Кайдан

Our little army boy Is coming home from B.F.P.O We've a bunch of purple flowers To decorate a mammy's hero Mourning in the aerodrome The weather warmer, he is colder Four men in uniform To carry home my little soldier... "Army Dreamers" - Kate Bush.

***

В темноте были едва различимы тусклые блики в глазах напротив. Лунная ночь мягко высвечивала кожу, пробиваясь рассеянным светом сквозь пыльное стекло. Горячие губы вновь прижались в несдержанном поцелуе, распространяя тягучий жар и дрожь предвкушения по всему телу. Ноги крепче сжались, оплетенные вокруг напряженного торса. Влажная дорожка поцелуев медленно спустилась по шее к плечу, опаляя испещренную шрамами кожу. Пальцы, притягивая ближе, утонули в длинных каштановых прядях, скрывающих от остального мира во время очередного тягуче глубокого поцелуя. Оторвавшись от пылающих губ, навис сверху, тускло выделяясь на фоне полутьмы. «Если будет больно, — его теплая ладонь прошлась лаской по бедру, порывисто сжала, — сразу говори…» — Больно… — сухие губы разлепились, выпуская тихий шепот. Микаса раскрыла опухшие от вчерашних слез глаза. Под веками надсадно защипало от сухости. Она пару раз поморгала, осторожно вдыхая скованной грудью. Казалось, дернешься — по всему телу пройдут глубокие борозды трещин. Над головой темнел расплывчатым пятном деревянный потолок. Прохладный ветер безучастно трепал старые ажурные занавески, рябью качающиеся на приоткрытом окне. Холодный воздух невесомо ложился на горячую бледную кожу, принося с собой терпкий запах влажной прелой листвы. Микаса безотчетно приподняла руку к открытым губам, коснулась подушечками пальцев. Холодные. Довела кончики пальцев до щеки, стирая выкатившуюся слезу. Глубокий вдох болезненным комом распорол сжатые легкие, надавил на хрупкие кости. Она была готова поклясться, что слышала их треск, когда садилась на кровати. Ладонь легла на холодную от сквозняка в хижине половину кровати, мягко разглаживая складки на простыни. Ни намека на тепло человеческого тела. Он никогда здесь не лежал. Микаса подняла взгляд от расплывчатого пятна кровати, сонно окинула мокрыми глазами свою хижину. От недостатка освещения ранним пасмурным утром она казалась особенно зловещей, темной. Словно в любую секунду может скрипнуть тяжелая деревянная дверь и впустить убийц с перекошенными масками лиц. Как тогда. Только в этот раз никто не придет спасти. Поэтому первым делом, вернувшись в дом детства, она заменила хлипкую дверь на более массивную с крепким засовом. Да и от кого ее теперь защищать, если она сама стала первоклассной убийцей? Разве только от самой себя. Набранные на закате последние летние цветы успели порядком подвять, свесили тусклые головы и свернули усохшие листья. Ее бежевый плащ так и остался лежать на стуле, на столе лежала раскрытая газета и стояла недопитая чашка чая. Газетные листы издавали слабый шорох, когда их касался гуляющий по комнате сквозняк. Угли за заслонкой в печи уже наверняка прогорели. Микаса прикрыла глаза, разминая затекшую шею. Матрас кровати слегка скрипнул, когда она поднялась и босыми ногами прошла до умывальника. Всплеск холодной воды в лицо слегка отрезвил, посылая мелкую дрожь по всему телу. Бледная кожа чуть порозовела от контрастной температуры. Она провела мокрыми ладонями по черным волосам, зачесывая пряди назад. Холодные капли неприятно скатывались, проскальзывая по нагретой от сна коже под ночной рубашкой. На кухонном столе продолжал лежать вчерашний сгоревший до углей хлеб, который она не стала убирать перед сном. Микаса устало прикрыла глаза. Быт мирной жизни давался тяжело. Но она должна была постараться и наслаждаться каждым днем, раз он решил, что так будет лучше для них всех. Она сделала глубокий вдох, присела и принялась греметь посудой, намереваясь сделать завтрак. Растопила печь, действуя больше на автомате, не задумываясь. Разбила яйца о край сковороды, налила молока, взбила, ощущая легкое головокружение. Вооружившись ухватом, поставила в пышущее жаром жерло печи. Замерла, вглядываясь в желто-оранжевые прожилки тлеющих углей. На ладонь фантомным холодом легло прикосновение. Микаса измучено прикрыла глаза, позволяя заново собравшимся слезам вытечь. Хмурый взгляд малахитовых глаз. «Дай сюда, обожжешься еще». Она судорожно всхлипнула сквозь стиснутые зубы и пошла к двери, на ходу накидывая на плечи плащ. На город медленно опускалась ранняя осень. В воздухе еще ощущалось уходящее летнее марево, разбавленное пряной осенней свежестью. Кроны высоких деревьев все еще темно зеленели, но уже успели подернуться невесомой позолотой. От периодических порывов ветра они задумчиво шуршали, теряя листья в тонком слое пестреющего рыже-коричневыми опавшими иголками ковра. Птицы щебетали уже не так громко, скорее сонно и апатично, нагоняя еще большую тоску. Лес замирал, готовился к долгому холодному сну в горах Сигансины. Микаса села на лавку перед домом, запахивая покрепче плащ. Скорого наступления зимы она ждала с легким ужасом, понимая, что большую часть времени придется провести в четырех стенах хижины, утопая в болоте мыслей, воспоминаний и фантазий. Дни будут становиться все короче, пока не сольются в бесформенную белую массу, ночи все протяжнее и холоднее, вымораживая из тела остатки живого тепла. В детстве она любила зимы, потому что там, в городе, они были мягкие и снежные. Можно было лепить снеговиков, забрасывать мальчишек снегом и, придя домой, отогреваться теплым молоком. Микаса оперлась спиной о бревенчатую стену дома, оглядывая знакомую с детства опушку перед хижиной. Мерещилось, что в опавшей листве кувыркались дети. Хвоя забивалась в их волосы, комья грязи пачкали одежду. Они вздымали золотистые вихри руками, поднимая их к самому дымчатому, сиреневато-голубому небу. Раскидывали руки и летели далеко, не видя стен, не видя преград, не зная оков потерь и боли. Мазки осенних облаков отражались в их глазах, стальных, лазурных, малахитовых. Три призрачные макушки — черная, каштановая и золотистая — обратились размытыми пятнами на фоне темной земли. Микаса тяжело сглотнула, запрокидывая голову и закрывая глаза. Закончится ли это когда-нибудь? Битва завершилась чуть больше двух месяцев назад и все еще напоминала о себе бессчетными кошмарами наяву и в реальности. Ночами становилось невыносимо жарко, кожу жгло, казалось, что она слезает слоями, как будто шествие титанов из стен продолжается. Она видела выжженные лица колоссальных титанов на обратной стороне век и терялась в их ужасающем марше, чудовищно маленькая и беспомощная. С ужасом ждала ночи, когда, ложась спать, каждый раз сходила с ума от стука собственного сердца, отдающегося в прижатом к подушке ухе. Стук назойливый и громкий, оглушительный, превращавшийся с каждой секунд в знакомый гул, тяжелые шаги, сливающиеся в единый ужасающий грохот, в Дрожь Земли. В какой-то момент Микаса настолько устала от этого, что решила попробовать не спать несколько дней, чтобы уж либо сдохнуть, либо уснуть, едва голова коснется подушки. Сон не наладился и превратил дни в смазанные размытые периоды бодрствования. Ночные бессонные бдения до первого проблеска зари то давали место паническим атакам, то запускали водоворот тяжелых мыслей и образов. В последнее время она уже даже не реагировала, принимая это как часть своей новой действительности. Действительности, которую подарил Эрен с ворохом обрывочных воспоминаний из путей. Микаса ощутила, как нарастает паническое сердцебиение и учащается дыхание. Открыла глаза и начала вглядываться в ближайшую сосну, пытаясь посчитать, сколько у нее ветвей. Воспоминания об Эрене все еще вызывали панику. Она все еще так и не смогла справиться с ужасом самого страшного ночного кошмара, ставшего реальностью: окровавленный клинок, со свистом рассекающий воздух, входит в костлявые позвонки изуродованной шеи; его глаза смотрят на нее с тоскливой нежностью. Микаса резко поднялась с лавки, не в силах больше находиться на одном месте. Омлет сожгла. С готовкой пока выходило не очень. Она без аппетита гоняла по тарелке несгоревшие кусочки, опираясь щекой о кулак. Наверное, она действительно умеет только сражаться, убивать и выдумывать чудовищ. Ничто из этого не пригодится в новой мирной жизни. Он так хотел для них этой долгой спокойной жизни, но не рассказал, как ее жить. Он отдал свою голову за их жизнь, а она отчетливо начала ощущать, что в этой мирной жизни ей места нет. Армин с трудом пришел в себя в прошлом месяце. До этого так же каждый день валялся ничком, глотал слезы, мучился от кошмаров и воспоминаний. Каждый из их отряда переживал те события по-своему, но неизменно по одиночке. Общее горе никого не скрепило и не вернуло покой на остров. Армин пришел к ней около трех недель назад. Синяки под глазами все еще виднелись. Лицо было осунувшимся и исхудалым, но на дне лазурных глаз появился слабый огонь, грустный и бессмысленный. Армин сказал, что уезжает в Марли с Жаном помогать стране восстанавливаться после разрушений. Микаса приняла это решение безропотно, только перед глазами мелькнула картинка того, как когда-то неразлучная троица неслась к дереву друг за другом. Так давно. Он не стал звать с собой. То ли понимал, что она еще не оправилась. То ли не хотел ставить моральный выбор: плавиться в своем горе или, стиснув зубы, помогать восстанавливать разрушенный ради них мир. Микаса не думала об этом, не чувствовала вины. Только холод и пустоту. Армин обещал вернуться и сразу заглянуть. Обещал привезти что-нибудь эдакое с материка. Обещал, что со временем все наладится, что период горя не будет длиться вечно, что начать жить — не значит забыть, что однажды она проснется и тяжкий груз свалится с нее, позволит дышать. Микаса согласно кивала, понимая, что Армин бежит с острова исключительно от своих же кошмаров и воспоминаний, которых в Марли станет чуть меньше. Новое начало. Она кивала и раздумывала, что он не понимает. Ее давил не груз вины, не груз потери. Можно было бы сказать, что отсутствие чувств сделало жизнь проще, но это было бы лукавством. Армин то ли не понимал, то ли боялся понять, что она своими руками убила того, кого любила больше жизни ради их общего будущего. Проводив его и Жана на закате, она долго стояла у причала. Не могла отвести взгляда от заходящего за чернеющее море солнца. Так непривычно было глядеть на горизонт, не стесненный объятьями стен. Оранжевое раскаленное солнце напоминало свежий вечер в Марли со вкусом клубники и морской соли. Тогда не выдержала. Разрыдалась, упав на колени, и долго не могла успокоиться. В груди нещадно свербело зудящей открытой раной от понимания того, сколько времени было упущено, сколь мало подлинной жизни было в их жизнях детей войны. Столько жертв ради жизни и мира, в котором не оказалось ровным счетом никакого смысла. Она не понимала, каким он представлял ее будущее с этим прибивающим к земле валуном в груди. Она вскакивала посреди ночи, крича от невыносимой боли, до краснеющих царапин оттирала кожу с мылом, чувствуя въевшуюся в нее навсегда кровь. Кровь всех убитых людей. И его кровь. Жестокий мальчишка с ласковым взглядом поднял ее на руки и кинул в самую середину бушующего океана, сказал «борись, плыви», а она продолжала захлебываться и тонуть, только волны выталкивали тело наружу. Борись. Микаса со скрежетом царапнула вилкой по тарелке, горько усмехаясь. Отчего же сам перестал? Отчего позволил… Нет, не так, заставил убить себя вместо того, чтобы выжить и бороться дальше? Жил бы со своим непомерным чувством вины, боролся за мирную жизнь в своей тупой башке. Зачем было умирать? Микаса встала с места и решительно выбросила в мусор остатки омлета. Промочив горло пресным чаем, накинула плащ и вышла из хижины. Позади дома, в небольшом сарае, где ее отец раньше хранил туши и мех убитых животных, теперь сохли собранные в лесу целебные травы и ягоды. Через пару недель пойдет собирать грибы, чтобы выручить еще денег с продажи. Вот тебе новая реальность: шариться в поисках даров леса, чтобы обменять на рынке на деньги. Армин говорил, что она обязательно привыкнет. Ей казалось, что она просто отсрочивает неизбежное. Продлить свое бессмысленное существование на день, еще на день. Только из чувства долга перед его жертвой. Только из страха потерять последние крупицы воспоминаний о нем. Как жалко, должно быть. Микаса ощупала подсохшие пучки и принялась маленьким ножом счищать со стеблей цветки и листья в небольшой холщовый мешок. Она не очень отчетливо помнила события после смерти Эрена. Помнила, что дошла до дерева, где они часто сидели в детстве в желтом поле рапса. Тогда был светлый день, теплый и солнечный. Ему бы понравилось. Только запах гари, пыли и озона, словно перед грозой, в воздухе растворяли иллюзию. Она копала землю голыми руками. Камни и грязь забивались под ногти, вызывали боль, но она как заведенная продолжала рыть. Вроде положила его голову на дно ямы. Начала закапывать и с каждой горстью понимала, что не сможет это сделать. В истерическом состоянии вытащила голову обратно, приняла покрывать поцелуями ледяную серую кожу, утирать от земли, рыдать в пропахшие гарью и кровью волосы, прижимать к груди. Так и лежала на сырой земле, прижимая к себе мертвую голову, целуя закрытые веки и рыдая, пока все вокруг не поглотила тьма небытия. Провела там будто не один день, не в силах встать. Решила то ли умереть там с ним, то ли забрать голову с собой. Очнулась ночью, потеряв счет времени, у подножья знакомых гор, окруженных лесом. Последний раз она была здесь десять лет назад, когда убили родителей. Когда тот странный мальчик повязал шарф. Тяжелые воспоминания не нахлынули волной, вопреки ожиданиям, даже сердце не сжалось. Было вполне разумно прийти в свой старый дом, учитывая, что в этом прекрасном новом мире податься ей больше было некуда. Хижина стояла заброшенная и пустая, но на удивление хорошо сохранившаяся. Отец крепко постарался в свое время. Первое время она просто лежала на полу. Мерещились кровавые пятна, кошмары и ужасы, которые больше не пугали. Она надеялась умереть прямо там, отмечая разительную перемену в себе по сравнению с той девочкой, которая потеряла семью в этом доме. Теперь она изломанная, опустошенная, покрытая кровью и грязью женщина, молящая о скорой погибели. Все замкнулось: рыцарь убил чудовище, хижина их первой встречи стала местом, куда она пришла доживать свой бессмысленный век совсем одна. Микаса собрала еще вышитые материнскими руками холщовые мешки с травами и ягодами в корзину и вышла из сарая. Путь предстоял не самый близкий. Она знала, что после рынка обязательно заглянет на могилу, где просидит до самой ночи, если не дольше, рядом со своей зарытой в землю семьей, изъеденным червями теплом дома. Поразмыслив, зашла в хижину и взяла с полки кусок хлеба и сыра, флягу с водой, охотничий нож сунула за голенище сапога. Прошла к кровати и выудила пальцами переплетенную в тонкую косичку прядь темно-каштановых волос. Она смутно помнила, как в бреду срезала ее. Положила в карман рубашки, к сердцу. Обмотала красный шарф вокруг шеи. С лесистой возвышенности был виден почти весь город. Порядком порушенный и пожженный теперь, с мрачными обломками стен. Мир внезапно оказался не точкой на карте и теперь его было слишком много, чтобы не потеряться. Она перестала чувствовать себя. Останки чертовых стен напоминали о растерзанном мире, пеплом просочившимся сквозь ее пальцы. Камешки и песок скрипели под подошвами сапог при каждом шаге. Голова было словно в тумане. Сегодня ночью она снова бредила. Вместе с прядью волос, разодранной грудной клеткой и адом воспоминаний Эрен оставил ей разрозненные обрывки какой-то странной жизни. Каждый из отряда вспомнил о своем разговоре с Эреном в Путях. Со многими они не успели все обсудить, да и желания не возникло, скорее бы забиться в угол и забыть. Только Армин рассказал ей за чашкой безвкусного чая о прогулке по Путям с Эреном, об их разговоре, его слезах, нежелании умирать и эгоистичной надежде, что она будет любить только его. Сердце в тот момент не сжалось. Все это уже не имело смысла. А затем ночью ее мучило нечто похуже кошмаров — воспоминания о жизни, которая словно была сном. Те четыре года в путях, проведенные вместе — то ли иллюзия, то ли бред ее измученного сознания, то ли последний подарок Эрена. Образы и эпизоды не желали сращиваться воедино, как она ни пыталась досмотреть сны по утру, сменив тактику и пытаясь уйти от реальности в фантазии, по привычке. Даже если в этих обрывках иллюзий Эрен просто рубил дрова у их общей хижины, она изо всех сил цеплялась за эти образы, но каждый раз неизменно просыпалась в слезах. Она видела, как они ходили под руку по лесу; как собирали грибы и ягоды, засушивали на зиму; как она стригла его, а он прижимался лицом к ее животу; как согревали друг друга во сне; как ругались из-за чего-то; даже как он плакал. Ее сознание до последнего сопротивлялось, выдавая жалкие крохи. Только в последние несколько дней под утро неизменно снилось одно: жаркие несдержанные поцелуи, его обнаженное тело в тусклом свете лунной ночи, горячие руки на ее бедрах и ласковый голос словно совсем рядом с ухом. Слишком реальный и болезненный сон, всегда обрывающийся на одном и том же месте. Настоящий поцелуй без слез, горя и притворства, и тот только во сне. Настоящий Эрен, настолько реальный, что только руку протяни. Каждый раз исчезающий с пробуждением. Ласковый призрак. Пытаться запомнить его таким тоже казалось неправильным. Последний год его жизни не выкинуть из памяти, что бы она ни делала. Казалось, воспоминания о том зеленоглазом незнакомце слегка облегчали боль. Только казалось. Впереди начали проглядываться знакомые палатки торговцев, хаотично раскиданные по песчаному пустырю, и пункты помощи пострадавшим во время Дрожи. Микаса чуть замедлила шаг, скользя взглядом по лицам соплеменников. Дрожь Земли затронула и сам остров, в основном лишив некоторых людей жилья, некоторых людей покалечила, однако по странной причине те же люди вспоминали о произошедших событиях с патриотической гордостью и называли их подвигом во имя Парадиза. На месте разрушенной главной площади города организовали рынок со всем необходимым для пострадавших и обычных жителей. Несмотря на самый разгар дня, площадь была достаточно малолюдной и тихой. Складывалось ощущение, что остров замедлился и погрузился в транс, еще не оправившись от увиденного двумя месяцами ранее. Микаса замерла, остановив взгляд на мальчике с замотанной бинтами ногой, оторванной по колено. Опираясь на костыли, он резво носился с другими мальчишками за мячом, крича и смеясь едва ли не громче более здоровых товарищей. Жизнь пробьется везде. Микаса зашла в деревянную палатку, которую делила с одной из женщин-торговок. Сегодня была ее очередь продавать товар. Она снова, не задумываясь, аккуратно разложила мешочки с травами по прилавку, рядом поставила несколько корзинок с сушеными и свежими ягодами. Закончив, присела на табурет, оперев подбородок на руки. Другие торговки и торговцы бойко рекламировали свой товар, зазывали нечастых прохожих, расписывали качества своего товара. Микаса не могла выдавить из себя ни слова. Все происходящее казалось какой-то глупой жестокой шуткой. Еще пару месяцев назад она была лучшим воином разведкорпуса после капитана Леви. Клинки еще не успели остыть от впитавшейся в них намертво крови врагов и друзей, когда из солдата она превратилась в торговку и героя войны по совместительству. Королева Хистория распорядилась о ежемесячных выплатах каждому герою войны за заслуги перед островом и человечеством. Особой нужды в больших суммах денег бывшему солдату, привыкшему к скромной жизни, не было, но как-то ночью Микаса, страдая от гипервентиляции легких после очередной панической атаки, поняла, что ей необходимо на что-то переключиться, чтобы не свихнуться. Жизнь в лесу и детство в охотничьей хижине наложили свои отпечатки: она могла неплохо управляться с собирательством и охотой, словно подтверждая свое же убеждение, что хорошо умеет только убивать. Охоту решила отложить, пока психика хоть немного не восстановится. Собирала травы, ягоды, засушивала и в каждом действии чувствовала горькую иронию своего нынешнего положения, которым не получалось наслаждаться. Она раздумывала о том, чтобы продолжить военную карьеру, но быстро поняла бессмысленность этой затеи: титаны больше не угрожают людям, в столичных структурах плотно засели йегеристы, от которых тошнило, а бессмысленное просиживание штанов в полиции в ожидании какого-то задания казалось еще большей глупостью, чем работа торговки. Микаса лениво наблюдала за жизнью перед глазами. Внимание привлек старый дед, севший на деревянный ящик на другом конце площади, с гитарой. Начал наигрывать незатейливую медленную мелодию вальсовым перебором. — У вас есть зверобой? — Микаса вздрогнула и перевела взгляд на возвышающуюся над ней тенью фигуру женщины. Резво встала с места. — У дочери бессонница и головные боли. Микаса перевела взгляд на печальную бледную девочку, которую женщина держала за руку. У самой женщины под глазами залегли глубокие синяки, лицо изрезано морщинами. — Да, сколько вам? — отсыпая нужное количество травы, Микаса украдкой косилась на лицо женщины, будто казавшееся смутно знакомым. — От головных болей еще помогает лавандовый чай, — тихо добавила Микаса, отдавая мешочек зверобоя женщине. Женщина посмотрела на нее, перевела взгляд на дочь и тяжело вздохнула, словно становясь еще старее и меньше. В этот момент Микаса с внутренней дрожью осознала, что видела эту женщину, когда в первый год в кадетском корпусе некоторых солдат навещали родственники в один разрешенный для этого день. Эта женщина была там, навещала Ивана, как раз незадолго до их первой вылазки за стену, где он и погиб. Насыпая лаванду в новый мешочек, Микаса с нарастающим стуком в ушах вспоминала, как его тело в числе прочих пришлось выбросить по дороге из телеги для отвлечения титанов. Решила отдать бесплатно. Узнала ли мать Ивана ее? Наверняка знает, кто она такая. Тут все это знают, но никто ничего не говорит, кроме скромных благодарностей и редких расспросов о битве. Когда женщина ушла, Микаса еще некоторое время провожала взглядом ее сгорбленную спину. На острове было слишком много таких измученных и убитых горем родителей, потерявших своих детей в сражениях ни за что. Было слишком много детей, потерявших своих родителей и выросших слишком рано. И все это ни за что. Не было причины, кроме бесконечного болота ненависти, затягивавшего и стравливавшего друг с другом. Но теперь все, по плану Эрена, должно быть иначе. Теперь никто не должен терять родителей, никто не погибнет в боях. Воевать больше не с кем и некому. Только вряд ли это надолго. Микаса тяжело вздохнула и опустилась на стул, снова складывая руки на прилавке. Людей на площади со временем чуть прибавилось. Она продала еще десяток мешочков с травами и пару корзинок с ягодами. Спрашивали, будут ли грибы и сможет ли она принести побольше лисичек. Микаса заторможено отвечала, вслух размышляя об этих возможностях, обещая постараться с поставками. А затем садилась на место, и гадкое чувство горечи разъедало полости тела. Чего толку связывать себя обязательствами, пусть и такими неважными, если каждый день ее не покидает мысль перерезать горло и себе рядом с могилой Эрена? Пришедшие с родителями дети начали носиться по площади, играя в догонялки, пока родители были заняты покупками. Бегали друг за другом с криками и смехом, изображали бой на мечах, используя палки и ветки. Микаса наблюдала за игрой, слыша фантомные звуки криков своих товарищей, терявших в боях конечности, их истерический смех над телами погибших, грохот взрывов, свист рассекающих воздух клинков, хлюпанье проткнутой насквозь плоти. Прикрыла глаза, стискивая зубы. Это никогда не закончится. Гомон толпы начал сливаться в единый поток голосов, смеха и шорохов. Люди бродили между палатками, выбирали товары, торговались. Люди подходили к пунктам помощи, чтобы получить лекарства, встречались друг с другом соседи и обсуждали новости, торговцы громко зазывали купить у них продукты. Прошло несколько парочек, держащихся за руки. Одним таким влюбленным Микаса продала корзину с ягодами, изо всех сил стараясь не пускаться в воспоминания. Парочка удалялась приобнявшись, шла в сторону живописного холма. Совсем не такие как в Марли: одежда поношенная и старомодная, лица не пышут здоровьем и силой, разве что глаза горят. Микаса, замерев, глядела на их удаляющиеся фигуры. Площадь стала размытым пятном. «Как бы ты хотела жить, если бы не нужно было сражаться?» Губы приоткрылись, выпуская выдох. «Я бы попыталась собрать наследие своего народа. Может быть, попыталась бы написать книгу, в которой расписала бы все кайданы, которые знаю… Жила бы в хижине, где-нибудь… в поле, может быть, как у Армина в деревне. С видом на горы. Завела бы кошку. И лошадь. Выращивала бы овощи, ягоды. Все такое. Рассветы встречала бы, закаты. По лесу бы бродила и ягоды с травами собирала. Стала бы загадочной жутью, которую бы боялись все соседи и считали бы ведьмой. Ну и виделась бы с нашими». Чувствуя подступающие слезы, Микаса, не глядя, рваными движениями нащупала флягу с водой и сделала пару жадных глотков. Пару раз вздохнув, прикрыла глаза, обхватила голову руками, пытаясь сдержать рыдания и истерический смех. Оживленная площадь, словно отделилась от нее невидимым плотным стеклом вместе с той призрачной жизнью. Глупость-то какая. И мечта-то какая дурацкая, но и ее она не смогла исполнить, хотя он создал все условия для этого. Он сделал так, что ей больше не нужно было сражаться. Но она так и не стала жить в хижине в поле, а вернулась в то место, где жизнь раскололась надвое; так и не начала писать сборник, не завела кошку и лошадь, не разбила огород; рассветы и закаты встречала сквозь пелену слез во время очередной истерики; да и с товарищами не виделась. А вот убить себя мечтала исправно по несколько раз на дню, забываясь в мыслях и обрывках фантазий. Какой толк был в этом всем, если она не может никак распорядиться его последним подарком — этой мирной жизнью? Какой толк был, если она не видит себя среди этих миренных лиц и шумного гомона? Он подарил иллюзорный мир и покой тем, кто мог им распорядиться. Тогда почему она все еще остается здесь, цепляется за жизнь и ненужный ей подарок? В оживленном шуме послышался приятный низкий голос. Микаса подняла взгляд на старика с гитарой. Тот начал напевать песню, мелодично подыгрывая себе. Микаса не сводила с него глаз, пытаясь вслушаться в слова, тонущие в гомоне толпы. Он пел о мальчике, погибшем на войне. Маленьком герое, который не дожил до двадцати. Отдал себя на растерзание. Не успел столько всего, не видел так много, не испытал, не попробовал. Микаса уронила голову на сложенные руки. Из глаз снова покатились слезы, как она ни жмурилась. «Сделать жизнь своих близких лучше — это благородное желание. Вроде». Микаса до крови прикусила губу, сжимая в кулаках собственные волосы. «Может, близким было бы достаточно и того, чтобы он просто был рядом». Из горла вырвался сдавленный надсадный всхлип. Нет. Это невозможно. Это невыносимо. Эрену придется простить, что она оказалась идиоткой, которая так и не смогла распорядиться его подарком вместе с остальными. Придется простить и встретить ее на той стороне сегодня вечером, потому что еще один день она просто не выдержит. Ближе к закату Микаса начала неторопливо собирать нераспроданные остатки трав и ягод. Толпа на площади сильно поредела. Оставаться дольше не было смысла, торопиться куда-то тоже. Теперь у нее есть все время мира до последнего вздоха, который, наконец, положит конец этому бессмысленному бреду. Не зря прихватила нож. — Аккерман? — знакомый голос заставил вздрогнуть. Она обернулась, опуская взгляд ниже. Капитан Леви сидел в инвалидной коляске, слегка удивленно глядя на нее одним видящим глазом. Лицо испещрено шрамами, под глазами глубокие тени, во взгляде усталость. — Капитан… Она машинально выпрямилась, едва остановив себя от того, чтобы прижать кулак к сердцу. Движение из очередной прошлой жизни. Сколько уже прошлых жизней она пережила? Леви выглядел как потрепанное временем воспоминание: не похожий на себя, но все еще знакомый. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — задумчиво произнес он. — Я и сама не ожидала. — Чего с остальными в Марли не дернула? — она тяжело сглотнула, молча подняв на него взгляд. Он кивнул. — Ну да, глупый вопрос. Ладно, что у тебя тут? — А что нужно? Чай? — Микаса сглотнула вязкий ком, проморгавшись. — Какой-нибудь с седативным эффектом. И по вкусу не как ослиная задница, — он задумчиво окинул взглядом мешочки с травами. — Боюсь представить, откуда вы знаете… — пробормотала Микаса, ловя его взгляд. — Могу сделать вам сбор из нескольких видов. Микаса принялась собирать в мешок побольше листья бадана, сушеные ягоды, шиповник и цветы клевера. Внезапная встреча всколыхнула эмоции, погребенные под слоем пепла. Доминировал среди них стыд. Она украдкой то и дело поглядывала на Леви, который безучастно рассматривал площадь. Сильнейший солдат человечества, ставший калекой. Капитан, внушавший ужас и олицетворявший силу одним своим видом, теперь на один глаз слеп и с нефункционирующей ногой. Такую цену он заплатил за чужую мирную жизнь, в которой ему, с детства выросшему в условиях постоянной борьбы, также не было места. Но отчего-то он не выглядел так, словно собирался вышибить себе мозги теплым осенним вечером. — Ягод побольше сыпани, — Микаса послушно добавила горсть в пузатый мешок, ощущая, как глазам снова становится горячо. Стало стыдно за свои мысли, за свое бессилие и слабость. Никто точно не знал, сколько «прошлых жизней» пережил Леви и сколько близких он похоронил, но скорее всего больше, чем любой из них. Никто точно не знал, как жил Леви в подземном городе, но все понимали, что детства у него не было. Едва ли в его жизни были светлые моменты без потерь и разочарований. Но вот он сидит с неизменным достоинством, словно сейчас готов обнажить клинки и вырезать звероподобного титана в одиночку. Видит ее только одним глазом, но следит, чтобы ягод в его чай насыпала побольше. Микаса много раз думала о том, насколько они с капитаном похожи, но теперь стыдилась того, в чем они отличались. Прожив всю жизнь в аду, он не сдался. Он был гораздо сильнее нее и остался таким даже без глаза и ноги. — Денег не надо, — она протянула пузатый мешок, опустив глаза. — Дурью не майся, — он положил купюры на стол, забирая свой чай. Поставил на колени, но уезжать не собирался. Микаса несмело глянула на него и снова опустила глаза. — Аккерман. В глаза смотри, — Микаса сглотнула и вздернула дрожащий подбородок. Даже сейчас, когда он сидит в инвалидной коляске, стыдно. Словно смотрит сверху вниз. — Не узнаю тебя. Микаса крепко сжала кулаки за спиной, стиснула зубы, молясь не расплакаться. — Я все понимаю. Это тяжело, даже невыносимо. Но… так ведь уже бывало раньше, — он внимательно посмотрел ей в глаза. — Он уже уходил, ты оставалась. Расходились дороги, вы жили своими жизнями. Да, сейчас все совсем иначе, но суть осталась той же. — Раньше я видела смысл. Была цель, — дрожащим голосом, стараясь говорить громче и тверже, произнесла Микаса. Слеза все-таки упала на щеку. — Сейчас этого нет. — А в чем был смысл? — заинтересованно спросил Леви, складывая руки на груди. Микаса, все еще стоя прямой струной, продолжала глотать свободно текущие слезы, оглядывала мутным взглядом практически пустынную площадь. А действительно, в чем? — Неужели убить побольше титанов? — продолжал Леви. — Побольше людей? — Докопаться до правды. — А потом? Докопались, что дальше? — Все после посещения подвала мне казалось бессмысленным бредом, которого не должно было случиться. — Но я не помню тебя такой тогда. Тебя это не сломило. Так в чем был смысл? Микаса со стыдом сморщила нос, испуская всхлип и опуская голову. Хотелось закричать во все горло, но продолжала стоять смирно. — В нем… — шепотом вырвалось с судорожным вздохом. Она вздрогнула, чуть сгибаясь от раздирающей грудь боли. — В нём? Эрен погиб два месяца назад, Микаса, — края зияющей раны нещадно запекло. — А ты все еще здесь. Микаса шмыгнула носом, поднимая затуманенный взгляд на лицо капитана. Показалось, что его глаза едва различимо влажно блеснули. На лицо тенью легла горечь. — Значит, дело не в нем. Ты просто кое-что забыла, — Микаса уставилась на него, чуть отвлекшись от рыданий. — Ты забыла, что ты самый сильный воин моего отряда. А воин — это не нашивки на плаще, не форма и даже не клинки. Это жизнь вопреки. Это значит, каждый день выбирать сложные пути и принимать тяжелые решения, которые никто другой не примет. Идти против всех. Это значит полюбить человека, который никогда не будет рядом, и взять на себя его смерть ради спасения всего мира и его самого. Микаса расширила глаза, застыв. — Вам про путь воина должны были говорить в первый год кадетки. Я всегда был против этого идиотизма. Такому может научить только жизнь, но никак не стареющий придурок в душном кабинете. И вот, жизнь научила. — Я… — она глубоко вдохнула, снова опуская глаза. — Прекращай, Аккерман. Ты никогда не отводила взгляд, — Микаса послушно уставилась на него, не заботясь о текущих слезах. — Ты воин. И это твое последнее задание. Возможно, самое сложное из всех. — Какое? — искусанные губы выпустили шепот. — Выжить, — ответ упал тяжелым камнем прямо на грудь. — Не дать себе сломаться. Выжить в этой глупой бессмысленной жизни и найти в ней смысл. Это приказ. — Есть, — дрожащим голосом ответила Микаса, прижав знакомым жестом кулак к груди. Леви внимательным взглядом окинул ее лицо. Кивнул. Ловким движением развернул коляску, но снова замер. — Чертовы детишки, никакого с вами покоя, — он покачал головой. Посмотрел через плечо. — Зайдешь сегодня ко мне вечером. Чай твой будем пить, чтобы сразу все претензии по нему мог высказать, — подумав, более низким голосом добавил. — И только попробуй не прийти, Аккерман.

***

Если ты слышишь, если ты слышишь меня Время вышло, а я не успел показать тебе Чёрный цвет Солнца Лето ушло и уже никогда не вернётся Осень, хлебни ядовитой воды из колодца Зима будет долгой, но всё обойдётся Чёрный цвет Солнца Кто нас заметит? Кто улыбнётся? Кто нам подарит рассвет? Чёрный цвет Солнца... "Чёрный цвет Солнца" - Сплин

Солнце уже клонилось к горизонту размытым пятном жидкого золота, когда Микаса на ватных ногах шла по протоптанной тропинке к дереву на холме. Поле рапса и голубых колокольчиков успело порядком выцвести. Цветы приобрели коричневатый оттенок, засыхали, угасая после палящего летнего жара. Рассеянные лучи заката окрасили холм рыжеватым. Казалось, будто идет по полу ржавчины к одиноко чернеющему ветвистому дубу. В голове впервые за последние два месяца не осталось мыслей, словно все выкачали, развеяли по ветру с терпким запахом ранней осени. Микаса даже не была удивлена, что Леви позвал к себе на чай. За прошедшие годы успела убедиться в пугающей проницательности капитана. Он и теперь видел насквозь, как тот бог из книжки Армина, отдавший глаз за мудрость. Его слова застряли в памяти. Жизнь вопреки. Да разве это жизнь? Наверное, поэтому воины и не живут до самой старости, потому что тело не выдерживает этой бесконечной борьбы с течением. Теперь предстояло бороться с самой собой и своими извечными демонами, сводившими с ума. Шорох шагов стих, утонув в шепоте густой дубовой кроны. — Здравствуй, Эрен… Холод серого камня молчал, обласканный зелеными стеблями высокой травы. Тяжелый ком привычно налился в горле, защипало края открытой раны в груди. Микаса проводила у этой могилы едва ли не каждый день, но все равно не могла свыкнуться с мыслью, что там, в земле, под холодным камнем находится их Эрен. Всегда казалось, что в нем слишком много жизни. Казалось, что сейчас он вот-вот появится из-за дерева, обожжет зеленью хитрых глаз и предложит очередную игру. Казалось, вот-вот выскочит и криво усмехнется. Но изо дня в день ничего не менялось. Микаса присела на корточки и дотронулась кончиками пальцев до сентиментальной надписи. «Мой самый любимый. Мой милый». Какой отвратительный и извращенный мир им достался. Любить мертвых и не иметь возможности сказать им об этом, пока они живы. Она смахнула налипший дубовый лист с камня. Погладила пальцами надпись, устало вздыхая и прикрывая глаза. Пыталась представить, как он касается ее пальцев своими, навечно холодными, смотрит отовсюду ветвистой зеленью дерева, невесомо целует лицо слабыми порывами ветра, обнимает осенней терпкостью. Веки приоткрылись. Мокрые глаза уставились в размытое пятно могильного камня. Она провела под носом, шмыгая. Вынула из корзины собранные по дороге, еще яркие цветы, насыпала горсть ягод. С тяжелым вздохом легла на бок, подкладывая руки под голову. Леви не обрадуется, если она придет вся в земле и траве. Она прикрыла глаза, по виску и переносице мокро потекло. Воображение за пределами прикрытых век рисовало темную комнату в Марли. Его руки вокруг ее талии и грудной клетки, робкий поцелуй в плечо, ощущение живого тепла, прижатого к спине. Всего раз. Микаса сжалась в комок, ощущая острую нехватку тепла, запах сырости от земли и холод поверх плаща. В груди назойливо ныло. Она никогда не была одна. До настоящего момента. С момента потери родителей он был рядом. Куда бы ни убегал, ее семья, ее дом оставались где-то в этом мире и дарили ощущение, что все происходящее имеет смысл. Мир имеет смысл, если в нем есть это родное тепло, этот дом, эта семья. И теперь вдруг осиротела по-настоящему. Без дома, тепла, семьи — одна. Даже боевых товарищей раскидало по сторонам и больше не связать воедино. Затеряться бы навечно в той ночи у костра на строительстве дороге. В тех глупых утренних шутках на тренировочной базе. Остановить бы время и остаться навсегда в тех последних днях смеха и мира в Марли. Тогда казалось, что все эти моменты такие странные, несуразные на фоне войны и смертей. Она не думала всерьез, что будет цепляться за их призрачное тепло, лежа на могиле Эрена. Ладонь судорожно сжалась. Схватила не его руку — сырые комья холодной земли. Дрожащий вдох прокатился волной боли по потрескавшейся грудной клетке. Чудилось, будто доносятся детские голоса. Живые, звонкие. Дети сидели под деревом и обсуждали трехголовых драконов, зловещих ёкаев и благородных рыцарей. Запускали воздушного змея в самое небо, выше стен, выше этого мира. Носились по золотистой траве, словно паря в сантиметрах от земли. Беззаботной жизнь не была никогда. Но раньше она не была одна. Не окоченевшая. Она была рядом с ними. Армин обязательно вернется, но и он уже не тот мальчишка, который, захлебываясь от восторга, рассказывал про мир за стенами. Теперь он юноша с невыносимой тоской на дне лазурных глаз, исследующий мир за стенами в одиночку, пока его лучший друг навсегда заперт в загробном мире. Арлерт как-то сказал, что ощущение после смерти Эрена похоже на то, словно оторвали ногу и сказали идти без нее. Жить можно, даже идти можно, но невыносимая боль от окровавленного обрубка постоянно напоминает о себе и делает походку глупой и беспомощной. Микасе казалось, что из нее выпотрошили все внутренности и оставили зияющую пустоту, не удосужились даже обработать раны, отпустили так. Ходи, мол, руки-ноги на месте, только внутри ничего не осталось. Как у юрэй — бестелесная оболочка из чистой скорби и ужаса, только болит как у человека. Микаса редко вспоминала день битвы. Воспоминания были нечеткими, по большей части слишком болезненными. Каждая попытка вспомнить приводила к приступу неконтролируемой истерики и паники. Но она хорошо помнила момент, когда ее с ног до головы словно прошил разряд электричества, оглушая и парализуя. Когда колоссальный титан-прародитель костистой фигурой возвысился над пылающим огнем горизонтом, пустыми глазницами вглядываясь вперед, она замерла. Этот силуэт преследовал с самой смерти Ханнеса, неизменно следуя по пятам огромным скелетом, пялясь пустыми глазницами, забирая все дорогое, подбираясь все ближе. Лишь в тот момент, наблюдая с крыши вместе с Армином за шествием титанов, она осознала. О Докуро мог охотиться вовсе не на нее. Он всегда выискивал, пытался подобраться к тому, кто был рядом с ней, кто закрывал своей спиной от мертвенного взгляда. Ему не нужна была ее жизнь, ему нужна была только ее боль. Он забрал его, поглотил своей костлявой пастью, нажравшись болью сполна, и пошел сеять смерть. А может, он поймал его намного раньше, еще тогда, за три года до исчезновения Эрена, когда она начала замечать в потухших зеленых глазах пустоту застрявшего между жизнью и смертью человека. С тех пор поселился в нем, отравил его душу и разум, глядел на нее из мрачной глубины малахитовой зелени. Слился с ним, чтобы исполнить свое единственное желание и предназначение — утопить весь мир в крови. Тогда, завязывая покрепче шарф за мгновение до того, как влететь в рот его колоссального титана, она невольно вообразила это детской фантазией. Жизнь распорядилась неожиданным образом: это Эрен оказался чудовищем, а она рыцарем, который должен уничтожить зло и спасти всех. Не прятаться за крепкой спиной, не закрывать глаза, не отводить взгляд. Подойти, вглядеться в пустые глазницы. Уничтожить О Докуро, чтобы спасти самого Эрена. Она никогда не хотела становиться рыцарем. Она любила чудовищ. Микаса раскрыла глаза. Ощутила резь и боль, словно насыпали песка. Веки наверняка опухли. На холм опустилась мягкая туманная пелена, казавшаяся в последних лучах заходящего солнца клубами красного дыма. Микаса ласково погладила камень перед своим лицом. Было бы безответственно оправдывать действия Эрена и всех остальных вмешательством потусторонних сил, ёкаев и юрэй. Жизнь была гораздо более прозаичным дерьмом, чем та жуть, которой Микаса спалась с детства в попытках справиться с бесконечной болью и страхом. Среди ее товарищей не было душевно здоровых людей. Каждый из них вынес то, что здоровый человек перенести не в состоянии. И дальше всех от душевного равновесия в последние годы стал Эрен, увидевший слишком много, обладавший слишком большой силой, обреченный на смерть и решившийся на единоличную ответственность. Чудовищное совпадение многих факторов и невозможность найти другой путь. Слишком просто и глупо. Как мир без титанов. Но так отчаянно хотелось, чтобы все было немного сложнее. Чертовы ёкаи никогда не погибают по-настоящему. Они навсегда остаются рядом в качестве необходимого зла, без которого этот мир не может существовать. Микаса глубоко вздохнула, открывая глаза снова, чтобы увидеть знакомую картину. Как потрепанное от времени, но до боли родное воспоминание. — Я все же попробую, Эрен, — хриплый надсадный голос тихо переплелся с шорохом высокой травы. Она сглотнула, смазывая слезы с щеки. — Попробую написать гребаный сборник кайданов. И выжить, — грудь болезненно сдавило. Она подтянулась на руках, прижалась лбом к холодному камню, снова прикрывая глаза и представляя лицо Эрена напротив. — Я никогда не говорила тебе этого при жизни… Я очень люблю тебя, — голос вздрогнул болезненной трещиной. — И даже сейчас боюсь потерять больше, чем хочу умереть. Я воин, — она стиснула зубы, сжимая пальцами комья земли. — Я должна попытаться… Тебе… — она утерла рукой мокрые щеки, горько усмехаясь, — придется еще немного подождать меня там. Но я обязательно приду, обязательно. Ты только… только дождись, — захлебываясь слезами и дрожа от рыданий, она коснулась губами шершавой поверхности камня, сразу сжимаясь всем телом от невыносимой боли. На периферии зрения, замутненного от слез, дернулась тень. Микаса, всхлипывая и дрожа, машинально обернулась назад. Тень колоссального О Докуро глядела пустыми глазницами с затаенным малахитовым огнем. Микаса, замерев, оглядывала его потрепанный скелет. Потрескался, побился, потускнел. Тень долго буравила пустыми взглядом. Затем опустила череп, кивнув словно старому другу, и неповоротливой махиной медленно развернулась в сторону горизонта. С последним лучом солнца зеленоглазый О Докуро растворился в багряном мареве заката.