Кайдан

"Please don’t reproach me For how empty my life has become. I don’t know what really happened, I watched your disappointment At being misunderstood". -Pj Harvey - "Broken Harp"

«Кто я для тебя?» «Ты… моя семья» Холодная изморось заволокла пепельно-серым низкое небо. Волосы уже успели порядком намокнуть и неприятно облепить лоб и шею. Зеленая ткань форменного пальто холодила кожу. По ощущениям, время растянулось в один огромный бесконечный миг, перестало существовать. Микаса стояла неподвижно уже около получаса, не отрывая взгляда от выбитого на холодном сером камне имени. Саша Браус. Перечитывала снова и снова, смаргивая дождевые капли с ресниц. Тяжелый ком давил на горло, но казалось, что необходимости в дыхании уже не было. Буквы путались, слеплялись в причудливые формы, вызывали незнакомые образы. Все, что угодно, но не ее смешливое, полное жизни лицо, залитое лучами марлийского солнца. В голове Микасы мелькнула особо назойливая в последнее время мысль, что она перестала существовать. Распалась на атомы, разлетелась по уголкам вселенной, тусклыми вспышками потухла в бесконечном черном мареве. Но глубокая зияющая дыра в груди снова напоминала, что тело все еще живо. Болело странно. Не так, как в детстве, когда убили родителей. Тогда боль была резкой, разящей, выжимала крики и слезы. Теперешняя боль была тупой, неотступной и всепоглощающей. Она давила на грудь, распирала изнутри стопудовым камнем, распространяла свой яд по всем жилам. Эта боль не позволяла вдохнуть полной грудью, не давала вырваться крику. Ощущение, словно изнутри что-то поселилось и медленно пережевывало все внутренности, особенно стараясь над сердечной мышцей. Эта боль парализовала и затягивала как смола. Микаса провела рукой под припухшим от слез носом. Веки отяжелели и устало прикрылись, тут же вызывая боль в глазах. На обратной их стороне словно выжжен один и тот же эпизод. Остекленевшие медовые глаза, кровь на губах. Крик Армина как сквозь толщу воды. Собственные рыдания царапают грудь. Все тело трясет мелкая дрожь. Она трясет ее за плечи, смаргивает пелену с глаз. Бессмысленно давит красными ладонями на грудь, не рассчитывая силу в попытках завести сердце. Собственные губы пачкаются в теплой липкой крови, когда она пытается сделать искусственное дыхание. Кто-то оттаскивает под руки от тела. Из стиснутых до боли зубов донеслось сдавленное рычание. Тело снова прошибла крупная дрожь. Микаса оперлась рукой о холодный могильный камень, чтобы не упасть, сжала ладонью ткань пальто на животе, ощущая невыносимый приступ тошноты. Из глаз брызнули слезы, вызывая ощущение жара и рези под зажмуренными веками. Она была уверена, что выплакала все, что могла, в течение прошедшего года да подохла где-то в углу комнаты, не сумев справиться с болью. Бесконечные, похожие один на другой дни по куску отрывали от измученной плоти. Безвременный и кромешный ад, в котором время от времени тусклыми проблесками мелькали медовые и лазурные глаза. Микаса не подозревала, насколько тяжело будет скрывать эмоции, когда изнутри словно что-то поедает, отрывая мясо кусками. Она была уверена, что за год не осталось абсолютно ничего, что могло бы болеть. Все искусано, все зарубцевалось и потеряло чувствительность. Но чертово тело продолжало жить. Сколько боли оно вообще должно получить, чтобы отказать? Микаса в безотчётном порыве, дрожа от рыданий и ужаса, начала вытирать могильный камень от темных дождевых капель. Дыхание отяжелело и участилось, в глазах уже начали расцветать цветные пятна, когда она до боли вжала ногти в кожу ладоней, призывая взять себя в руки. Еще не хватало свалиться с панической атакой на могиле Саши. Присела на корточки. За шиворот противным холодом затекли дождевые капли. Прижала ладони к лицу, прикрывая глаза и пытаясь дышать ровно. Досчитать до десяти, как учила Карла. Сосредоточиться на каком-то предмете. Приоткрытые глаза прошлись по ряду надгробий. Микаса с трудом поднялась на ноги и нетвердой походкой прошла до такого же серого могильного камня, отличавшегося разве что выдолбленными символами воинских званий. Она наклонилась и пальцами убрала с имени налипший кленовый лист. Командующий Эрвин Смит. Его могила появилась лишь полгода назад, когда капитан Леви самостоятельно отправился в Сигансину, чтобы забрать останки. Похороны были тихие, без помпезности. Захоронили истлевшие кости как любого другого солдата, разве что холод по коже пробежал совсем иной. Микаса неотрывно смотрела на камень. Она хорошо помнила, какой сковывающий ужас охватил ее, когда Леви привез то, что осталось от командора. Он вел их в бой, его голос реял над их головами и зажигал сжимающиеся от страха сердца огнем, его непоколебимая уверенность вселяла веру во время самых безнадежных сражений. И в итоге он все равно стал горсткой безликих костей. На похоронах Микаса не плакала, сжимала ладонь Армина, которого колотила крупная дрожь. Ночью не пыталась уснуть, бессмысленным взглядом сверлила особенно яркую звезду в небе. В ту ночь охватило липкое ощущение бессмысленности происходящего. Менялись действующие лица, декорации, но суть с детства оставалась одинаковой: потери, смерти, кровь. Им не выиграть в любом случае. Это так же бессмысленно как пытаться вырваться из болота: чем больше дергаешься, тем быстрее устанешь и все равно увязнешь. Эрвин пытался вырваться едва ли не больше всех и его утянуло. И теперь кроме надгробия от него не осталось ничего. Редко можно услышать это имя на губах товарищей. Когда потерь так много, перестаешь считать их и ценить. Все лица сливаются в одну скорбную маску мертвеца. Тошнота снова напомнила о себе. Однажды и мысль о Саше не будет отзываться дрожью и ужасом. Однажды она и к этому привыкнет. Однажды случится нечто, что в очередной раз докажет ей: она еще никогда не испытывала настоящей боли. И тогда она умрет. Микаса все чаще размышляла о том, что ебаному Зику Йегеру стоило просто метнуть валун побольше и размазать их кишки по полу подвала, пока они все там торчали. Умереть там, где все началось, и не допустить того кромешного ада, который развернулся перед ним спустя три года. За спиной сквозь шум мороси послышались тихие шаги. Капитан Леви молча подошел к могильному камню Эрвина и положил на могилу букет желтых хризантем, таких же, какие оставил у могилы Саши. Посидел несколько секунд, уставив одно колено в землю, затем поднялся и замер рядом с Микасой. — Место встречи изменить нельзя, Аккерман? — больше утвердительно протянул он. Микаса молча вытерла пальцами очередные вытекшие слезы. — Да, — задумчиво выдохнул Леви, — будь он жив, мог бы одобрить происходящее. Микаса невольно сжала кулаки. — Это бы никто не одобрил. — Да нет, это как раз в стиле Эрвина. Напролом к цели, несмотря на жертвы. Разве что стратегом был посильнее. Микаса тихо выдохнула и сглотнула ком, переводя взгляд на могилу Саши неподалеку. Желтые хризантемы Леви, ее незабудки и белые лилии от солдат разведки за стеной дождя превратились в размытые пятна на сером фоне. — Это когда-нибудь прекратится? — не отрывая взгляда от цветных пятен, хрипло пробормотала она. — Все когда-нибудь прекратится, — ровным голосом послышалось сбоку. — Но не для нас. Я с нетерпением жду старческой деменции, чтобы начать забывать их лица. Микаса повернула голову, чуть сверху глядя на лицо капитана и отмечая разлившуюся по нему горечь. — Когда выбираешь идти по такому пути, считай, подписываешься провести всю жизнь с призраками. И никогда не знаешь, кто станешь следующим. «И они будут медленно тянуть тебя к себе, с каждым днем все дальше от жизни, все ближе к смерти. Пока не перетянут», — мысленно закончила она за него, прокручивая в голове все моменты последнего года, когда ощущала, словно застряла между жизнью и чем-то иным. Она почти смирилась с тем призрачным бесчувственным существованием, если бы не то чертово письмо. Он всегда возвращался. И в этот раз словно с целью доказать, что она способна выдержать еще больше боли и ужаса. — Твоим друзьям тоже сейчас нелегко. — Знаю. — Я к тому, — Леви поднял на нее серьезный взгляд, — что, возможно, не стоит пытаться справиться со всем этим в одиночку. — А лучший совет, возможно, свой собственный, — холодно ответила она, проглотив извинение за резкость. Почувствовала долгий взгляд сбоку. Снова утерла ладонью мокрые щеки. — Я не собираюсь тебя учить, Аккерман. Выучилась уже, — добавил с бесцветной усмешкой. — Просто не хочу потерять лучшего солдата. Мне хватило того года, но сейчас все куда серьезнее. Сейчас не время. Микаса тяжело сглотнула. — Я не могу к ним пойти. — С чего это? — Потому что знаю, как они будут смотреть и что будут думать. И я их понимаю. Снова тошнота. Микаса хорошо запомнила тяжелый взгляд Жана, когда они летели на дирижабле в Либерио, по просьбе Эрена Йегера. Помнила взгляд Армина, пытавшегося остановить ее от попыток защитить Йегера от удара Леви. Не чувствовала обиды, все понимала. Из влюбленной дурочки, преданно смотрящей на недоступного мальчика, она превратилась в ту, что, наплевав на мораль, готова броситься на шею предателю и преступнику, который вытер об них всех ноги. Жалкое зрелище. — Я бы не был столь категоричен, — Леви качнул головой. — У вас общее горе, которое явно лучше пережить вместе. Но… — он выдержал паузу, словно подбирая слова, а затем будто ударил хлестко и наотмашь, — если ты действительно собираешься сделать то, чего я от тебя ожидаю, товарищам об этом лучше не знать. Микаса медленно перевела взгляд, сталкиваясь с такими же серыми холодными глазами. Шум дождя словно усилился, оглушая и вытесняя все остальные звуки. Микаса разорвала зрительный контакт, невидящим взглядом уставившись сквозь серую пелену. На все тело навалилась небывалая тяжесть и усталость. — Если я не ошибаюсь, конечно, — добавил Леви, смягчаясь. — Я еще ничего не решила. И не сделала, — в голосе повеяло льдом. — Но решишь. От этого никуда не денешься. Будет точить, пока не скинешь этот груз. — Вы меня надоумить пытаетесь или отговорить? — она вновь посмотрела на него. Леви покачал головой. — Я же сказал: учить тебя уже поздно. Микаса прикрыла глаза, ощущая закипающую внутри злость на себя саму. Насколько жалко она стала выглядеть в глазах окружающих, раз ее мысли и решения так легко предугадать? Насколько вообще жалкой является эта идея? Плевать. Она развернулась и молча направилась к выходу с кладбища, на ходу стирая слезы ладонью. — Аккерман! — за спиной раздался окрик оставшегося в пяти метрах позади Леви. Микаса замерла, тяжело вздыхая, но все же обернулась. — Ты когда-нибудь видела бешеную псину? Микаса сдвинула брови. — Что? Леви сделал несколько шагов к ней, обогнув могилы. Стряхнул с промокшего плаща капли. — Говорю, бешеных собак встречала когда-нибудь? Микаса непонимающе уставилась на него. Отвела взгляд, пытаясь припомнить подобный эпизод. Неуверенно покачала головой. — Кажется, нет. Ну, может быть, видела, но… Леви кивнул и, не дав договорить, повернул голову чуть в сторону, предаваясь воспоминаниям. — Когда пацаном жил в подземном городе, у меня сосед был. Джейсон Ланкастер, как сейчас помню. Хороший малый, только пил много. Ну не суть, — он мотнул головой, откидывая мокрую челку со лба. — Семьи у него не было, все свалили, осталась только его псина. Хантер звали. Любил ее жутко. Гулял с ней часто, денег на корм не жалел, сюсюкал ее постоянно, противно аж до дрожи было, чуть ли не с одной тарелки ели. Сам мог не поесть, но псину кормил. Все говорил, что любовь и верность собаки — самая сильная. Не знаю, псина, что с нее взять, — Леви задумчиво поджал губы. — Но однажды нарисовалась проблема. Под землей, сама понимаешь, всякого дерьма навалом. Развелись крысы. И, видать, одна из этих тварей покусала Хантера. Сначала будто ничего не происходило. А потом все начали замечать, какая псина стала нелюдимая, агрессивная и тупая. Микаса прикусила щеку изнутри и впилась ногтями в кожу ладоней, спрятанных в карманах пальто. — Вылечить было нельзя, не то место. Время шло, собака все больше дурела. А с ней дурел и Джейсон. Потому что в упор не замечал, что его тварь стала опасна. Все так же гулял, кормил, пытался с ней контакт найти. Словом — ёбнулся. На все предостережения говорил, что это его собака и она не может нанести никакого вреда никому. Но люди-то видели. Короче, кончилось тем, что пес отпахал парню полруки. Ампутировали. Чудом смогли спасти от бешенства. А собаку потом все равно пристрелили. Только вот однорукий и больной Джейсон потом наглухо забухал и, если не ошибаюсь, сдох в какой-то сраной канаве. Микаса подняла брови, сглатывая. — Потрясающая история. Сейчас придумали? — Я это к чему… — он вцепился в нее взглядом. — Не вина собаки, что заболела. Но ответственность хозяина, что продолжал закрывать глаза. Протянул руку, зная об опасности. Слишком цеплялся за прошлое. Напряженный холодный взгляд ее глаз вцепился в его немигающие глаза. — Аккерман, ты бы стала гладить бешеную собаку? — Нет. — Ну т… — Если бы точно знала, что она бешеная, — перебила она, выговаривая сквозь зубы. Леви внимательно оглядел ее лицо и, наконец, усмехнулся с какой-то долей восхищения в глазах, слегка покачав головой. — В твоем случае, видимо, опыт — лучший учитель. Поэтому когда увидишь бешеную собаку, которая покажется тебе недостаточно бешеной… потыкай в нее палкой и посмотри, что будет, — он снова усмехнулся, но глаза остались холодными. — А потом беги. Леви опустил взгляд и обошел ее сбоку, уходя за спину в сторону выхода с кладбища. Микаса продолжала невидящим взором пялиться туда, где он только что стоял, больно впиваясь ногтями в кожу. «И заканчивай торчать тут. Лечить тебя будет некогда», — донеслось сзади. Скрипнули ворота. Микаса вынула ладони из карманов, оглядывая кровь на свежих ранах от ногтей.

***

"Dear darkness I've been your friend For many years Won't you do this for me? Dearest darkness And cover me from the sun And the words tightening The words are tightening Around my throat And, and... Around the throat of the one I love Tightening, tightening, tightening Around the throat of the one I love Tightening, tightening, tightening". - PJ Harvey - "Dear Darkness".

«Почему ты хочешь, чтобы я остался, Микаса?» Микаса тяжело прикрыла глаза и толкнула дверь с столовское помещение, в котором сегодня было на удивление тихо. Новобранцы уже успели щебечущей стайкой хлынуть обратно на тренировки, остались только некоторые знакомые лица сослуживцев, хаотично сидящих по периметру столовой. И их стол, чуть правее центра помещения. Микаса с ощущением подкатывающей тошноты тихо прошла к товарищам, не поднимая взгляда красных глаз. Села рядом с Армином. Глаза невольно упали на пустое место сбоку от себя, где раньше часто сидел Эрен, а затем на пустое место напротив, между Жаном и Конни. Там еще недавно сидела Саша. На столе напротив пустующего места стояла тарелка с куском мяса и картофелиной. Микаса едва подавила очередной, слишком сильный приступ тошноты и прокатившегося по телу озноба от этой картины. За столом они сидели только вчетвером. Молча без аппетита гоняли по тарелке еду, особо не глядя друг на друга. Микаса решила ограничиться только стаканом чая, боясь, что от кусочка еды ее мгновенно вывернет. Жан шумно выдохнул и зарылся пальцами в волосы. Конни продолжал стеклянным взглядом гипнотизировать столешницу, не обращая внимания, как таракан перебежками подползает к его тарелке. Микаса украдкой переглянулась в Армином. Тот тоже сидел перед своей порцией, изредка подъедая оттуда с явной неохотой. Микаса сглотнула. Забавно. Они теряли товарищей и раньше, но это оказывались не самые ближайшие люди. Не те, с кем бок о бок провели все годы разведки. И за этот год внезапно потеряли сразу двоих, только один не погиб. Как будто. Микаса подумала, что, будь тут Саша, она бы уже наверняка, не выдержав напряженного молчания, начала бы тараторить без умолку, нести любую чушь, лишь бы разбавить траур их бледных физиономий. И в какой-то момент это бы наверняка помогло. Она не могла сосчитать, сколько раз после исчезновения Эрена Саша начинала без умолку трещать про откровенную дурь за столом. Сколько раз, сидя в их комнате в казарме, она доставала ее бессмысленной болтовней и дурацкими настольными играми. Сколько раз намеренно делала какую-нибудь глупость. И сколько раз это помогало: смешило, разгоняло траурное настроение, напоминало о продолжающейся жизни и необходимости бороться дальше за каждый ее день, чтобы послушать дурацкую болтовню подольше. В глазах снова стало горячо, в горле застрял ком. Микаса прикрыла глаза, сжимая пальцами переносицу. Та маленькая эльдийка в Марли. Дьявол, какая бессмысленная смерть. Ненависть, порожденная ненавистью. За столом раздался оглушительный грохот и звон разбившейся посуды. Вся столовая в ужасе, расширив глаза, уставилась на Конни. Тот испепеляющим взглядом глядел на свою ладонь, прибившую секундой ранее таракана. — Уебок рыжий, — с маниакальными нотками пояснил Конни, убирая ладонь под стол. — Дебил, бля, — Жан, все еще держась за сердце, покачал головой. Микаса не могла оторвать взгляда от распластанного в собственных внутренностях таракана на столешнице. По спине прошел холодок. Перед глазами снова зарябили образы разодранных в клочья, поломанных тел в Либерио, которые они оставили после себя кровавым следом. Прибили словно не глядя. А затем Саша… — Интересно, он вообще продумывал риски, когда предлагал свою хуйню… — Микаса не подняла глаз. Она словно заново перенеслась в тот день в Либерио, только вместо Атакующего Титана был огромный О Докуро, пожиравший плоть, разрывавший мясо и кости, пивший кровь. Напавший на Сашу из-за угла и разодравший ее тело на две половины, иссушивший ее до состояния скелета. И не было никакого сумасшедшего с зелеными глазами, никакой пиздючки с ружьем — только всепоглощающая ненависть, только пышущий жаром О Докуро, пожинающий смерть и растущий из боли. — Как думаешь?.. В углу дирижабля двое. Зик Йегер, как две капли похожий на Гришу, но светловолосый и синеглазый. С одухотворенным взглядом человека, смотрящего вперед, вдохновленного на свершения, уверенного в своих силах. С лицом, которое хотелось хорошенько повозить по надгробному камню Эрвина, пока не сотрется до голых костей. А рядом с Зиком — незнакомец. Его брат, глядящий пустыми глазницами с опасным зеленым отсветом сквозь длинные темные пряди. Бледный, со смутно знакомыми отметинами на скулах. Посмотрел в глаза. Прошило током. Она тысячи раз видела этот взгляд. Он тысячи раз был направлен в ее спину, он наблюдал, когда она видела смерти близких людей, он глядел с колоссальной фигуры скелета в кровавом мареве горизонта. Неужели он решил воспользоваться знакомым ей лицом и телом и добраться до нее через него? Сыграть на сентиментальных воспоминаниях и напасть? — Микаса! — Микаса вздрогнула, ощутив легкий пинок под столом. Марево пустых глазниц рассеялось. Напротив напряженно сверлил взглядом Жан. — Чего тебе? — устало спросила, глядя исподлобья. — Я сказал, что Йегер мудак. Микаса равнодушно отпила свой чай. — Я с этим не спорю. — Я в жизни не поверю, что он вам тогда не сказал о своих планах съебаться, — продолжил Жан, сверля взглядом и Армина. — Вы с ним едва косички друг другу не заплетали. — Ты знаешь, что не рассказал, — Армин устало откинулся на стуле. — Мы уже говорили об этом. Эрен в последний год был не особо болтлив. — Вас Ханджи и Леви часа по два мариновали, когда он ушел, — не унимался Жан. — Зачем? — Потому что косички друг другу заплетали, — съязвил Армин, передразнивая Жана. — Саша вообще сказала, что Эрен у вас в номере торчал всю ночь, — Жан кивнул на Микасу, с вызовом складывая руки на груди. — Я подумал, что шутка такая, это же Микаса, не станет же она… когда он только пальцем поманит. А теперь вот после Либерио не уверен. Армин настороженно покосился на Микасу. Лежащая на столешнице ладонь сжалась в кулак, лицо, напротив, стало непроницаемой ледяной маской. Только отчаянно бьющийся на шее пульс выдавал состояние. — Жан, — предостерегающе позвал Армин. — Просто знай мы, какой он мудак и чем все это кончится, могли бы, может, избежать смерти Саши. — Жан, никто не знал, чем это кончится. Такое не предугадаешь, — вмешался Армин, слегка толкая коленом колено замершей Микасы. — Давайте успокоимся, мы все сейчас… — Да ну? Если бы я видел, в какое дерьмо он превратился, я б туда не сунулся! — Жан в пылу ярости слегка наклонился через стол к Армину под тяжелым взглядом Микасы. Затем выдохнул, прикрывая глаза. Микаса, ощущая, что тело задеревенело, снова сделала безвкусный глоток чая. — Так что, Микаса, — она подняла взгляд на Жана, — неужели не поведал о своих планах, пока под юбку тебе лез? Микаса успела только увидеть мелькнувший в глазах друга испуг, когда, резко перегнувшись, с размаху залепила ему мощную пощечину, откинувшую голову в сторону. Конни дернулся, чуть не свалившись с лавки от неожиданности. Упираясь дрожащими руками в стол, Микаса тяжело дышала через нос. Затравленный взгляд бегал по лицам товарищей, в шоке замолчавшим и глядящим на нее с таким же удивлением. Она оттолкнулась от стола, намеренно обошла чуть дернувшегося Жана, и быстрым шагом вышла из столовой, ощущая взгляды в спину.

***

"I'm unclean a libertine And every time you vent your spleen I seem to lose the power of speech You're slipping slowly from my reach You grow me like an everygreen You never see the lonely me at all" - Placebo - "Without you I`m nothing"

Холодная вода ударила в лицо, забрызгивая волосы. Кожу неприятно закололо. Микаса еще пару раз плеснула водой на себя и, проведя руками по волосам, уставилась на свое отражение в зеркало. Из зеркала смотрел белоликий призрак с затравленными черными глазами и впавшими щеками. Она тяжело выдохнула и прижала холодную ладонь ко лбу. Вода тихо капала в раковину, откуда-то из коридора казармы донеслась пара веселых голосов. Осознание произошедшего нагнало ее на пороге общей ванной комнаты. Подняла руку на товарища вне тренировки. Товарища с крайне длинным языком и растравленным от горя мозгом, так или иначе. Сожаление и раскаяние вслед за осознанием не последовали. Только липкая обида начала давить на горло комом. «Она же не станет, когда он только пальцем поманит». Микаса прислонилась спиной к стене и съехала на пол, упираясь лбом в колени. В интерпретации Жана все это выглядело мерзко, грязно, пошло. Он понятия не имел, что было в тот день. Впрочем, никто не имел об этом понятия, так же, как она не подозревала, насколько тяжело будут эти воспоминания отдаваться ночами в кошмарах. Не имело значения, что происходило между ними на самом деле. Важно было, что все видели, как Эрен постоянно уносится, а она догоняет; как она преданно смотрит на него, как бросается защищать; видели, как его уход раздавил ее и почти уничтожил. И самое ужасное, когда она почти смирилась, все видели, как лихорадочно заблестели ее глаза, когда пришло письмо. Все видели, как она бросилась защищать Эрена от Леви. И все видели, что за весь полет они слова друг другу не сказали. Самой от себя тошно. Дверь комнаты резко отлетела, впуская внутрь взлохмаченную девочку из новобранцев. Та удивленно замерла, встретившись взглядом с Микасой. Она молча встала и, обойдя ее, явно собиравшуюся что-то сказать, вышла из ванной. Комната, которую она делила с Сашей встретила холодным солнечным светом, в луче которого кружились частички пыли. Микаса оглядела безликую комнату с минимальным количеством деталей и предметов: две кровати, тумбочки, шкаф, две полки с книжками, окно. Никто бы никогда не сказал, что Саша жила здесь. Микаса подавила вновь подступающие слезы, зажмурившись, и прошла к кровати Саши. Улеглась сверху и обняла подушку, еще пахнущую подругой. Ребра сдавило нечто, жующее ее изнутри. Снова кусок плоти выдрал, мудак. Раньше, юными звонкими девчонками, они жили здесь вчетвером: она, Саша, Криста и Имир. Затем словно по одной выкосило: одна — предатель, другая — королева, третья — погибла. Теперь точно осталась одна. Уже не юная и не звонкая. Микаса легла на бок, утыкаясь носом с подушку. На щеках снова стало мокро. Комната начала давить. За прошедший год она не раз ловила себя на мысли, что осталась одна. С горькой иронией вспоминала свои размышления о том, что Эрен был ее семьей, ее домом и тем, благодаря кому она никогда не была одна. Размышления накануне его исчезновения на год. Хотя и сейчас не было уверенности, что он вернулся. Микаса прикрыла глаза, с ощущением стыдного бессилия всхлипывая. Всю голову за год сломала в попытках прокрутить тот блядский диалог. «Кто я для тебя? Ты моя семья». Прокручивала и не могла понять, какого черта он ждал. Он не был слепым, чтобы не заметить ее отношение, особенно после проведенной вместе ночи. Не был он и тупым (большую часть времени), чтобы не понимать всю запутанность их ситуации, в которой на такие вопросы ответить не так-то легко. Прокручивала и не могла понять, изменило ли бы это хоть что-то? Вряд ли слезливые признания в любви могли удержать того, кто поражал ее дьявольской решимостью во взгляде. Микаса хрипло усмехнулась сквозь слезы, по-прежнему вдыхая Сашин запах от подушки. Как дура без устали пиздела о долге солдата и контроле чувств, а сама интерпретировала ту решимость и уверенность его взгляда и действий совершенно не верно. Думала, решил объясниться перед ней. Весь год мысль о том, что тогда, целуя ее руку, лежа в одной кровати, он уже знал, что через день без предупреждения уйдет на год, приносила адскую боль. Она топила все эти светлые моменты в кромешной тьме, добавляла им зловещие оттенки. Он знал, что делал, а она позволила себе довериться и потерять бдительность. Микаса плохо помнила свои чувства в тот день, когда стало очевидно, что Эрен не в беде и что его не украли. Они несколько дней прочесывали город, обдумывали разные варианты. Микаса не помнила себя от тревоги, ничего не могла есть, не могла спать, снедаемая жуткими фантазиями. Затем внезапно спустя почти неделю Леви и Ханджи пригласили их с Армином в отдельный номер, развели по комнатам и начали допрашивать как преступников все, что им известно о планах Йегера. Бились не один час и все без толку. Только под конец этого допроса Микаса узнала, что командор и капитан откуда-то узнали, что Эрен ушел по своей воле и по своим причинам. Она хорошо помнила, как земля ушла из-под ног в тот момент. В голове тогда всю ночь билась собственная фраза, от которой волосы вставали дыбом. «Почему это выглядит как прощание?» Она знала, она чувствовала. Но именно в тот момент решила расслабиться, довериться и поверить в лучшее. Микаса судорожно вдохнула, зарываясь в подушку всем лицом. Год дался невероятно тяжело. Сначала она изнывала от неизвестности. Сходила с ума, думая, что он решил не ждать оставшиеся пять лет жизни, а убиться сию секунду. Обсуждала это с Армином, который развеял ее сомнения и испугал еще больше. Арлерт заверил, что на такую глупость как самоубийство Эрен точно не пойдет. При этом был уверен: лучший друг был явно не в себе последние пару лет, что выльется для всех них в самые жуткие последствия. Леви и Ханджи разделяли мнение Армина и, как оказалось, ждали, что Йегер в какой-то момент сам объявится. И тогда, по словам Леви, они все пожалеют, что его не удавили в младенчестве. Тогда тревога отступила. Микаса начала жить томительным ожиданием, отмахиваясь от странных предчувствий капитана Леви. Но время шло, и никто не объявлялся. В разведкорпусе продолжали модернизацию вооружения и техник ведения боя, простраивали план ведения возможной войны с Марли, которая уже маячила на горизонте. В те дни, около четырех месяцев спустя, Микаса начала отключаться от жизни. Надежда на скорое возвращение постепенно иссякла. Она жила как во сне, раздираемая от своих воспоминаний, которые с каждым днем все больше покрывались липким слоем дерьма. Вся та томительная нежность, переплетенная с обманом, с недоверием. Два самых близких человека не знали, куда делся третий. Микаса доводила себя до немого исступления, прокручивая последовательность событий: они делятся сокровенным, она дает понять, насколько он ей важен — он уходит. По ощущениям, тогда грудную клетку с треском проворачивало через мясорубку. Ее слова были настолько не важны, что их можно было и не произносить. Он ушел, прекрасно зная, что она будет чувствовать. Ушел без объяснения причин, крайне своеобразно, в своей манере, попрощавшись. Но, как оказалось, не это было самым отвратительным. Когда время ожидания перевалило за полгода, ночные кошмары добили до проблем со здоровьем, а очередная тетрадка с кайданами закончилась, Микаса решила, что пора остановиться. Мысль пришла на тренировке на новом УПМ, когда она пропустила удар, не сориентировалась в пространстве и со всей дури навернулась на землю, чудом не расшибив голову. Армин почти не отходил от нее, пока она лежала в больничном крыле. Саша заносила цветочки, сплетни и украденные с обеда вкусности. Жан с Конни навещали и пытались развеселить шутками. Тогда поняла, что все еще не одна. Что общая с Эреном дорога привела к таким удивительным людям, от которых он отказался, но которые не отказались от нее. В груди вдруг стало удивительно пусто. Как когда-то после смерти родителей — сквозная дыра. Только болело теперь немного иначе. Она понемногу начала возвращаться в строй. А потом пришло письмо. Как оказалось, очередное, просто не о всех Леви счел нужным рассказывать. Письмо от Эрена, которое показалось пугающе реальным бредом сумасшедшего. Марли собиралась объявить войну и уничтожить Парадиз. Эрен весь год под прикрытием торчал в чужой стране, вынашивая на пару с братом Зиком общий план сопротивления острова в грядущей войне. Затем в нескольких последующих письмах лаконично докладывал обстановку, запрашивал поддержку, обрисовал план действий в Либерио. Зияющая дыра закровоточила, заныла, заново разворошенная неосторожными руками. В голове перебивали друг друга мысли о грядущей войне, полном провале переговоров и возможностью увидеть Эрена. После последнего письма Микаса всю ночь ворочалась в тревоге, вспоминая свой сон, грозивший стать реальность: пепельно-серая пустыня, мертвые тела товарищей, ржавые мечи, кровь на руках, долгожданная встреча посреди Ада. Она помнила эту пугающую зависимость: Эрен всегда уходил, но и всегда возвращался. Реальность оказалась не хуже и не лучше тревожных домыслов и фантазий. В реальности некто, похожий на Эрена, напал на Либерио после объявления войны марлийцами, стал виновником многих смертей и сожрал другого титана. Во время боя думать о посторонних вещах возможности не было, слишком дорого могла стоить любая ошибка. Случившаяся на дирижабле трагедия отвернула мысли в совершенно другую сторону, выпотрошила начисто. Только между этими событиями, стоя рядом с Эреном после боя, увидев спустя год, она успела поймать себя на мысли, что не узнает его. Не смогла броситься на шею, не смогла обнять, не смогла разглядеть в нем его. Это был странный человек с настолько равнодушным взглядом, что казалось, будто он уже умер и его насильно вернули к жизни. Что-то ядовитое, пугающее было на дне темного малахита. Что-то жуткое притаилось в острых чертах смутно знакомого лица, что-то зловещее говорило его губами этим холодным баритоном без доли эмоций. Микаса не успела подумать, какого черта с ним сделал прошедший год в Марли. Всю оставшуюся дорогу до Парадиза она провела в углу дирижабля, мокрыми глазами глядя перед собой, дрожащими прижатыми к лицу ладонями закрывая рот и нос. Оба Йегера, обездвиженные, безучастно сидели в другом конце. Микаса лишь потом осознала, что там был Зик, который то и дело бросал на нее странные взгляды. Время от времени подходил и садился рядом Армин, пытался держать ее безжизненную ледяную ладонь, что-то говорил. Но Микаса не слышала, безропотно утопая в кроваво-коричневом болоте с пониманием, что это конец. И его принес с собой незнакомец по имени Эрен Йегер. Ведь Эрен Йегер всегда возвращался. Микаса раскрыла мокрые глаза. Оттолкнулась от матраса и села, тут же роняя голову на руки. Противная тревожная дрожь и тошнота не позволяли ни есть, ни спать в последние несколько дней. Кровь назойливо застучала в ушах. Она должна это сделать, иначе точно сойдет с ума. Должна потыкать палкой бешеную собаку, чтобы понять сколько Эрена осталось в этом незнакомце с мертвыми глазами.

***

Кабинет Ханджи располагался на втором этаже, как когда-то и кабинет Эрвина. Микаса делала несколько попыток дойти до закрытой двери, но каждый раз одергивала себя и садилась на подоконник. Смотрела в окно на темный внутренний двор, по-детски сжимая в ладонях край пальто. Если Ханджи не пойдет навстречу, то что делать? Как уговаривать? А если разрешит, то еще хуже. Плевать. Микаса решительно подошла к двери, прокашлялась и постучала. — Командор Зое? Ханджи сидела за столом, упираясь лбом в уставленные локтями в столешницу руки. В темном кабинете беспорядок от раскиданных по углам бумаг, книг и инструментов, тяжелые шторы задернуты, свет исходил только от свечей на столе. Сгорбленная фигура командора приобрела пугающее сходства с тенью, замершей в неестественной позе за бывшим столом Смита. Ханджи вздрогнула, вскидывая голову на звук голоса. Микаса окинула взглядом ее уставшее лицо. Женщина сжала пальцами переносицу. Похоже, сидела в одном положении очень долго. — А, Микаса, заходи, — помахала рукой в свою сторону. Тяжело вздохнув, прошла к небольшому стеллажу с книгами, вытащила стеклянную пузатую бутыль и стакан. Садясь на стул перед столом Ханджи, Микаса краем глаза пронаблюдала, как она наливает немного янтарного цвета жидкости в стакан и залпом выпивает, морщится. — Ух! — с притворной живостью воскликнула она и повернула голову к Микасе. — Ну, в чем дело? Микаса глубоко вдохнула, собираясь и невольно сжимая пальцами край пальто. — Нужно поговорить. Ханджи внимательным взглядом сощуренных глаз оглядела ее, затем дернула бровями и повернулась обратно к стеллажу, чтобы взять еще один стакан. — Звучит как что-то, что добром не кончится, — она поставила стакан перед слегка удивленной Микасой, плеснула в него янтарной жидкости на пару пальцев, и уселась в свое кресло, закидывая ногу на ногу и складывая руки в замок. — Говори. Я слушаю. Микаса сглотнула. Подняла стакан и без задней мысли залпом осушила его. Полость рта моментально запекло. Жидкость тяжело опустилась в пустой желудок, вызывая легкий приступ тошноты. — Позвольте мне навестить Эрена. Голос прозвучал решительно и ровно, как и собиралась. Даже не моргнула, уставившись в беспристрастное лицо Ханджи. Наконец, та причмокнула губами. — Ожидаемо. Но — отказать. — Пожалуйста. Один раз. — Не-а, — звонко ответила она, обрушиваясь на стол в поисках каких-то бумаг, чтобы сымитировать бурную деятельность. — Тебя там не будет. Топай. — Ханджи, прошу… — Знаю, просишь, знаю, что пожалуйста, но нет. Это окончательный ответ, — она поправила очки, увлеченно вглядываясь во что-то в поднесенной к глазам бумаге. От Микасы не укрылась тень нервозности и напряжения на ее лице. Она сжала ладонь в кулак на своем колене, призывая все свое самообладание, понимая, что придется торговаться. — Армину позволили. — Армин там был по моему поручению, во-первых. И он был с Леви, во-вторых, — Ханджи подняла указательный палец, глядя поверх очков. — И это был допрос. А я очень сомневаюсь, что ты туда идешь с целью получения стратегически важной информации. — Не за этим, — она кивнула. — Тогда нечего тебе там делать, — Ханджи вернулась к бумагам. Микаса шумно втянула носом воздух, пытаясь сохранить хладнокровие. Протянула руку к стоящей на краю стола бутылке, плеснула жидкость себе в стакан. Ханджи, высоко подняв брови и приспустив очки на кончик носа, наблюдала за ее манипуляциями. Микаса наполнила стакан женщины, отставила бутылку и села ровно. Ханджи неуверенно подняла стакан, она повторила за ней. Обе отпили залпом, почти синхронно поморщившись. — Позвольте мне увидеться с Эреном. Ханджи громко стукнула рукой по столу. — Нет, она опять за свое! — Позвольте! — Я сказала «нет»! — Ханджи перешла на крик, вскакивая с места и нависая над столом. Микаса слегка притихла, глядя на нее исподлобья. — Я буду мыть казармы целый месяц. Одна. — Ты совсем сбрендила, Аккерман? Мы не на базаре, торгуется она тут, — Ханджи села обратно в кресло, складывая руки на груди и упирая усталый взгляд куда-то вниз. — Я не видела его год. — Микаса, — с нажимом, но уже более спокойно начала Ханджи, складывая локти на столе, — ты солдат. А он сейчас дезертир и в шаге от того, чтобы стать военным преступником. Надеюсь, сможешь сложить два плюс два? — она поднялась с кресла, тяжело вздыхая. Остановилась у окна, устало глядя через щель слегка одёрнутой шторы. Сняла очки, жмуря глаза, и начала протирать стекла краем пальто. Микаса опустила глаза на собственные ладони на коленях. Придется действовать более тонко. — Да, — тихим голосом начала она, не поднимая взгляда. — Я солдат. Поэтому единственное, что я хорошо умею — это убивать. Я хорошо знаю запах крови и помню треск костей, — Микаса подняла глаза на Ханджи. — Но еще я женщина. Хоть этого уже и не разглядеть. Ханджи смотрела в ее сторону через плечо. Взгляд явно смягчился, на лице проступил оттенок сочувствия. Сработало? — Вот именно потому, что ты женщина, я не хочу тебя туда пускать, — Ханджи полностью развернулась к ней лицом, складывая руки на груди. — Из солидарности. — Он ничего мне не сделает, — Микаса ощутила какой-то странный холод в районе спины. Словно разговор был о каком-то маньяке, а не об их Эрене. — Он? — с горькой усмешкой повторила Ханджи, садясь обратно. — Год назад, может, и нет. Чего ожидаться сейчас — я понятия не имею. Одно понятно точно: он может причинить боль, а с тебя ее и так хватило. — Я могу выдержать. Я же Аккерман. Ханджи сняла очки, устало вздыхая и снова сжимая переносицу. Микаса отметила, что ее глаза были красноваты. — Будь хоть тысячу раз Аккерманом, ты прежде всего человек. А у каждого человека есть свой предел, после которого он уже может не оправиться, — она с долей сочувствия посмотрела в глаза Микасы. — Я прекрасно понимаю все. Ушел, мучилась от неизвестности, пришел — хочется все выяснить, объясниться, но… — Дело не в этом, — оборвала Микаса. Ханджи слегка вздернула брови. — Дело в том, что я не смогу пойти против него в случае чего. Слишком дорог, — пальцы до боли впивались в край пальто. — Я хочу разглядеть, осталось ли от него хоть что-то. Чтобы в решающий момент, моя рука не дрогнула. Ханджи смотрела на нее долгим тяжелым взглядом. Наконец, с тихим стоном вздохнула, закрывая ладонями лицо и бормоча в них: «Тебе не понравится то, что ты увидишь». — Микаса, у тебя будет сорок минут после отбоя и не секундой больше, — вновь заговорила она серьезным тоном. — Руководство уйдет на совещание, но если кому попадешься — не вздумай меня упоминать. У входа будет охранник. Решетку открыть не сможешь. Вздумаешь ломать — на одного Аккермана в разведке станет меньше. Микаса коротко кивнула, сдерживая крепко сжатыми кулаками внезапную дрожь тревоги во всем теле. — Спасибо, Ханджи, — шепнула, встала и, отдав честь, направилась к выходу. — Микаса, — она обернулась на голос, — не вздумай подходить к нему.

***

"Despair and Deception, Love's ugly little twins Came a-knocking on my door, I let them in Darling, you're the punishment for all my former sins I let love in The door it opened just a crack, but love was shrewd and bold My life flashed before my eyes, it was a horror to behold A life-sentence sweeping confetti from the floor of a concrete hole" - Nick Cave - "I let love in"

«Недооценивать зверя, которому нечего терять, равносильно смерти…» Сашин голос внезапно прозвучал в голове. Микаса замерла на первой ступеньке, ощущая жуткую дрожь во всем теле. Она отстранённо подумала, что раньше мысли об Эрене вызывали тягучий жар в животе, а не сдавливали липким страхом все внутренности. Внезапно десять ступеней лестницы в подземную тюрьму показались бесконечной дорогой в зияющую черным пасть с отблесками дрожащего пламени. Даже голова слегка закружилась. Микаса придержалась рукой за стену, прикрывая глаза и делая несколько глубоких вдохов. «Ты боишься не его, а разочарования». Раскрыла глаза и начала едва слышно ступать по ступеням, вглядываясь в темноту зияющей пасти. Спускается прямо в самый жаждущий рот О Докуро, добровольно. Кожу покрыли мурашки от холода. Горящие на стенах факелы едва давали хоть какое-то тепло. В подземелье висела гробовая тишина. Слышно было даже, как в одной из камер гулко капает вода. На многие метры вперед ни одной живой души, кроме нее и Эрена, сидящего в одной из камер. Преодолев последнюю ступеньку, Микаса потерла мокрую от тревоги ладонь о бедро и сглотнула. Во рту мгновенно пересохло, а пара стаканов спиртного в кабинете Ханджи как будто только усилила ощущение тошноты. Она начала осторожно шагать вперед, опасливо косясь на пустые камеры сквозь частоколы железных прутьев. На секунду подумалось, что его тут вообще уже может не быть. Сердце, бившееся тяжелым молотом, вдруг сжалось и, по ощущениям, упало к ногам. Микаса так и замерла с прижатым к груди кулаком, вглядываясь в фигуру в глубине последней камеры. Тусклый свет свечи дрожащей позолотой ложился поверх обнаженной кожи плеча, высветляя рельефные мышцы руки, очерчивал темные волосы, небрежно завязанные в узел на затылке, напряженно сведенные брови. Микаса замерла напротив камеры, понимая, что он то ли спит сидя, то ли задумался. Глаза были прикрыты, ресницы отбрасывали тени на острые скулы. Он сидел с широко разведенными ногами, уставив локти в колени и опираясь подбородком о сцепленные в замок ладони. Микаса, едва дыша, наблюдала, как медленно вздымаются широкие плечи и накаченная грудь от глубокого дыхания. Разве этот мужчина тогда обнимал ее в Марли ночью и спрашивал, кто он для нее? Вдруг он разомкнул веки, будто почувствовав присутствие, и медленно поднял на нее тяжелый взгляд, не меняя позы. По позвоночнику пробежал холод. Тяжелый пустой взгляд будто пригвоздил к месту. На дирижабле он смотрел пустым безжизненным взглядом. Теперь же в глубине зеленых глаз появилась какая-то затаенная опасность, будто предупреждение. Она никогда не внимала предупреждениям. — Здравствуй, — Микаса сама удивилась, насколько ровно и твердо прозвучал голос. Эрен продолжал еще несколько долгих секунд сверлить ее взглядом, затем равнодушно прикрыл глаза, прошипев «блять» сквозь зубы. Закинул руки за голову, ложась на койку сверху. — Не тюрьма, а блядский проходной двор. Микаса отметила, что голос стал более низким и глубоким, лишившись, однако, намека на любую теплоту и эмоцию, кроме сдавленного раздражения. — Неудивительно, — пытаясь придать голосу аналогичную холодность, ответила Микаса. — После произошедшего тебя еще долго не оставят в покое. — Считай, что сегодня неприемный день и проваливай. Не взглянул. Продолжал сверлить взглядом потолок. Микаса проскользила взглядом по выпуклым мышцам живота, отмечая, что за год Эрен стал неожиданно больше. От щуплого крикливого мальчишки не осталось и следа. — Не холодно так лежать? — не из заботы спросила. Нужно было прощупать почву и понять, куда надавить, чтобы вытащить из него хоть какие-то человеческие эмоции. — Не заебалась еще хуйню спрашивать? Микаса приподняла брови, поджимая губы. Слов каких понабрался. Тяжело. Придется действовать гораздо более деликатно, чтобы нащупать слабое место. По ощущениям, находилась в гуще какого-то тактического боя, где необходима осторожность и внимательность, никакой спешки и эмоций. Только времени было недостаточно много. — Какого черта тебе надо? — тем временем, спросил он, все так же не поворачиваясь. «В глаза смотреть избегает». — Поговорить. — Ага, хрена лысого. Наговорился уже. Снова мимо. — А в нашу последнюю ночь ты был весьма словоохотлив и даже нежен, — специально двусмысленно. Все так же ноль эмоций, едва ли покосился на нее. — Ты себя сейчас выставляешь невероятной дурой. Обсуждать такой бред, когда несколько дней назад на твоих глазах убили подругу. Микаса едва не отшатнулась на шаг, не ожидав такого яда в ответ. Сердце болезненно сжалось. Она часто заморгала, чувствуя, как под веками начинает печь. «Жестокий ублюдок». Она прикрыла глаза, глубоко вдыхая. — Но рад, что тебе было, чем себя развлечь ночами. У меня были дела поважнее. И снова наотмашь. Микаса сжала зубы, ощущая, как в груди отвратительно заныло. Прожорливое существо снова вырвало кусок плоти. — Весь год продумывал самую идиотскую атаку, в ходе которой мы потеряли Сашу? — Саша нарвалась на пулю той пиздючки. Это не более, чем хуевое стечение обстоятельств. Не моя ответственность, что тебе в частности было важнее потереться около меня, чем проверить, нет ли посторонних на дирижабле. Микаса впилась ногтями в кожу. Это уже слишком. Наверное, зря все это затеяла. Это уже не человек, а каменная глыба с грязным языком. Она вгляделась в бледный от недостатка света точеный профиль, ощущая, как в глазах гадко щиплет от слез. Еще свою слабость перед ним не хватало показывать. Это мог видеть только тот, кто слушал ее кайданы и отдал пиджак, чтобы не мерзла на море ночью. Сердце мучительно сжалось от отравленных воспоминаний: теплый взгляд родных зеленых глаз, нежные руки, сжимающие в объятьях, обаятельная грустная улыбка. — Ясно, — голос все-таки зло дрогнул. Она быстро утерла скатившуюся из глаза слезу, собираясь уйти. — А я думала, рыцари так себя не ведут. Карла бы тобой гордилась. — Тебе-то откуда знать, как они себя ведут? Микаса замерла, наблюдая, как Эрен едва заметно вздрогнул и медленно прикрыл глаза, наверняка называя себе «идиотом» в мыслях. Явно стиснул зубы, только после этого, медленно выдохнув, открыл глаза снова. Она сделала шаг обратно к камере, мысленно радуясь найденному слабому месту. Даже такой придурок не может плеваться желчью, не вредя себе. — Если это у Ханджи такой метод пыток бессмысленной болтовней с кем попало, то можешь передать, что действует. В основном на нервы, — холодно продолжил Эрен. Микаса невольно вспомнила командора, сидевшую в кабинете с усталым лицом, сгорбленную и задумчивую. Похоже, ей от него тоже крепко досталось. — Нет. Она меня отговаривала. — Стоило прислушаться. — Стоит следовать своим же советам. — Не я пришел заебывать тебя всяким дерьмом на ночь глядя. О чем ты тут говорить собралась? Все уже сказано. — Нет, не все, — Микаса сжала ладонь в кулак, делая шаг ближе к решетке. — Пусть ты ведешь себя, как мудак, но… мне нужна твоя помощь. Эрен медленно повернул голову в ее сторону. Глаза округлились от услышанного. Он несколько секунд сверлил ее взглядом. — Ты же сейчас шутишь? Из нас двоих ты не за решеткой и просишь помощи у меня? Я правильно понимаю? — Именно так. Микаса готова была поклясться, что в его глазах буквально на мгновение блеснул азарт и интерес. За всю жизнь никогда не нуждалась в помощи, всегда опекала его, а тут сама пришла и просит помочь. Микаса прикусила щеку изнутри, пытаясь сдержать эмоции. Эрен, тем временем, оттолкнулся от койки и присел на нее, снова разводя ноги и складывая на них локти. — Я теряюсь в догадках, — с очевидным сарказмом произнес он, вглядываясь ей в глаза. Взгляд все такой же мертвый, пустой и зловещий. — Я придумала один кайдан, собственный, но он не закончен. Я хочу, чтобы ты послушал его и помог мне с концовкой. Микаса не без удовольствия наблюдала, как зеленые глаза все больше расширяются от шока, а брови скептически изгибаются. Он несколько секунд бегал взглядом по ее лицу, явно ища намек на шутку. Наконец, с шумной усмешкой выдохнул, откидываясь на спину и складывая руки на груди. — Етить-колотить, — глаза очертили широкую дугу по потолку. — А я думал, у тебя с юмором хуево. — Это не шутка, — ровно ответила она. — В том и дело, звучит как бред сумасшедшего. — Так ты поможешь? — он снова взглянул в ее глаза. Микаса заметила залегшие под его глазами синяки и не без липкого отвращения к себе отметила, что, возмужав за год, он странным образом мог бы выглядеть притягательнее, если бы не этот мертвецкий взгляд и злой язык. «Настоящий дьявол». — То есть, — он приподнял ладонь, — я слушаю твою сказочку, и ты отъебываешься? — Нет. Ты слушаешь мою сказочку, помогаешь с концовкой, и я отъебываюсь. В напряженной тишине, пригвожденная к месту его взглядом, Микаса прождала еще несколько секунд, пока он, наконец, не откинулся спиной к стене, складывая руки на груди. — Похуй, валяй. Раз такова цена моего покоя. Микаса замерла, не веря до конца, что получилось. Она кивнула, чувствуя шальное сердцебиение, и присела на пол перед его камерой, скрестив ноги. — Это непростая история. Она случилась с тремя детьми, которые были знакомы с самого детства. Первого звали Тайо. Он был такой умный, что без труда мог найти выход из любой передряги. Он был добрым, никогда не мог оставить человека в беде. И находчивым. Он учил своих друзей, что грубая сила — это только малая часть успеха. Вторую, девочку, звали Мамона. Она была зла на весь мир. Ненавидела людей. Была нелюдимой и замкнутой, а люди не любили ее в ответ. Они поговаривали, что Мамона ребенок дьявола. Третьего… звали Киши. Он был громкий и яркий, неугомонный. Постоянно ввязывался в передряги и проблемы. Никогда не думал, прежде чем идти напролом. Не большого ума, но огромного храброго сердца. Он стремился к справедливости и всегда защищал слабых. У троих детей не было никого, кроме друг друга. Они жили в горной деревушке, которую регулярно опустошали мстительные Онрё*. Призраки мстили за то, что совершили предки жителей деревни очень давно. Деревушку окружали неприступные скалы и дремучий лес. Единственный выход из нее был через ворота Расёмон**, которые охранял самый свирепый ёкай — Кровожадный О Докуро и группа безжалостных демонов Они***. Многие смельчаки прошлого пытались покинуть деревню через лес, где их поджидали Они, чтобы напасть и отведать их мяса. Смельчаки разбивались на скалах, пытаясь преодолеть горную цепь. Через ворота Расёмон не смог выйти никто. О Докуро чутко следил, чтобы они одна живая душа не покинула проклятой земли. Он ловил их костяными руками, разрывал их тела и иссушал от крови. Вся земля была пропитана смертью и страданиями. Трое друзей жили вместе с самого детства, потеряв родителей в лесах и на скалах. Они вместе вели быт, мечтали, взрослели. И казалось, что так будет всегда. Нелюдимая Мамона любила друзей больше жизни, они одни были ее отдушиной в этом мире. Но в сердце Киши со временем начал расцветать яд. Со своим чувством справедливости он не мог смириться, что его друзьям и всей деревне угрожает жуткая гибель за грехи прошлого, которых они не совершали. Киши бредил тем, что отправится к воротам Расёмон и расправится со скелетом, чтобы освободить свою родину. Когда друзья узнали об этом, они долго ругались и отговаривали Киши. Но было слишком поздно, он не мог перестать думать о мести… Время шло и жизнь шла своим чередом. Дети превратились в юношей и девушку, а ненасытные Онрё продолжали мучить деревню. Киши с возрастом стал сам не свой. Он был настолько одержим идеей отмщения, что сам стал похож на злобного демона, нелюдимого и мрачного. Он собирал отряды добровольцев, таких же отчаянных смельчаков, чтобы сражаться с Они в лесах. Возвращался только с половиной отбывших, но самому, на удивление, везло. Его друзья были рядом, неотступно следовали за ним, но не могли смотреть, как их друг угасает в погоне за местью. Злобные Онрё, заметив сопротивление, рассвирепели еще больше. Они вошли в деревню ночью и уничтожили половину населения: задушили детей, разорвали на куски женщин, размозжили головы мужчин, окропили всю землю кровью и внутренностями. Не было ни одного места, где можно было укрыться от потоков крови и криков боли. И тогда Киши не выдержал. Он решил отправиться ночью к воротам Расёмон в одиночку и сразить О Докуро. Даже ночью, когда он отправился в путь, земля была горячей от свежей крови. Деревья и цветы завяли, укрытые красной пыльцой, воздух был пропитан смрадом гниющего мяса. Мамона почувствовала неладное и отправилась следом за Киши. Он неслась что есть мочи, сбивала ноги, поскальзывалась на крови, лишь бы успеть. Она обхватила его уже у самых ворот и не пускала дальше. Молила остаться с ними и поискать другой выход. Она больше смерти боялась потерять его. Тогда Киши замер… Микаса глубоко вздохнула, переводя дыхание. — Это все. Эрен все так же сидел на койке, сцепив ладони в замок и сверля пол тяжелым взглядом. Слегка сгорбился, будто сидеть резко стало тяжело. — Дальше только один эпизод, но он тебе не понравится. Не уверена, что он нужен при таких мрачных обстоятельствах, — Микаса внимательно следила за любым изменением на его лице, ощущая бешеное биение своего сердца. — Какой? — его голос прозвучал глухо и не так твердо, как раньше. — Поцелуй. Микаса думала, что еще чуть-чуть и сдохнет от назойливого биения во всем теле. На лице Эрена словно буквально на секунду мелькнула непонятная эмоция, которую она не успела как следует разглядеть. — Да, это действительно хуевая идея и совсем не нужно. Голос прозвучал слегка сдавленно, хотя он и пытался придать холодности. — Да, — Микаса кивнула, не отводя от него взгляда. — Вокруг кровь и трупы, какие тут могут быть поцелуи. — Вот именно. Он вернул себе самообладание, но взгляд от пола так и не оторвал. Равнодушное лицо стало задумчивым. Микаса в воцарившейся тишине пыталась выровнять дыхание. — Так что скажешь? — деланно равнодушно напомнила она. — О чем? — Про мой кайдан. Какая будет концовка? — В душе не ебу, — он шумно выдохнул, снова прислоняясь спиной к стене и сжимая пальцами переносицу. — Мне нужен ответ. Я буду приходить сюда каждый вечер, пока не добьюсь своего. Буду мучить бессмысленной болтовней с кем попало, — с замирающим сердцем, затараторила Микаса, поймав намек на человеческие эмоции. — Это угроза. Эрен приоткрыл глаза, убирая руку от переносицы. Слегка склонил голову набок, оглядывая Микасу. Слабо усмехнулся. — Концовка, значит… — он возвел глаза к потолку, устало хрустнул шеей пару раз и поднялся на ноги, задумчиво проходясь по камере. Микаса с мгновенно сжавшимся сердцем проследила за его разом ставшей выше фигурой, снова невольно отмечая изменения его телосложения. Эрен, тем временем, заговорил: — Помню, что Онрё твои — это злобные твари, которые мстят за обиды при жизни, — задумчиво проговорил он. — Но ведь ничто в этом мире, оказывается, не происходит просто так. Призраки знали куда идти. Жители соседних деревень знали о бедах этой горной деревушки. Но никто ничего не сделал. Не удивлюсь, если Онрё появились в деревне не просто так, а по чьей-то указке, — Микаса слегка вздрогнула под его острым вмиг загоревшимся взглядом. Он отвел глаза, продолжая бродить по камере. Микаса безотчетно встала и подошла к решетке, чтобы лучше видеть его, обхватила ладонями холодные железные прутья. Эрен зловеще низким голосом продолжал: — Киши не послушал. Вышел за ворота и уничтожил гребаного О Докуро. Размозжил чертов череп и выпил кровь своих братьев и сестер, убитых этой тварью. Но он знал, что никто не будет знать покоя, пока живы те, кто проклял деревню. Свирепый от ненависти, омытый кровью погибших, он сам стал О Докуро. Скалы и леса были теперь ни по чем. Он собрал Они и отправился в соседние деревни, жители которых обрекли его соплеменников на такую участь. Киши опустошал деревни всю ночь. Не упускал ни дома, не жалел никого, не оставлял в живых. Теперь их кровью омыта земля. Их воздух пропитан смертью. Микаса ощущала холод и дрожь во всем теле от звука его тяжелого нечеловеческого голоса из темноты, словно сами тени обзавелись языками и говорили с ней едва знакомым голосом. Вдруг Эрен вынырнул из темноты и крепко обхватил ее ладони, прижимая своими к прутьям решетки. Микаса, сжавшись, вытаращила глаза от неожиданности и безотчетного страха, глядя в пылающие зеленым ядом глаза. Не человек — дьявол. — К рассвету в опустошенные земли подоспели Мамона и Тайо. Они увидели то, что натворил Киши. Сам он уже был слаб и готовился умирать. Все его жизненные силы иссякли. Он исполнил свой долг и его время в этом мире закончилось. Мамона, как обычно, бросилась к нему и просила не покидать их. Ее лицо было последним, что он увидел в своей гребаной жизни. Внезапная тишина оглушила, окатила холодной волной. Микаса давно не испытывала это ощущение. Словно разом стала мелким зверьком, загнанным в угол и глядящим в пустые глазницы своей погибели, без возможности вырваться и спастись, с заходящимся сердцем и мелкой дрожью в конечностях. Эрен умолк, все так же крепко прижимая ее ладони своими к прутьям решетки, продолжал смотреть на нее сверху вниз, словно гипнотизируя добычу. Микаса не могла оторваться взгляда от темной зелени мертвых омутов, которые снова затягивали, обещая скорую смерть. Его теплое дыхание касалось ее лица. Микаса с долей ужаса и новой волной дрожи осознала, что в последний раз они стояли так в ее номере в Марли. Только тогда она не испытывала ужаса и тошноты. Дыхание сбилось, ноги слегка подкосило. — Теперь можно, — как сквозь толщу воды тихо донесся его обреченный голос, пока холодная подземная тюрьма вокруг Микасы сужалась до размера ее номера в Марли. — Что можно? — хрипло шепнула, слегка сдвинув брови. В углах глаз стала собираться влага. Он впервые был так близко с их последней встречи. Обрушился невыносимой волной родного запаха, тепла обнаженной кожи и смутно знакомыми чертами лица. Такой близкий, но совершенно чужой. Как тогда, словно слегка склонил голову к ее лицу, только в этот раз без тягучей нежной медлительности. Микаса вздрогнула, ощутив его дыхание в миллиметрах от своих приоткрытых искусанных губ. — Поцелуй. Горячий шепот не успел остыть на губах, когда Микаса ощутила мягко прижавшиеся губы, заглушившие ее тихий возглас. Она прикрыла глаза, на щеки мгновенно вытекли слезы. Эрен продолжал целовать, чуть смелее обхватывая ее губы и слегка проводя языком. Оглушающий постыдный жар заполнил все тело, лишив возможности стоять твердо на ногах. Живот налился давно забытой тугой тяжестью. Микаса бессильно приоткрыла рот, углубляя поцелуй, чувствуя, что готова разорваться от разгоревшегося огня и рыданий. Все должно было быть не так. Края зияющей в грудной клетке дыры болезненно заныли, словно с каждым движением губ открывалась новая кровоточащая рана. Ладони Эрена крепко прижимали ее руки к прутьям, не позволяя схватиться за него в несдержанном порыве, вся ее недюжинная сила куда-то испарилась. Оставалось только глотать слезы, жадно ловя каждое движение губ. Отвратительное в своей желанности. Наконец, Эрен отстранился, обжигая ее губы горячим прерывистым дыханием. Уперся лбом в ее лоб и прутья решетки, так и не отпустив ее ладони. Микаса чуть приоткрыла глаза, не желая отпускать болезненную нежность, и потянулась обратно к его губам. Едва успела коснуться, как услышала холодное: — Уходи. Он отпустил ее руки, резко отходя в глубину камеры. Микаса раскрыла глаза, моргая. Губы все еще горели первым поцелуем. — Эрен… — Уходи, — повторил он чуть громче и тверже, отходя в темноту. — Эр… — Я сказал «проваливай»! Микаса вздрогнула, часто заморгав. Стиснула зубы, чтобы сдержать эмоции, и быстрым шагом направилась к лестнице. Не помня себя от волнения и смятения в голове и груди, миновала спящего охранника у двери и замерла только у выхода из тюрьмы. Из горла донесся сдавленный всхлип. Она прижала ладони к губам, будто все еще хранящим поцелуй с привкусом ее слез и затхлого воздуха подземной тюрьмы, зажмурилась и медленно опустилась на колени на верхней ступеньке. Прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить бесконтрольные всхлипы, посылающие крупную дрожь по всему телу. Она больше не могла сдерживаться, ощущая, что прямо сейчас на ступеньках тюрьмы ее разорвет в клочья, разметает по лестнице кровавыми ошметками искусанной плоти. Все кошмары последних дней собрались в один огромный валун, раздавивший ей ребра. Тела убитых жителей Либерио, пустые зеленые глазницы, смерть Саши, похороны, боль, кровь, могилы товарищей, пустая комната и, наконец, чертов поцелуй, который разорвал ее изнутри своей отвратительной, несвоевременной и такой ненавистно желанной нежностью. Микаса приоткрыла невидящие от слез глаза, не сумев сдержать болезненный стон прижатыми к губам ладонями. Грудную клетку будто выжигало изнутри раскаленным железом, выворачивало наружу впивающимися в измученную плоть обломками костей. Ханджи сняла очки, устало вздыхая и снова сжимая переносицу: «Будь хоть тысячу раз Аккерманом, ты прежде всего человек. А у каждого человека есть свой предел, после которого он уже может не оправиться».

***

"You were mother nature's son, Someone to whom I could relate, Your needle and your damage done, Remains a sorted twist of fate. Now I'm trying to wake you up, To pull you from the liquid sky, Coz if I don't we'll both end up, With just your song to say goodbye. My Oh My". Placebo - "Song to say goodbye".

Эрен Йегер научил ее многому. Он пришел, когда ее жизнь должна была закончиться. Он научил бороться. Он обвязал вокруг нее свой теплый шарф. Он научил жить ради цели. Он показал, что мир гораздо шире, чем можно представить. Он стал домом и семьей, всем теплом, которое невозможно удержать в груди. Огнем в ладонях, который заставлял биться и двигаться вперед. Он спасал от кошмаров, заслонял от пустых глазниц и прятал от чудовищ. Он держал за руку, тянул к этой таинственной свободе. Он был рядом перед лицом гибели. Он защищал. Стал недостижимой далекой звездой и самым сокровенным желанием. Он объяснил ей, что ее чувства не более, чем рабская привязанность слуги к господину. Он с остервенением избивал лучшего друга на ее глазах. Он научил ее двигаться вперед, но теперь она не могла пошевелиться. Армин с оглушительным грохотом ударился спиной о стеллаж. Посуда вылетела из полок с резким звоном, разбиваясь вдребезги. Он едва успел подняться, когда в лицо прилетел кулак, сбивая с ног, оставляя на скуле багровеющую отметину. Микаса едва видела происходящее сквозь застывшие в глазах слезы. Сознание словно отключилось. Осталось лишь ощущение, словно она наблюдает за всем со стороны, словно зритель на театральном представлении. И актеры так хорошо играют. Так хорошо, что хочется закрыть уши и закричать, что есть мочи; что хочется выдрать себе пальцами глазные яблоки из глазниц; что хочется сильными руками раздвинуть в сторону ребра, выворачиваясь наружу в подлинном восхищении. Места ударов на лице Армина начали распухать и краснеть. Из носа брызнула алая струя. — Остановитесь, — сухие губы безжизненно разлепились. Показалось, что она стремительно, тяжелым камнем, опускается на самое дно глубокого вязкого болота. Сквозь губы вылетают не слова — лишь немые пузыри воздуха. С каждым метром все темнее. И там, на самом дне, погребенные под слоем ила и ржавой пыли — они: солнечные дни в поле у ветвистого дерева; яркие рисунки рыцарей с мечами и демонов с причудливыми лицами; зачитанная до дыр книжка про хитрого лиса; деревянные мечи и самодельные луки; тепло летнего вечера на заливном лугу с видом на горы. Где-то там, на самой глубине, изрытая ржавчиной и гниением, самая темная ночь и самые понимающие малахитовые глаза, самая страшная дрожь и самый теплый красный шарф, оплетающийся мановением руки вокруг ее шеи, согревающий как первые весенние дни после затяжного мороза. «Сколько себя помню, я с детства тебя ненавидел». Даже тогда? Уже тогда? Со стороны храбро бьющегося Армина раздался надсадный вскрик, когда кулак обрушился на скулу, оставляя сильный кровоподтек. По щекам мокрым холодом прошлись слезы. Микаса не смела отвести взгляд. Как тогда в хижине. В трех метрах от нее на полу корчится в предсмертных судорогах отец, захлебываясь собственной черной кровью. Чуть дальше изрубленная топором мать издает последний вскрик и падает на пол. Кровавые цветы расползаются по белой ткани. А она продолжает стоять и смотреть, связанная чужой ненавистью и злобой. Не смеет пошевелиться. Что было потом? Потом пришел он. Мальчишка с малахитовыми глазами и хмурыми бровями. Схватил охотничий нож и вонзил в ее живот по самую рукоять. Прокрутил, разрезая мягкие ткани. Подол платья пропитался горячей кровь и мгновенно отяжелел. Тело сковало болью, лишило возможности двигаться. Ненасытный жестокий мальчишка. Он раскроил ей грудь, вывернул ребра. Начал цепкими пальцами сжимать каждый ее орган, выдергивать рывком, как вату из тупой тряпичной куклы. Вытирал руки об ее волосы, некогда блестевшие слишком красиво для чудовища. Просовывал ладони внутрь ее выпотрошенного тела, впивался ногтями и с упоением вырывал мясо кусками из ее разворошенного нутра. Липкая черная кровь стекала по его рукам до самых локтей. От нее повсюду было скользко и жарко. Он с тщательностью вычищал, выскабливал все из полостей тела, пока не осталась одна лишь пустая, остывающая оболочка с ошметками плоти, красная от крови, белая от трупного окоченения. А она продолжала доверчиво тянуть пустую руку к теплой щеке и малахитовым глазам, пока последние силы не покинули тело. Ему было мало превратить ее в пустую оболочку из костей, обтянутых кожей. Он накинул красный шарф на ее шею, затянул туго и вытащил ее на улицу. Вез по ледяным глыбам, обдирая ее кожу до крови. Удавка с каждым шагом затягивалась все сильнее, глаза выкатились из орбит. Затем бросил в обжигающе холодный снег. Багровые цветы расплылись на белом. Он наблюдал, как она остывает, как умирает. Как ресницы переставали дрожать, как раскрытые бескровные губы окоченели, как кожа превратилась в сухой серый пергамент, как застыли ее глаза, подернувшись стеклянным блеском. Он наклонился, оставил теплый поцелуй на ее каменных губах и свой шарф, туго затянутый на ее шее. Она смотрела в белое небо, погружаясь все глубже в небытие. Он уходил, не оборачиваясь. Оставил умирать. Микаса сморгнула слезы. Йегер продолжал избивать Армина. Его рычащий голос доносился как сквозь плотное стекло, через которое она больше не могла разглядеть его четко. Только очертаниями, грубыми, черно-белыми мазками, перекошенной маской вместо лица. Она прижала ладонь к стучащему болью виску, слегка опершись о стену, но не отрывая взгляда. Эрен принес в ее коллекцию новое неизведанное чувство. Каждый удар по лицу Армина будто вызывал смутные образы в голове: как держал за руку, как защитил от титана, как защищал в суде, как обнимал в пустыне, как кружил в танце, как смеялся от ее шуток, как глядел через огонь, как прижимал во сне, как поцеловал через решетку тюремной камеры. Каждый новый образ вспыхивал все больше разрастающейся из самой середины грудной клетки липкой гнилью, пропитывался ядовитым отвращением, выкручивал живот невыносимым приступом тошноты. Каждый взгляд и касание, покрывающиеся дерьмом, гниющие, распадающиеся на смердящие клочки старой плоти. Его глаза не цвета малахита, а всего лишь цвета смертельного яда. Яда, которым он протравил ее сполна. — Остановитесь, — безжизненно произнесла Микаса снова, глядя перед собой на перекошенную гневом маску. Яд растекался по венам, медленно убивал. Она понимала, что умирает, вот он — предел. Сердце скоро перестанет биться, когда зеленая дрянь достигнет и его. Память услужливо подкинула образ. Последний образ предсмертной агонии перед полным небытием: его горячие губы на ее мокрых от слез. Он не упустил момента показать ей, насколько она слаба и ничтожна, насколько управляет ее жизнью, как кукловод, и насколько отвратительна ему сама мысль о том, что у нее внутри. Наконец, их детская игра завершилась. Наконец, он ответил на все вопросы. Карла Йегер ошибалась: они не смогли найти компромисс. Рыцари должны убивать чудовищ, даже если на это понадобится десять лет. Этот рыцарь был терпелив и методичен: он медленно убивал свое чудовище каждый день, усыпляя бдительность, чтобы оно ничего не заподозрило. Наконец, все на своих местах. Микаса прикрыла глаза, медленно выдыхая. Детская рука черноволосой девочки ослабела, она моментально упала вниз на самое дно могилы, выкопанной заботливыми руками безликого призрака. Длинная шея Рокурокуби обвилась вокруг всего тела, обездвиживая. Тэ-но ме принюхивался к свежей добыче. Ее распяли на дне гниющей мертвыми телами яме. В ожидании пустыми глазницами глядел безучастный О Докуро. Гати-гати. Микаса раскрыла глаза и нетвердыми шагами, не ощущая ног, словно парящий юрэй, приблизилась к лежащему на полу в осколках посуды Армину. Приподняла его, подхватив поперек спины. Его лицо измождено, испещрено ссадинами, синяками и измазано собственной кровью. Его глаза пусты, измучены, разочарованы. Он устало косился на нее с неуместным в своем положении сочувствием. — Господин Йегер! — в зал, вышибив двери, ворвались двое солдат с ружьями. Микаса мутным взглядом посмотрела на них, придерживая Армина. Взгляд снова вернулся к лицу упомянутого господина Йегера. Холодного, незнакомого, расчетливого ублюдка с мертвым взглядом. — То, о чем ты хотел нам сказать, что все, чего ты искал — это свобода оскорблять Микасу? Кто тут раб, подчинившийся последней мрази? Микаса перевела взгляд на пышущее гневом лицо друга. Армин. Светловолосый мальчик с лучезарными глазами, с которым когда-то познакомил Эрен. Которого они постоянно защищали от хулиганов и тащили за собой. Рыцарь Армин, который пытался защитить ее от бешеного лиса ценой своего лица. Все тот же наивный герой с самодельным луком на плече. — Лучше следи за языком, — холодный острый взгляд через плечо. — Идем. — Куда? — собственный голос показался мертвым. Оболочка продолжала хрипеть в попытках выжить. — В место, где все началось. В Сигансину. — Дай хоть раны ему обработать, — глядя в его спину и чувствуя странное спокойствие, тихо произнесла она. — Он титан, переживет. — Все в порядке, Микаса, — Армин одобряюще кивнул, поднимаясь с ее помощью на ноги. Вышло слабо. Эрен Йегер уверенным шагом прошел к дверям, отдал негромкий приказ солдатам. Микаса придерживала Армина, приобняв под руками, пока они шли по коридорам. На губах дрогнула горькая усмешка. Она подняла пустые глаза на движущуюся впереди спину. Легкий ночной ветер трепал длинные пряди. Потемневшие малахитовые глаза поймали в омут отражение луны. «Ты лучше скажи… В твоих кайданах всегда все так печально и жестоко? В конце постоянно смерти, горе, кровища и кишки». Вопрос застал врасплох. Мягкий голос нежностью лег на кожу. «Почти всегда. Но есть истории просто грустные… Просто жизнь, как она есть».