За кадром

В этот день с самого начала было как-то всё криво. Черт, да с самого приезда в Су-Фолс не задалось. Люди, буквально сжирающие друг друга накануне Дня Валентина? Дин готов был прозакладывать Детку, что это очередной вид синтетической наркоты. Или от чего там дуреют сегодня все эти хиппи? Предварительное расследование, на которое они убивают весь день, не даёт вообще ничего. Сэм опрашивает подружку погибшей девчонки, Дин осматривает тела не переживших ужин гурманов. От увиденного, если честно, тошнит. Если честно, весь этот день ему как-то сильно не очень. — Ну все, — лучезарно, но при этом резиново, что ли, улыбается Сэм, разворачивает к себе экран ноутбука. — Главное мы проверили, ты можешь идти, я пока поищу подсказки в Сети. — Что, прости? — это даже не немного обидно. Младший брат буквально выставляет из номера прочь. Ночевать ему на улице, что ли? — Иди, выпускай Кракена. Увидимся утром, я все доделаю, — Сэм закатывает глаза, как будто брат издевается. Вот только тот и не думал... — Куда мне идти? — Дин, сегодня Валентинов день, твой любимый праздник. Как ты его называешь? Рождество свободного странника? — фыркает снисходительно Сэм. И Дину так хочется встряхнуть мелочь за шкирку, посмотреть, как лопнет воротник и рукав, как пуговицы с этой пижонской, совсем не измятой рубашки, посыплются на пол... Но вместо этого он шумно сбрасывает ноги со стола и идёт к холодильнику, открывает бутылочку темного пива, затылком чувствуя, как подозрительно сужаются немного раскосые рысьи глаза. — Ты не идёшь в бары, полные одиноких женщин? — изумляется Сэм. Так искренне, что Дин бы прямо сейчас рассмеялся, если не устал бы так сильно. Он невозможно, смертельно устал. — Нет, — одно короткое слово и вытаращенные встревоженные глаза брата в ответ. Сэмми. Сэмми, что же ты такой трудный? — Когда собака не ест, с ней что-то не так, — и эти брови домиком. Боже. — Я отметил твою снисходительную заботу, о'кей? Все, давай теперь будем работать. И нет, третья бутылка пива не навредит. Как и четвертая, может быть, и шестая. Собака не ест, когда с ней что-то не так. Или когда устала питаться одним суррогатом. Они расходятся по кроватям, когда за затянутыми серыми тряпками окнами начинает светать. В глаза будто насыпали по пуду песка, и Дин вырубается сразу. А будит его (кажется, не прошло и пары минут) настойчивый звонок телефона. За ночь — ещё пара трупов. Влюбленных. Сэм, чертыхаясь и спотыкаясь одновременно, тащится в душ. Дин пытается отыскать носки под кроватью, и куда-то некстати подевались штаны. В приоткрывшейся двери (запоры в мотеле ни к черту) мелькает скрытый паром силуэт брата, немедленно становится жарко, и струйка пота бежит по виску. Ему бы тоже прямо в душ ледяной. Вот прямо сейчас. Но не вместе, конечно. Вместо этого Дин позорно сбегает к машине, наспех сполоснувшись в крошечной раковине в кухне и используя палец вместо зубной щетки. Ладно уж, не впервой. Кстати, судя по положению солнца не небе, часа четыре им все же придавить удалось. * В морге на удивление тихо и довольно прохладно. Почему-то боль, пульсирующая в висках всю дорогу сюда, особенно усиливающаяся под пристальным взглядом брата, начинает чуть утихать. Патологоанатом с лукавым смешком оставляет в их полное распоряжение останки несчастных (или слишком счастливых?) влюбленных, расфасованные по контейнерам, склянкам и упрятанные в холодильник, точно чей-то обед. Сэм методично разматывает плетёнки кишок, пытаясь рассмотреть аномалию. Дин подвигает к себе коробку с мертвым сердцем. Предсердия, желудочки, клапаны... Можно представить, как ещё этой ночью оно сжималось в чьей-то груди, возможно, болело... — Будь моим Валентином, — кривляется он, подсовывая под нос брата контейнер, как гигантскую Валентинку. Признание в том, что Дин никогда не озвучит, не посмеет, не сможет. Хотя бы вот так. Только раз. Ты просто будь, ладно, Сэмми? Лишь будь... Брат предсказуемо закатывает глаза на дурачество брата. Но хмурится вдруг. Придвигает к себе. Решил вроде как согласиться? Ха-ха. Остроумно. — Смотри, тут какие-то знаки. Похоже на енохианский. Кас мог бы точнее сказать... Дин успевает набрать номер ангела. — Так и есть, — через мгновение склоняется тот над останками, ведёт пальцем по символу. — Знак принадлежности, полного единения. Такими отмечены лишь сердца родственных душ. — Хочешь сказать, писанина, как та, которой разукрашены наши ребра? — хмурится Дин, пытаясь сообразить. — Нет, что ты, — искренне и как-то очень по детски удивляется ангел. — На ваших рёбрах — защитные знаки, а эти — на ваших сердцах, совершенно иное. — Постой, — Сэм почему-то сильно потеет и дёргает узел галстука, даже забыв взять перчатки, в которых... эм... Улики только что изучал. — У нас с Дином? Такие же? Как будто мы с ним?.. — И сильно краснеет, не в силах продолжить. — Вы — родственные души, это все знают. А ты разве нет? — распахивает небесный чудак свои голубые глаза и переводит взгляд с одного на другого. — Это не относится к делу! — даже для себя неожиданно рявкает Дин и захлопывает несчастный контейнер так, что крышка лопается посередине. — Их оставляет какой-нибудь ангел любви? — Купидон, — кивает Кас. — Ну, херувим, это ангел третьего класса. — То есть, летающий карапуз с луком в подгузнике? — таращится старший Винчестер, изо всех сил пытаясь не оглянуться на брата, не прочитать у него что-то в лице. Недоумение, брезгливость, может быть, страх. Отвращение. Все это... — У них нет недержания, — лопочет между тем Кастиэль. И да, кажется, смена дурацкой темы вполне удается. Вот только Сэм... Хотя, к черту. Брат все благополучно забудет, когда они разберутся тут с херувимом. Хоть с Эросом, вообще все равно. * Купидон оказывается не при делах. Они понимают это практически сразу после того, как встречают любящего обнимашки обидчивого голого мужика, а ангел Господний начинает сотнями жрать бургеры с говяжьей котлетой, объясняя это любовью сосуда к красному мясу, перед которой не получается устоять. — Я так голоден. Голод. Конечно. Ещё один из Всадников Апокалипсиса, которого им надлежит одолеть. Потому что, ну а кому ж больше? — А ты чего жаждешь, Дин? — если бы когда-то Дину сказали, что этот ангел может быть таким любопытным... — Что? — Ну, медленно, но верно все в этом городе становятся жертвой Голода, только на тебя он до сих пор не подействовал. Дин отводит глаза. — Когда я хочу пить, я пью. Если хочу секса, я иду и беру. Захочу — получу бутерброд или драку. — То есть, ты просто уравновешенный? — Это до такой степени смехотворно, что даже расхохотаться толком не выйдет. Он что, серьезно? Вообще никак не поймет? — Боже, нет. Я просто сыт, — в конце концов после затянувшейся паузы отвечает Винчестер. Сыт. Или так привык голодать, что даже не чувствую, будто что-нибудь изменилось. Сэм за закрытой дверью в мотеле так близко. Сэм у него за спиной, наручниками прикованный к трубам, чтобы уберечь его от проснувшейся жажды. Сэм так жалобно, так тихо зовёт. Дин сжимает зубы и жмурится. Это недолго. Я быстро исправлю все, Сэм. Потерпи. * Он не успевает, конечно. Все опять идёт через жопу. Фирменный стиль Винчестеров, пора бы, нахрен, привыкнуть. — Ты не задавался вопросом, почему ты не подвержен моему влиянию? — скрипит отвратительный, мерзкий, воняющий гнилью и болотом старик в инвалидной коляске. Хотелось бы верить, что это всё благодаря несгибаемой воле, вот только Всадник знает, наверное, точный ответ. — У тебя внутри лишь беспросветная тьма. Там пустота, Дин. И ты не можешь ничем ее заполнить, ни едой, ни выпивкой. Ни даже сексом. Потому что ничто и никто не заменят того одного, кто нужен больше, чем воздух. — Пошёл ты в жопу, — цедит сквозь зубы, слыша пока ещё слабый шорох у себя за спиной, но уже понимая. Нет, Сэмми. — Можешь сколько угодно острить, врать брату и себе, но меня не обманешь. Я вижу тебя насквозь, Дин. Я прекрасно вижу, что ты сломлен... потерял надежду. Ты понимаешь, что тебе не победить, но все равно рвешься в бой. Продолжаешь барахтаться по инерции. Ты не голоден, Дин, потому что внутри ты уже мёртв. Потому что ты без него умираешь. — Отойди от него, — гремит грозный голос Сэма Винчестера, он сжимает кулак, скручивая поглощённых Всадником демонов в толстый жгут, и дёргает, разрывая. Голод, согнувшись в своей коляске, хрипит. Минуту, вторую, третью. Когда он испускает дух, уронив голову на грудь и запутавшись руками в спицах колес, наваждение, кажется, всех отпускает. Даже Кас в углу заваленной трупами разгромленной кафешки прекращает жевать и моргает. — Дин, прости, — у Сэма глаза, полные слез. Такие яркие, что смотреть очень больно. Вот только Дин не моргает и не жмурится. Смотрит. У Дина, как и этим утром, как и вчера, как неделю, месяц, годы назад в груди тянет и ломит. Это голод и жажда. Потребность, что всегда вместе с ним. — Порядок, мелкий. Мы снова справимся с этим, — стирает пальцем следы чужой крови с подбородка, щеки и губы. Вздрагивает, когда губы брата жмутся к ладони, целуют запястье. — Я... Дин... Совсем не знаю, что происходит. Он мертв, а оно не прошло, — Сэм всхлипывает и дрожит. От страха Дина прошибает ознобом, и он прижимает брата к себе, не думая, что делает, целует краешек губ, подбородок. — Жажда? — Да, но не демонской крови. Не крови. За их спинами без единого звука тает в воздухе Кастиэль. Потому что когда истинные души находят дорогу друг к другу, даже ангелам Господа не стоит мешать тому, что грядет. Особенно им.