Окстись, мелкотня, я пошутил. Мальчик гневно уносится обратно к плите под смех Осаму, уже скатывающегося со стула. Издевательство над ребенком? Ни в коем случае. Маленькая месть за раннее пробуждение в редкий выходной? Более вероятно. Вскоре, Дазай обнаруживает в себе неожиданное сострадание к малолетнему дураку, он присоединяется к готовке и у них получается как минимум четыре нормальных панкейка, чего, в общем-то, должно хватить на всех. Потом он умоляет сменить музыку, после еще одного столкновения с чужим юношеским максимализмом, они находят компромисс в виде Дэвида Боуи. И, в финале, он соглашается вымыть посуду, так что, к возвращению остальной части семейства, Осаму уверенно может сказать, что они подружились. Хотя, на самом деле, будь он более проницательным, ему бы сразу удалось увидеть в глазах ребенка некоторое восхищение, и понять, что все конфликты, по своей сути, были устроены только ради того, чтобы привлечь его внимание. Днем наступает почти летняя, знойная духота, дом трещит стенами от выжигающего на черепице раскаленные дыры солнца, Чуя бросает в рюкзак бутылку газировки, надевает Дазаю на голову цветную бандану и зовет гулять. Зовет он, в общем-то, всех, но Фуку, едва только взглянув на термометр, отказывается, а разморенный жарой Цугуро к тому моменту уже засыпает на диване в гостиной. Так, они бредут по безлюдным улицам, перекидываясь шутками и бестолковой болтовней. Белые от света дороги сужаются и тянутся вниз, Чуя ведет их к пляжу, то и дело вспоминая о чем-то. — Вот здесь строили горку зимой, однажды мы с одноклассником нечаянно сломали ее, нам потом прилетело. Дазай любопытно оглядывает широкую лужайку меж двух площадок, поросшую желтой травой и усыпанную выцветшими одуванчиками, представляя ее в снежном покрове. Он берет ладонь Чуи в свою и по-детски раскачивает их руки. В носу свербит от тепла и пыльцы, в ногах еще слабо, но уже ощутимо гудит приятная усталость. Чуя скрывает свое лицо густой тенью панамы, но на нем легко можно различить ностальгическую полуулыбку. — Какое твое первое воспоминание? Парень глубоко задумывается и вскоре выдает: — Поездка во Францию к бабушке, было Рождество, приехала вся мамина родня. Они сворачивают на узкую каменистую тропинку, окромленную белыми изгородями, за хлопьями облаков и худых кипарисов виднеется океан. — Мне было три тогда. Осаму приглушенно смеется. — У кого бы ни спросил, все помнят себя с трех, максимум четырех лет. Через полминуты, когда в их кеды уже начинает забиваться горячий песок и они оказываются на одичавшем с уездом туристов пляже, Чуя спрашивает: — А твое? Дазай останавливается, не дойдя до воды, задумчиво смотрит на синюю гладь и неуверенно отвечает: — Четырнадцать лет, выпускной из художественной школы. Не могу сказать, что это было особо значимо для меня, просто в тот день мы с друзьями очень сильно напились. Чуя усаживается на песок и тянет Дазая к себе, они сидят, касаясь друг друга острыми коленями, и закуривают. Странная тоска расползается по всему берегу, тяжелая, но невероятно нужная в этот момент. — Так что, где-то я потерял свои десять лет жизни. Я тебе никогда не рассказывал, но, у меня, вообще, вполне нормальная семья. Единственный ребенок, родители всегда были довольно обеспеченными, когда поступил, они хотели помогать, но мне почему-то не захотелось тогда, я ведь уже «взрослая, осознанная личность» — Осаму усмехается, парадируя интонацию Цугуро, Чуя сразу узнает ее, догадываясь, какие разговоры происходили между ними в его отсутствие. — Но меня к ним не тянуло… Возможно, будь они немного другими, будь моя семья немного похожа на твою… Дазай замолчал, а Накахара очень осторожно предположил: — Я читал, что люди теряют свои воспоминания из-за травматических событий. — Мне ничего не рассказали, мать говорила про какой-то сложный период в те годы, но больше ничего. Знаешь, иногда, еще в подростковом возрасте, у меня всплывали какие-то странные моменты, но они были такими неправильными, что я думал, будто это были сны. Мне было стыдно спрашивать об этом, а потом… Я просто все забыл. Глаза Чуи, обычно яркие и чистые, покрылись пеленой сожаления, он роняет голову на чужое плечо, пока тихие волны удлиняются под натиском осенних ветров. Осаму переплетает их пальцы, упирается щекой в кудрявую макушку и в нем вдруг вновь рождаются туманные мысли, о чем-то далеком и невозможном… — Глупость, но, я начал задумываться о всяком. Мне хотелось бы разобраться, понять, что там, на том берегу памяти. Я пока не знаю, что для этого нужно, и, не знаю, смогу ли прийти к чему-то. Я хочу… Найти кое-что. Чуя поднимает глаза, когда голос Дазая дрожит на последнем слове. Его зияющие густой мглой глаза безотрывно вглядываются в горизонт. — О чем ты? — Тебе не понравится. — Тогда не делай этого. — Накахара почти требует, настойчиво и, самую малость, испуганно, но не дожидается никакого ответа. Осаму хочет найти ответы, хочет понять, есть ли выход из собственного лабиринта, еще не зная, что его память, как и беспокойный океан, абсолютно безбрежна.

***

Вечером Чуя долго и весьма пылко разговаривает с Фуку на кухне, Цугуро запирается в своей комнате а Дазай немного слоняется по коридорам, в конце концов, оседая на узкой террасе за домом. Они обсуждают развод, отца и те два года, которые провели в молчании. Совершенно приватный разговор за бутылкой вина, вскоре разливающийся слезами и сожалениями. Дазай подслушивает не специально, просто, у дома есть тонкие стены, а у него — уши. Через час все стихает, но он продолжает сидеть на низком шезлонге, кормить комаров в безмолвном спокойствии и разглядывать поплывшую за облаками луну. Когда Фуку тоже выходит на террасу, вытирая осыпавшуюся тушь с заплаканных глаз, то крупно вздрагивает от неожиданности. — Извините, я уже ухожу. — Выговаривает Дазай и женщина машет руками. — Нет-нет! Сиди, сколько хочется. Она садится на противоположный шезлонг и закуривает, парень прослеживает тонкую морщинку на ее впалой щеке, чему-то удивляясь. У нее глаза Чуи, или у Чуи ее глаза, разобрать трудно. — Как тебе тут? Теплее, чем у вас, правда? Он пожимает плечами. — Да, пожалуй. Последние годы вообще какие-то теплые. Фуку усмехается. — Разве? По новостям передавали, что три последних года были аномально холодными. Дазай на секунду подвисает. Он определенно что-то пропустил. — Они были невыносимыми, теперь, когда Чуя здесь, я не понимаю, как смогла пережить все это. Осаму искренне считает, что это исключительно ее вина, но язык просто не поворачивается озвучить правду, он впервые за долгое время так сильно сочувствует кому-то. Фуку смотрит на небо, стекло ее глаз собирает отблески голубоватых звезд. — Извини, что делюсь, но, я, похоже, ужасная мать. Он фыркает, тоже закуривая. — Чуя бы не согласился с вами, все люди совершают ошибки, главное, чтобы они стремились исправить их или хотя бы выносили что-то. — Недолгая пауза, окутывающий легкие ментоловый дым. — А еще, я знаю матерей похуже. Когда Дазай говорит, что знает, он имеет в виду, что рос с такой всю свою жизнь. Последний раз его собственная мать звонила на Рождество, и, вероятно, она не позвонит до следующего. Теперь, переосмыслив за два дня больше, чем за два года, он начинает думать, что это достаточно хороший показатель. — До того, как Чуя уехал, мне казалось, что наша жизнь, это то, чего мне всегда так хотелось. Но на самом деле, с самого начала, я просто боялась покинуть свою клетку, которую так долго благоустраивала. Развод открыл мне глаза на многие вещи, — она становится тише. — рано или поздно, всем людям требуется сделать шаг за черту. От этих слов, внутри Осаму все рушится. Это о нем самом, о его жизни и в большой степени — о Чуе. Это то, чего он так боится и о чем знал с самого начала. Когда он поднимается в его комнату, пожелав Фуку спокойной ночи, Накахара выглядит спящим, но едва Дазай ложится на другую половину кровати, приглушенно спрашивает: — Понравилось болтать с моей мамой? — Да, она у тебя ничего такая. Чуя легко ударяет его, устраиваясь в объятиях. — Фу. Они замолкают, уставшие и убаюканные монотонным шумом сверчков за окном. Дазай зарывается носом в рыжие кудри и жадно вдыхает запах духов и солнца, почти канонизируя этот момент. Слова Фуку все еще звучат в голове, пуская по телу неумолимый ужас, он почти уверен, что сможет справиться с этим, пока с губ Чуи не слетает нечто разрушительное. — У нас определенно стокгольмский синдром с университетом, потому что я так сильно хочу вернуться и порисовать… Осаму ничего не отвечает, прожигая взглядом стену, буквально через несколько секунд Чуя засыпает, посапывая в его плечо и все еще находясь в его руках. Клетка, которая так долго скрывалась за маской удобства и компромиссов, как оказалось, имеет свойство уменьшаться.

***

В вечер воскресенья они ждут такси, сидя на подъездной площадке дома и провожая закат. Фуку нервно перебирает воротник кардигана и заботливо водит рукой по предплечью Дазая, пока ее сыновья снова устраивают небольшую бойню на высушенной за лето траве. — Вы точно не хотите, чтобы я поехала с вами в аэропорт? Дазай снисходительно улыбается. — Все в порядке, вам будет сложно уехать обратно в час пик. Я позвоню, когда мы приземлимся. Женщина выдыхает и старается взять себя в руки. Ей жаль, что в первый раз она даже не смогла проводить своего ребенка, когда он улетел в незнакомый город чтобы начать новую жизнь, настолько жаль, что ее глаза снова полны слез. — Приезжай к нам снова. Если ты не будешь отмечать Рождество со своей семьей, мы правда будем очень рады принять тебя. Чуя возится с Цугуро еще немного, прежде чем возмущенно вскрикнуть: — Ты рада ему больше, чем своему сыну! Фуку с Дазаем смеются, и, она действительно обнимает его в первую очередь, когда приезжает такси. Чуя почти не ревнует, потому что, возможно, Осаму впервые получает что-то, отдаленно похожее на родительскую заботу. Потом женщина пылко покрывает лоб Чуи поцелуями, пока он шутливо ворчит и оттирает следы ее помады, а Цугуро с вызовом смотрит на Дазая, сложив руки на груди. — С тебя подарок на мой день рождения, если прикатишь сюда снова. Осаму строит задумчивое выражение лица. — Ты хочешь лего, или словарь будет более по возрасту? Мальчик фыркает и обвивает руки вокруг его поясницы, когда Дазай все же обнимает его первым. Он не может сдержать улыбку, пока Чуя объясняет что-то таксисту, а его семья смотрит на них такими живыми и красноречивыми взглядами, что это почти больно. — Покеда, ясли! — Машет он Цугуро. — До встречи, пенсия! — Отвечает ему в тон мальчик. Фуку утирает влажные щеки и провожает взглядом их растворяющееся в лабиринте улиц такси.