За кадром

— Я два года тебя ни о чем не просил. — И я согласился помочь. Но в понедельник я должен вернуться. — Конечно. Собеседование. Колледж. Мой Сэмми — юрист. Ну кто бы подумал? Только знаешь, все это не отменит того, кто ты есть! Яд из Дина сочится насмешкой и злыми словами. Яд — это пластырь, который так нужен ему, чтобы не распасться на части. Прямо здесь, в забытом богом и чертом округе Невада, на пустынном мосту, где проклятый призрак охотится на мужиков. — Станешь адвокатом и женишься на Джессике? — Да. А почему нет? У него перед глазами подружка брата в короткой футболке, обтягивающей высокую грудь. Девчонка с копной светлых кудряшек и такой, блять, заботой во взгляде. Хорошая, милая Джесс. Идеальная пара для Сэма. Пальцы складываются в кулак. — Она знает о тебе? Твоя сладкая девочка. Знает, чем ты занимался? — Нет. И никогда не узнает. "Что это, братишка, мольба? Ты в самом деле подумал, что я мог бы ворваться в твою жизнь и испортить?" В жизнь, куда сам же его... конечно, не отпустил. Но и не преследовал. Терпел, стиснув зубы. — Поздравляю, малыш. Ты можешь, конечно, продолжать прятать голову в песок, но мы оба знаем, кто ты на самом деле. Мы знаем, в чем твоя жизнь. Знаем, что ты так любишь. — Да что ты! И что же, позволь мне спросить? — Не помнишь, значит? Или делаешь вид? Так просто прикинуться, правда ведь, Сэмми? Притвориться, что ты — не один из нас, не охотник. И вычеркнуть... все остальное. Легче легкого, Сэм! Срывается голос. От ярости кончики пальцев дрожат, и пелена, что падает на глаза, она — ярко-красная, она давит и душит. Она как разбитое стекло в ванной мотеля. Того, где они провели последнюю ночь, а наутро Дин проснулся один в пустой комнате и сразу все понял. Что Сэмми уехал. Что Сэм оставил его. Он бил кулаком по стеклу снова и снова, и кровь текла на осколки, на рваные раны, на кран. Он бил ожесточенно и молча, и звука тогда не издал. Он так хотел бы разрезать себя на кусочки и упаковать в какой-нибудь ящик. До лучших времен. Запихать в морозильник, чтоб остудить, чтобы так не болело. "Ты бросил меня", — ни разу ему не сказал. Звонил с левых, не засвеченных номеров и молчал. Сэмми вздыхал в трубку и слушал. Ни разу первым не нажал на отбой. Сэмми знал. Но Сэмми... к нему не вернулся. — Неправда. И это — не моя жизнь. Здесь темно, и свет от далёких фонарей на шоссе рваными вспышками слепит глаза. И Дина шатает, а еще так сильно тошнит. Так тошнило через неделю после того, как Сэм сбежал в Стэнфорд. Отец, прибежавший на грохот расколотого телевизора, молча кивнул и перевязал старшему сыну руки, разбитые в мясо. После этого Дин держался два дня. Пока не свалил куда-то в Айову. Он пил двое суток и еще одну ночь, а потом свалился без сил и памяти, надеясь смутно, что не очнется. Очнулся. С памятью и такой же вот тошнотой, выворачивающей все нутро наизнанку и лишавшей последнего желания жить. Тогда жить ему, правда, особо и не хотелось. Сейчас Сэм шипит ему прямо в лицо и твердит что-то про вендетту отца, про мать, которую и не вспомнил бы даже, если б не фото и не рассказы, как из детского сборника сказок. Сэм уверяет, что маму им уже не вернуть. Сэм говорит, что месть уже не имеет значения. Дин ворот его куртки в охапку сгребает и швыряет к перилам моста. "А давай сейчас вниз? Прямо в воду, на камни? Ты и я. Вдвоем, навсегда. И никто никогда нас уже не разлучит. Ни демоны, призраки, ни особые методы воспитания отца, ни твоя тяга к учебе. Ни умница Джессика, с которой ты, конечно бы, завел лучшую в мире семью, собаку и ватагу детишек. Давай это сделаем, Сэмми?" Сэм дышит, точно бежал затянувшийся спринт. У Сэма глаза глубокие и шальные. Больные. В них — отражение глупых, мерцающих звезд, в них — фонари, в них — все те их бессонные ночи, что были. Конечно же были, как бы память он о них ни травил. Ни выжигал из себя поцелуями Джессики, заумными лекциями профессоров, болтовней с дружками в студенческом баре за пивом. Они были. Они никогда не уйдут. Дин прикладывает его головой об опору. У него в горле до сих пор клокочет тот страх, что накрыл на крыльце перед общежитием брата. Вот сейчас он равнодушно пошлет и укажет на дверь. Вот сейчас он велит ему... навсегда убираться. И скажет, что эта жизнь — не его. Впрочем... он ведь сказал. Сэмми шепчет: — Ненавижу все это. Это блеск от каких-то сигнальных огней, это отблеск от фар их машины. Это никак не могли бы быть слезы. Сэму ведь все равно. Он отправился в эту дорогу на поиски пропавшего снова отца из мифического, не до конца забытого чувства долга к семье, которая, видимо, и семьей-то ему не была. Дин слышит, как под ребрами громко трескается его обледеневшее сердце. Покрывшееся корочкой льда, укрепленное мраморной крошкой и пылью всех тех дорог, что он проехал. Один. — Я знаю, — так тускло. Куда, мать его, делся весь свет? Пусть и ночь. И женщина в белом бродит где-то тут по дороге. "Иди сюда, тварь, разорви меня на куски и утащи уже за собой в преисподнюю". — Ненавижу, — повторяет брат опять и опять. Этим словом бьет больней, чем руками. А ведь Сэм, его Сэмми... боец. Дин учил его с самого детства — на поражение. Так, чтобы недруг просто не встал. Дин учил и заботился. Он ведь правда пытался. Вот только не вышло. — Ненавижу, пойми. — Сэм трясет его за воротник отцовой кожаной куртки, и Дин закрывает глаза. Вот и все. Все сказано, и поставлена точка. Сэм уедет, не останется с ним. Сэм видеть его больше не может. А Дин... не придумает, как ему дальше жить. В мире, где рядом нет его Сэмми. — Ненавижу. Я уехал, пойми. — Понимаю. В его руках он — тряпичная кукла. — Да я же все вижу. Я уехал. Пытался найти себя, свое место, предназначение в этом мире. Два года, Дин... а ты мне раз в неделю звонил и глубже топил меня в этом болоте. — Я слова тебе не сказал, — защищаясь, наверное. По инерции. Просто, чтобы что-то сказать. Сэм трясет головой. Шелковистые пряди закрывают глаза. Он так любит... любил их касаться руками, отводить, чтобы видеть выражение лица. Все желание и томление, и тревогу, и беспредельную нежность. — Тебе и не надо было, я слышал, как ты стоишь где-то, пальцы сжав в кулаки. Слышал, как дышишь. Вспоминал. Как разматывал киноленту. Дин, я ведь ничего не забыл из того, что хотел бы... или думал, что так было правильно. Черт, я сбиваюсь. Ненавижу быть зависимым от тебя, но не могу... — Ч-чего ты не можешь? — Вычеркнуть и отказаться. Брат роняет горько: — Ты же уехал. — Но не забыл. И... не отказываюсь от того, что... было когда-то. Когда он первым целует его, Дин понимает — не только было, но будет. Сегодня, через месяц и год, через года. Это будет всегда. Их особая связь, которую никто никогда не разрушит. "Я люблю тебя, Сэм", — скажет, но не сейчас. Только лишь когда на то придет время. — Ненавижу, — вкус кукурузного хлеба на губах и мокрая соль. — В следующий раз я дам тебе в морду. Интересно, за что? — Как скажешь, ковбой. "Можешь дать десять раз. Лишь бы этот следующий раз наступил". И он, конечно, наступит. Уже очень скоро, в Калифорнии, а потом в Колорадо. После их ждет Висконсин, Огайо, Айова, Канзас, Иллинойс. Все штаты этой страны, все города, все дороги лежат перед ними.