За кадром

Они никогда не вспоминали тот год, то Рождество, тот мотель. Они больше ни разу не пили эгг-ног, не дарили друг другу порножурналы, крем для бритья, протеиновые батончики и машинное масло. Ничего, что всколыхнуло бы ту давящую боль, разбудило ту память. Про канун Рождества далекого 2007 года, когда в их стаканах рома было больше, чем яичного коктейля, когда кривоватая елка в полумраке маленькой комнаты мерцала тревожно и рвано. По телеку шел какой-то матч, который они почти не смотрели, усевшись плечом к плечу — на продавленный ветхий диван. Густой мелкий снег пушистыми хлопьями ваты засыпал дремлющую под окном верную Детку. Ветер выл заунывно, и ломкий снег хрустел под чьими-то башмаками, как крошки стекла. Никак не получалось не думать, что это последнее Рождество. Последняя ночь волшебства. Последняя, когда они — вместе. — Такая идиллия, что даже тошнит, — двое подходят к мотелю снаружи, глубоко на головы натянув капюшоны. — Да ладно тебе. Было круто. Я все еще помню тот день, — один из них на полголовы выше, он толкает руки в карманы куртки и сутулится, почему-то пытаясь не смотреть сквозь окно. А там, пока брат, подпрыгивая, хлопал в восторге, радуясь забитому голу, второй брат несколько долгих секунд смотрел на сияющий профиль, пытаясь задавить едкую горечь внутри. Пытаясь жить только этим мгновением, только этой улыбкой. — Потому что ты, Сэмми — девчонка. Я всегда тебе говорил, — подтрунивает тот, что чуточку ниже. Поправляет на макушке красно-зеленый колпак. А потом ласково гладит засыпанный снегом капот и шепчет. — Ну как ты, малышка? — Уверен, так же, как и через двадцать лет, у нас дома. Не думаю, что что-то поменялось с тех пор. Новые свечи и новое масло, колодки, колеса. По мелочи, а все остальное — как тут. — Не пойму, чего мы сюда притащились. Зря только дергали старину Джека. У него дел невпроворот, — ворчит веснушчатый и зеленоглазый. Второй замирает, разглядывая снежинки, запутавшиеся в ресницах — длинных, густых. Свет от окна и фонарей заставляет их сиять и искриться. И это — сродни волшебству. — Дин, хоть раз в жизни не спорь. Все ты знаешь и все понимаешь. Посмотреть в последний раз. Пережить. Отпустить. Между прочим, у меня тут подарок. И достает из-за пазухи яркий порножурнал. Новенький глянцевый. Рождественский выпуск 2007 года. — Да ладно, чувак! Ты как в воду глядел! Смотри, у меня тут кое-что тоже, — протеиновый батончик и банка смазки. Оригинально, наверное. — Пригодится, чтобы выйти из сложной ситуации. Ну... или войти в тугую, — и подмигивает нахально. — Ну ты и жук! — длинноногий приходит в себя и разражается хохотом, сгибается, держась за живот. Не видит, с какой нежностью тот на него смотрит. Как на самое ценное, что есть в этом мире, на этой Земле. В это время те двое, в мотеле, приканчивают еще по одной порции крепчайшего эгг-нога, придвигаются ближе. У одного от усталости и алкоголя закрываются поминутно глаза. Второй подставляет плечо, когда брат, наконец, засыпает. И делает звук телевизора тише. Прижимается к макушке щекой. — Так, это становится уже неприличным. Мы — не какие-то вуайеристы. Пошли? Тут бар недалеко. Открыт, вроде, всю ночь, — суетится "помощник-эльф" в веселенькой шапке. — А это мысль. Закажем, может, эгг-ног? Вроде, тогда было вкусно, — предлагает его задумчивый спутник. — Закажем, конечно. В конце концов, Рождество, — зеленые глаза от восторга сияют. Или в них отражаются сразу — яркий снег и огни. Хватает брата за руку и тянет — по заметенной снегом тропинке к главной дороге, по ней еще с полмили — на запад. Переругиваясь, дурачась, толкаясь. Пару раз со смехом падая в снег. На темные окна мотеля они уже не обернутся ни разу, оставив двоих лишь двоим. Потому что это — только их Рождество, их вечер, их время, в котором чужим места нет. Ну а у них — у них все время этого мира. И, может быть, немножко еще.