За кадром

Без Дина в бункере пусто и мертво. Без Дина здесь сыро и пахнет тленом, прелыми листьями. Задавленными Чудом мышами. Без Дина здесь слишком тихо. Никто не горланит во все горло Led Zeppelin в душе. Не вламывается в полдень на кухню с требованием подать ему завтрак. Не сваливает в ванной грудой одежду, после охоты перемазанную слизью и эктоплазмой. Не переворачивает нахрен комод в поисках чистой пары носков. Не прижимается ночью сзади горячий. Не выцеловывает дорожку у него на спине. Не опрокидывает на стол с картой мира в командном центре, прижимая сверху собой. Не лезет под футболку руками, когда Сэм готовит блинчики или жарит бекон. Сэм бродит по бункеру неприкаянным призраком. Снаружи похолодало, а он так и не удосужился включить отопление. Поэтому дыхание изо рта вырывается облачком пара. Как будто в бункере — призрак. А, может быть, призрак — это он сам? Сэм натягивает на пальцы рукава растянутой толстовки старшего брата. Дышит на пальцы и прячет в карманы. Там обнаруживается зажигалка. Та самая, которой Дин столько раз... В горле комом — непрошенные бессильные слезы. Чудо тычется холодным влажным носом в колени и тихо скулит. — Ты, наверное, голодный? — Сэм вспоминает, что не кормил пса со вчерашнего утра. Рассеянно треплет рукой меж ушей. Тот осторожно виляет хвостом. — Ладно. Пошли отыщем, что ли, консервы. В кладовой их было полно. Он за продуктами не выбирался практически месяц. Не подходил к плите, не варил горький кофе и тостер не включал. Ни разу с того проклятого утра, когда Дин обжегся о тост, а после они рванули на ежегодный фестиваль пирогов и нарвались на гнездо вампиров в Акроне, штат Огайо. Незаконченное дело отца еще из 1986-го. Они были обязаны поставить точку и спасти тех детей. Они обязаны были уничтожить проклятую нечисть. — Кому обязаны, Дин? Чудо коротко тявкает, напоминая про обещанный ужин. — Ты прав, мохнатый. Пошли. Ты не виноват в том, что все вот так получилось. Сэм чешет запястье, еще не привыкшее к часам старшего брата. Дин носил их всю жизнь, не снимая. Теперь его часы носит Сэм. Так он немножечко ближе к брату. Самую каплю, но все же. В кухне разогревает для пса бобы с мясом. Тот жадно накидывается на еду. Сэм вспоминает, как собаку баловал Дин, отдавал самые вкусные куски, а после позволял облизать свою тарелку тайком, не зная, что Сэм, конечно же, видит. Думал, брат будет ворчать. А брат был так рад, что Дин обрел четвероногого друга. Такой парадокс — ведь это Сэм мечтал завести себе пса и гулять с ним, разучивать команды, чесать его между ушей. Старший брат подтрунивал над этим желанием и ворчал про блохи и шерсть, которая непременно будет лезть в нос и попадать в его пиво, ее клочками придется выуживать из пирога. Чудо вылизывает миску досуха. Садится на задние лапы. Не моргает, чуть склонив набок башку. Укоризненно, с безмолвным упреком. — Дружище, прости. Я тебя что-то забросил. Утром съездим с тобой в супермаркет и купим нормальной еды. Да и вообще, — озирается в заброшенной кухне. Весь бункер покрыт слоем пыли и грязи. Здесь будто месяц назад бездомные нашли пристанище от непогоды, а после ушли — оставив после себя нехилый разгром. — Наверное, надо сделать уборку. Дин ведь всегда говорил — это дом. Дин Винчестер, у которого прежде не было своей комнаты или угла, который он мог бы с чистой совестью назвать только своим. Куда возвращался бы снова и снова. После охоты и любого тяжелого дня. К брату, к собаке. Домой. "Мой дом — там, где ты". Это всегда было правдой. Как и то, что без Дина жить не то чтобы не хотелось. Вообще не моглось. — Дин оторвет мне голову, когда поправится. За весь этот ужас. И у тебя через шкуру вон ребра торчат. Чудо тявкает снова и тащит в зубах поводок. Наверное, на прогулку его зазывает. Ведь раньше они, бывало, гуляли втроем у пруда. Покупали мороженое или пиво. Кормили уток. Как нормальные люди, что живут свою нормальную, скучную жизнь. — Ладно, давай съездим сейчас. А завтра отмоем Детку, заправим. И в бункере наведем чистоту, будешь мне помогать. Погоди, я возьму телефон. А тот как будто бы ждал сигнала. Немедленно начинает звонить. Сэм, отвыкший от любых шумных звуков, вздрагивает. На номер смотрит с опаской и принимает звонок. — Да. Это Сэм Винчестер. Ближайший родственник. Брат. Нет, больше совсем никого... Не томите. Ему стало хуже? — Пальцы... пальцы дрожат, а в груди так сжимает. Он ждал этого звонка и боялся. Боялся услышать, что Дин, проведший в коме два месяца, уже не очнется, что брат тихонько ушел, чтобы ждать его с другой стороны. "Обещай, что не будешь меня возвращать. Это ни разу не кончалось нормально". Сэм первые недели сидел неотрывно с Дином в палате. Держал его руку и говорил-говорил-говорил. О том, что любит его, как никого в этом мире. О том, что не справится без него. Не будет даже пытаться. Да, в том амбаре, когда Дин умирал, пронзенный арматурой, как жук — тонкой булавкой, Сэм обещал, что справится, что все хорошо. И в ответ на: "Я люблю тебя, маленький брат", он так горько заплакал. Он, для которого никогда не было никого, кто был бы нужней и дороже. Всю его жизнь рядом был Дин. Только Дин. Все остальное всегда было — вторичным. И весь мир мог бы отправиться в Ад, лишь бы брат его был жив, был в порядке. Сэм обещал, но успел тогда набрать номер службы спасения. Получается, продлил агонию и ему, и себе? Получается, зря послушался докторов, что выдворили его из больницы, заявив, что он мешает лечению, что ему обязательно позвонят? Дин — на больничной кровати, так и не пришедший в себя, шагнул за черту, когда рядом даже не было брата? Опускается на грязный пол, потому что ноги не держат. — ...сэр? Вы меня слышите, сэр? — Дин? Он умер? Голос не слушается. Чудо начинает горестно выть, заживо выдирая из Сэма последние нервы. — Ох, что вы... Напротив. Ваш брат... он вышел из комы. Он еще очень слаб, и мы держим его на снотворном. Нам показалось правильным, если он проснется рядом с тем, кому дорог. Как скоро вы?.. — Буду через двадцать минут. Этого должно хватить на дорогу, если срезать пару углов и наплевать на дорожные знаки и светофоры. * В палате стерильно чисто, и Сэм морщится, понимая, что сам покрыт коркой грязи, воняет потом и бог весть какой дрянью еще. Дин на кровати бледный и похудевший фунтов на тридцать, опутанный проводами, с синяками, залегшими так глубоко. Ровно дышит. Уже без помощи аппарата. Сэм опускается рядом с ним. Рукой сжимает ладонь. Россыпь крошечных веснушек на носу и щеках хочется целовать, встав перед ним на колени. Примерно через четверть часа пушистые ресницы вздрагивают. Мутный, совершенно расфокусированный взгляд. Дин хрипит: — Сэмми... Ч-что?.. Что приключилось? Просто я опять не послушался и не дал тебе умереть. Просто твое такое трепетное прощание. Братец, это настоящий фальстарт. Потому что мы будем жить долго и счастливо. И умрем, конечно, однажды. Только вот не сейчас. В один день. — Все в порядке, Дин. Теперь все в полном порядке. Хочешь пить? — Да... Оч-чень хочу. Его предупредили, что воду надо давать осторожно, крошечными порциями. Подносит чашку к губам. С таким специальным носиком, чтоб не разлить. Дин пьет с наслаждением. Сухие, растрескавшиеся, белые губы блестят от воды. — Много нельзя, а то станет плохо. — Как скаж-жешь. — Прикрывает глаза. У него пока мало сил, и говорить — очень сложно. — Ты об-бещ-щал, что не будешь... ... опять возвращать. Сэм жарко кивает и, стоя перед ним на коленях, прижимает руку брата к лицу. Ладонь намокает. — Мне не пришлось. Потому что ты остался в живых. Просто выздоровление... заняло много времени. Я... ничего не нарушил. Дин улыбается вымученно краешком губ. — Плут. Но з-знаешь, С-сэмми, я тоже бы... ...сделал все, чтобы не остаться одному, без тебя. Чтобы вернуть. — Знаю, Дин, помолчи. Нужно беречь твои силы. Поспи. Я буду здесь. Буду рядом с тобой. Дома в бункере — хаос и пустой холодильник, голодный и нечесаный пес. Ему придется, конечно же, отлучиться, чтобы привести дома все в божеский вид, чтобы не стыдно было привозить туда брата, а то будет шпынять же до конца их дней. Все это — потом. Потом, когда Сэм сможет хоть на миг оторваться от Дина и поверить, что в этот раз опять будет все хорошо. У них будет все время этого мира. У них будут они.