За кадром

Дин точно знает, что работа руками — это то, что позволит ему в эти дни отключить голову и окончательно не свихнуться. Не съесть себя поедом из-за того, на что он никак не мог повлиять. Абсолютно не мог. Совершенно. Сэм, как и Бобби, на заднем дворе которого Дин четвертые сутки прячется среди карбюраторов, ржавых остовов кузовов и моторов, твердят ему об этом изо дня в день сутками напролет. Только вот у него ни хрена не получается верить. Именно поэтому Дин, всю ночь проворочавшись без сна на продавленном старом диване, встает, когда за окнами только-только начинает брезжить рассвет. Босиком шлепает в крошечную ванну, стараясь не наступить на скрипучую половицу и дать младшему брату подольше поспать. Потом долго плещет в лицо холодной водой, прогоняя призрак не пришедшего сна, чистит зубы, не глядя в отражение в стеклянной мутной дверце напротив. Вниз по лестнице (так же не забывая про скрип восьмой и четвертой ступеней) в кухню, где на столе дожидается подсохшая с вечера пицца. Вчера кусок в горло не лез, а сейчас в животе мерзко тянет и громко урчит. Он жует, не чувствуя вкуса. Механически пополняя запасы топлива для организма. И только. Дин точно знает, что съедет с катушек, сорвется, если останется в доме с Сэмом и Бобби — копаться во всех этих книгах, искать зацепки в написанных кем-то давным-давно закорючках, по крупицам отслеживать приметы в Сети. Его брат с этим справится лучше. Дин забирается под днище раскуроченной в аварии Детки. Здесь пахнет мазутом, раскаленным металлом, машинным маслом, бензином и пылью. Пыль забивается под веки, лезет в нос и скрипит на зубах. Пыль покрывает его микроскопическим слоем второй кожи. Дин прикручивает, примеряет, стягивает и крутит опять. Дин грустно ведет рукой по искорёженному корпусу и шепчет: "Еще чуть-чуть потерпи. Скоро будешь, как новенькая, малышка". Когда солнце поднимается в зенит, и пот заливает глаза, от него щиплет губы и скользят пальцы, а в пересохшем горле — натуральная Атакама, из дома появляется Сэм с парой бутылок холодного пива, свежей водой и тарелкой бургеров с жирным беконом. По пятнам на узковатой в плечах фланелевой рубашке можно понять, что готовил Сэм сам, а не сгонял на одной из развалюх Бобби до ближайшего бара. Дин тронут, наверное. Но разговаривать сил все еще нет, как и поднять голову, чтобы посмотреть в лицо брату, который из-за него лишился отца. Стал сиротой. Поэтому Дин стучит железным ключом в три раза интенсивней и громче, чем надо, имитирует бурную деятельность. Сэм мнется рядом пару минут. Потом, кивнув сокрушенно, оставляет ношу на багажнике Детки и уходит, скорбно шаркая подошвами сношенных кед. Дин выбирается через пару минут, утирает лицо подвернувшейся под руку тряпкой. Долго пьет, запрокидывая голову в высокое небо. Такое яркое, что можно ослепнуть, если смотреть туда, не моргая. Вспоминая все, что привело его в эту точку пространства и времени. Бургеры пахнут одуряюще вкусно, вот только комок тошноты, залепивший гортань, шевелится. Один кусочек, и он факт проблюется. Дин с сожалением убирает обед дальше в тень — Сэм ведь старался, негоже, если все это протухнет. И возвращается на свой пост. Чинить, латать и стучать. Подбирать запчасти и смазывать маслом. Какие-то детали править кувалдой. Резать нечаянно пальцы. Шипеть, посасывая саднящую ранку. И слушать — час за часом — блаженную тишину, раскрывающуюся в голове и укрывающую от шквала жрущих поедом мыслей. "Ты, Дин Винчестер. Это всегда был ты". Тишина не рождается ниоткуда. Тишина приходит, когда вокруг слишком громко. Когда предательские мысли, не выдержав гвалта, становятся бледной тенью, невесомым налетом из тлена и ржи. И даже ненависть к себе — обжигающе-едкая, колючая, злая — на время куда-то уходит. Тишину помогают призвать стук монтировки и шум качающего воздух насоса. Звон, с которым металл встречает металл. Даже шелест рыжей пыли, что давно прочно въелась под кожу. А еще монотонные, отточенные до рефлекса действия пальцев — здесь ослабить, там прикрутить, тут впаять, здесь ослабить... То, что Дин умеет лучше всего. Хоть на это пока что годится. В этих широтах в это время года темнеть начинает ближе к восьми. Дин, все еще под машиной, закрывает глаза. Он впитывает всем усталым, потным телом прохладу. Он слушает мерный стрекот цикад, выбирающихся с наступлением ночи наружу. Слышит рев проносящихся по ближайшей автостраде машин. Он опускает руку с зажатым в ней тяжелым ключом. Дышит ночью и пришедшим покоем. — Дин, ты устал. Пойдем спать? — просит вернувшийся Сэм и тянет брату руку с надеждой. Дин касается мягкой, теплой кожи, переплетает их пальцы в замок. Сэм выдыхает, когда брат поднимается на ноги и берет у него очередную бутылку воды. — Спасибо, Сэмми. То, что надо, мужик. И послушно идет за братом вглубь дома, подозревая, что там его заставят помыться и немного поесть. А после уложат на тот самый диван, в котором врезающиеся в спину пружины — как испытание из ада, но места хватает как раз двоих. И это гарантия, что не вернутся кошмары, если в этот раз все же удастся заснуть. Хотя бы на пару часов. Рядом с Сэмом.